– Какого черта ты не рассказал мне, что они так и не нашли тела Илайджи Дентмана?

У Адама был выходной, и мы сидели за барной стойкой «Текилового пересмешника», прихлебывая пиво. «Смешник», как его называли постоянные клиенты, представлял собой темный сельский бар с закопченными кирпичными стенами и кошмарными пузырившимися половицами. Рассохшаяся барная доска на стене, россыпь круглых столиков, старый музыкальный автомат, собиравший пыль у туалета. Голые потолочные балки, почерневшие и ненадежные, рассказывали о готовке на жире, чудовищным образом вышедшей из-под контроля. У бара были свои призраки и свои тени, и он ничем не отличался от подобных заведений по всей Америке.

Разве что стеной, представлявшей собой не закопченные кирпичи, но множество полок красного дерева, на которых стояли сотни, если не тысячи книг в кожаных переплетах.

Их корешки потрескались и расслоились, выдавленные на обложках названия стали нечитаемы. Книги были везде – занимали каждый дюйм полок, тянувшихся вдоль стены. Одни лежали горизонтально, другие торчали вертикально, вбитые между томами с такой силой, что достать их было не проще, чем вытащить гвоздь из доски голыми руками. Копии иллюстраций блейковских «Песен невинности и опыта» висели на стенах в рамках. Цвета рисунков за стеклом были яркими и чистыми и совсем не подходили грязному деревенскому бару.

– О чем ты? – спросил Адам. – Я рассказал тебе все.

– Нет. Ты говорил, что он утонул. Но не сказал, что тела так и не нашли.

Он стряхнул пенную шапку со своего пива одним пальцем и уныло подтвердил:

– Ну да. Мы его не нашли.

– Как такое возможно? Озеро ведь без притоков.

– Оно очень большое и глубокое, – вздохнул Адам и потер лицо. – Никто не видел, как мальчик упал, а значит, мы не знали точного времени смерти. Все, что у нас было, – утверждение Нэнси Штейн. Она слышала крик за пару часов до начала поисков. Ты знаешь, что происходит с телом, которое провело под водой часа два?

– Эй… – Я поднял руки, словно сдаваясь. – Я не критикую работу полиции.

Глаза брата сузились.

– А как ты узнал об этом? Расспрашивал местных?

– Сходил в библиотеку и пролистал старые газеты.

– Зачем?

Я попытался ответить непринужденно. Не хотел, чтобы он знал: я пишу об этом книгу.

– Из любопытства, наверное.

– Ага, конечно. – По его тону было ясно: он мне не поверил.

– Где ты был в тот день? Участвовал в поиске?

– Да.

– И как это было?

– Ужасно. Меня просто тошнило от всего этого! – Адам уперся ладонями в барную стойку. – Самые большие наши проблемы – это редкие случаи вандализма на Мэйн-стрит и бунтующие подростки, которые считают забавным принести на порог полицейского участка мусорный бак.

– То есть вы были не готовы расследовать то, что случилось с Илайджей?

– Мы хорошие копы, если ты клонишь к непрофессионализму. Знаем, как делать свою работу, и выполняем ее. – Он сосредоточенно смотрел в свой бокал. – Мы потеряли парня в Ираке. Он самовольно оставил часть – сказал, что ему нужно кое с кем встретиться… Черт.

Он уставился в сумрак бара.

– Мы хорошие полицейские, вот о чем я.

– Не сомневаюсь.

– Черт, – повторил он, прикончил пиво одним глотком и заказал еще бокал.

– Кто беседовал с Нэнси Штейн?

– Мой напарник, – проговорил Адам. – Дуглас Кордова. Ты видел его на рождественской вечеринке, помнишь?

В голове всплыл смутный образ: гигант с грудью как бочка и милым, почти детским лицом.

– Конечно, – ответил я. – А Дентманов не обвиняли?

– Официально – нет.

– Но у вас к ним были вопросы?

– Нет. Когда исчезает ребенок…

– …смотришь сперва на родителей, – закончил за него я. – В нашем случае – на мать и дядю.

– Такое случается: ищешь, ищешь и так и не находишь тела, – сказал Адам.

Я подумал: ага, если кто-то тонет в гребаном Атлантическом океане. У меня появилось твердое ощущение, что брат, пожалуй, пытается убедить в первую очередь себя.

– А что насчет детской? Той, что я нашел в подвале? Это же самая жуткая вещь, какую мне доводилось видеть!

– Да, – уклончиво ответил Адам. Он меня не слушал.

– Вероника Дентман специально оставила там вещи – спрятала, как грязную тайну.

– Ничего необычного, – сказал Адам.

– Детские книжки, бейсболки, вязаные перчатки, кроссовки, одежда, игрушки…

– Люди справляются со смертью как могут. Для Вероники Дентман это, возможно, был единственный путь все пережить – быстро убраться из города и оставить прошлое в прошлом.

– Думаю, это грубо и бесчувственно. Странно.

Адам застонал.

– А как же мама и папа?

Я отхлебнул пиво и спросил:

– А что с ними? Они скорбели, когда умер Кайл, но не стали стирать его из памяти. В доме все еще были его фотографии, его вещи. Им понадобился почти год, чтобы очистить его комнату, бога ради!

Со дна памяти поднялось яркое воспоминание, как я нашел игрушечные машинки под кроватью Кайла после его смерти. Пришлось несколько раз моргнуть и отхлебнуть еще пива, чтобы прочистить горло.

– Об этом я и говорю, – сказал Адам. – Все справляются как могут. Мама и папа действовали по-своему. Черт… может, я стал копом, потому что подсознательно хотел спасать беззащитных.

Я почувствовал, как он на меня смотрит, но не взглянул в ответ. Все еще думал о тех игрушечных машинках. Легче всего было пялиться в стакан.

– Ты написал о нем кучу книг, – наконец сказал Адам.

– Одну, – ответил я. – И только. Причем ее автор – Александр Шарп, а не я.

Отражение Адама в зеркале за барной стойкой ухмыльнулось. Он сжал мое плечо. Воздух потек из легких, словно я превратился в аккордеон.

– Братишка, мне ужасно неприятно это говорить, но ты написал четыре романа, и в каждом кто-то тонет, или едва не тонет, или из озера встает призрак. Хочешь сказать, что ты понятия не имел, что делал все это время?

Его слова меня потрясли. Мне это и в голову не приходило. Но когда я услышал, как он говорит правду, меня озарило, словно на горизонте взорвалась ядерная бомба. Теперь мне все стало ясно. Даже чертовы названия говорили лишь об одном, но это до сих пор от меня ускользало. «Океанский штиль», «Тихая река», «Бассейн утопленников» и «Вид на реку»… Не говоря о названии, которое я написал на первом листе рукописи, отправленной Холли перед отъездом из Лондона: «Кровавое озеро».

Черт, неужели всем, кроме меня, это было очевидно? Неужто я и правда словно ослеп? Я прикусил нижнюю губу и не стал говорить, что моя нынешняя работа – набросок истории об Илайдже Дентмане и об ужасной семье, жившей в доме до меня, – называется «Плывущая лестница».

– Ты хочешь сказать, что стал копом из-за трагедии с Кайлом? – спросил я, желая уйти от темы. Мой голос немного дрожал, но не думаю, что брат, выпивший вдвое больше меня, заметил это.

Адам вздернул одно плечо.

– Может быть. Не знаю. Странно было бы думать, что смерть Кайла не имеет к этому отношения. Все равно что сказать: на нас не влияют окружающие события и случаи. Наш младший братишка умер – конечно, это изменило нашу жизнь!

Мне хотелось спросить, просыпался ли он в поту, задыхаясь, чувствуя, как призрачные руки тянут его на дно – в речную могилу. Хотелось спросить, вскакивает ли он в постели посреди ночи, заслышав шаги в коридоре, затихающие, едва задержишь дыхание и прислушаешься, прислушаешься, прислушаешься. Такие кошмары мучили меня все детство… а потом появились вновь – вернулись, как старый призрак, чтобы сводить с ума. Я гадал, какие силы сокрыты в моем новом доме. Какие тени скользят по его коридорам?

При мысли об этом по спине у меня побежали мурашки.

– В любом случае, – продолжал Адам, – с точки зрения профессионала – то есть с моей точки зрения – ты слишком быстро сделал выводы насчет комнаты в твоем подвале.

– Да? И какие же?

– Для начала, ты предполагаешь, что это детская Илайджи, только потому, что нашел внутри кроватку и его вещи.

– И это плохое предположение?

– Не плохое, но не подкрепленное фактами. Нужно осмотреть все проулки, прежде чем делать вывод. Другой вариант: Вероника и дядя мальчика, Дэвид Дентман, перенесли все вниз уже после его смерти. Как мама и папа убрали вещи Кайла в гараж. – Он провел большим пальцем по краю своей пинты. – А у вас гаража нет.

– Вот дерьмо, – сказал я. Второй раз за пять минут Адам не напрягаясь пробивал дыры в моей картине мира. А ведь этот ублюдок выпил больше меня. – Наверное, ты прав. Я об этом не подумал.

В моем животе словно сдувался воздушный шарик. Восторг, который я почувствовал, описывая выдуманных Дентманов, почернел и съежился, и мне стало страшно, что туман творческого кризиса вернется и накроет город.

– И все же… – голос Адама оборвался.

– Что?

– Ну… – сказал он, все еще осторожный, даже под хмельком. – Даже если это не детская, остается один вопрос.

– Какой?

– Для чего изначально использовалась та комната?

Я задумался над этим. А может, и мы оба – ведь Адам молчал несколько долгих секунд.

– Мужики, – сказал Туи, проходя мимо бара и подмигивая, как заговорщик. – Все в порядке?

Я вскинул руку.

– Все путем, спасибо.

Позади нас в музыкальном автомате заиграл Джонни Кэш.

– Хочу кое в чем признаться, – сказал я после слишком длинной паузы. А потом рассказал Адаму, как после переезда в Лондон выкинул старые тетради с историями о Кайле. – Тогда я не знал, почему сделал это, но теперь, кажется, понимаю.

Я ждал от Адама каких-то слов или хотя бы вопроса о том, как я пришел к этому открытию, но он молчал. Пришлось мне откашляться и продолжить:

– Я чувствовал себя ужасно из-за того, что произошло между нами на маминых похоронах. Тогда я вел себя как засранец, ты и Бет не заслужили такого. Джоди тоже.

Не сводя глаз со своего пива, он буркнул:

– И ты не заслужил.

– Я выкинул тетради, надеясь, что все наконец забуду.

– Получилось?

Мое лицо покраснело, как раскаленный уголь. Я посмотрел в зеркало на стене бара, только чтобы убедиться, что от волос не исходят волны жара.

– Получилось? – повторил Адам.

– Как же трудно ответить…

– Почему?

– Потому что действительно получилось. Мне неприятно об этом говорить, но в Лондоне я почти не вспоминал о Кайле. Словно ничего не случилось. Я даже помню, как читал в газете о девочке, утонувшей в Хайгейтском пруду, и подумал: да, так же умер Кайл, я и забыл… – Я провел по глазам липкими от пива пальцами. – Боже, звучит ужасно.

– Ты просто пытаешься найти золотую середину, – сказал Адам, допивая пиво. – Не проклинай себя, не скорби, но и не забывай о случившемся.

Он посмотрел на часы.

– Пора по домам. Уже поздно.

Я едва не схватил его за запястье, едва не задал последний вопрос, крутившийся в голове уже много дней: Ты веришь в призраков? Но абсурдность невысказанных слов обрушилась на меня, как кувалда, и я решил оставить их при себе.

В конце концов, все знали, куда отправляются мертвые: в землю.

…Когда я вернулся, Джоди уже спала. В доме стоял ледяной холод. Я укрыл жену вторым одеялом и поцеловал в щеку. Она шевельнулась и что-то пробормотала. Ее рука выскользнула из-под одеяла и нашла мою. Сжала.

– Не хотел тебя будить, – прошептал я, садясь на край кровати.

– Хммм, – сонно выдохнула она. – Все в порядке. Ты идешь спать?

– Пока нет.

– Хочешь, расскажу кое-что забавное?

– Конечно, – сказал я все еще шепотом.

– Перед твоим приходом я встала, чтобы принять ванну.

– Да, – сказал я, гладя тыльную сторону ее ладони. – Это так непристойно.

– Я не о том, – сказала Джоди. – Слушай…

– Слушаю.

– Я пошла в ванную, включила свет и зажмурилась, потому что он был ярким, а я спросонья. Понимаешь?

– Да, – сказал я.

– Я зажмурилась, глянула в зеркало – и увидела отражение. Знаешь что? Это была не я… – Ее лицо на сугробе подушки казалось бледным, словно луна. – Угадай, в кого я превратилась?

– В кого?

– В тебя, – сказала Джоди. – Я превратилась в тебя. Пусть на секунду, но стала тобой.

Я наклонился и поцеловал ее в лоб. Она была такой теплой.

– Тебе приснилось, – сказал я.

– Нет, – ответила она. – Неправда. Я не спала. Как думаешь, что это значит?

– Не знаю, – сказал я, подтыкая ей одеяло.

Джоди перекатилась набок, и я заметил тень улыбки у нее на губах.

– Я тоже не знаю, – проговорила она, и ее веки опустились. – Думаю, в этом и есть красота тайны.

Я поцеловал ее в третий раз и выскользнул в коридор – проверить термостат. Он все еще показывал шестьдесят восемь градусов, хотя по ощущениям в спальне было не больше сорока пяти[12]. Я видел, что у меня изо рта выходит пар.

– Это чертовски странно.

Я заметил сияние в кабинете напротив спальни. Просунул голову внутрь и щелкнул выключателем. Джоди поставила свой стол у стены; на нем стоял монитор, испускавший волны аметистового сияния, доисторический принтер и стопка джазовых компакт-дисков. Всю стену над столом занимали дипломы, наградные листы в рамках, «Кто есть кто среди американских студентов», табличка «Выдающаяся женщина года» – прямиком из ее альма-матер. На полу маленьким городком возвышались стопки учебников по психологии и ксерокопий, таблиц и графиков, исчерканных разноцветными молниями ссылок. Я почувствовал себя настоящим преступником из-за того, что не помог Джоди с уборкой кабинета и она занималась этим сама.

Дрожа, я спустился вниз. Из-за нашей борьбы с вредной и ненадежной печью я приноровился колоть дрова на заднем дворе. Мы почти постоянно жгли их в камине гостиной. Я взял с парадного крыльца несколько новых поленьев и подкормил ими огонь.

Минут через пять он весело разгорелся. Я достал бутылку «Чивас» из нашего унылого маленького бара в коридоре и плеснул виски – на один палец – в граненый стакан. Сел на пол, прислонившись спиной к дивану, и стал наблюдать за игрой пламени в очаге. Виски обожгло пищевод и согрело ступни.

Я просидел у камина около часа, глядя, как огонь меркнет и постепенно угасает, и вспоминал разговор с Адамом в баре Туи. Мне удалось честно сказать ему, что я забыл о Кайле после переезда в Лондон, и признаться, как мне теперь стыдно за это. Я не врал. Но, вернувшись в Штаты, переехав в Уэстлейк, в этот старый дом с его шепотками, тайнами и холодными руками у меня на груди среди ночи, почувствовал, что прошлое возвращается. Если лондонская квартирка была убежищем, то теперь я словно барахтался в колодце, пытаясь удержать голову над водой. Меня пугало, что я не понимал, одержим ли воспоминаниями о Кайле. Казалось, что надо мной, как каменотес, трудилась какая-то сила – отщипывала по кусочку в надежде сломать.

Я подумал об Илайдже Дентмане – о том, что его тело так и не вытащили из безмолвной темной воды. Значит, он все еще там: белесый, раздутый труп с глазами, провалившимися внутрь черепа, объеденный рыбами. Внутренним взором я увидел почерневшие кончики пальцев, из которых лезут кости, и зеленые волосы, волнующиеся как водоросли на блестящем куполе черепа, погрузившемся в ил.

Проклятье, подумал я.

Встал и направился к бару. Поставил бутылку «Чивас» на место и повернулся к лестнице.

Что-то металлическое лязгнуло и загудело в глубине дома, словно кто-то специально ударил гаечным ключом по замерзшей трубе.

Я поднялся до середины лестницы; сердце бешено колотилось.

Раздался новый лязг – на этот раз пугающе громкий и исходивший из воздухоотвода. Следом послышался далекий свист, похожий на сирену приближавшейся пожарной машины. Звук медленно нарастал, пока не превратился в постоянное, ровное гудение.

Я прокрался по лестнице, встал на четвереньки в прихожей и приблизил лицо к вентиляционному отверстию в полу. Я не чувствовал поднимавшегося оттуда тепла, но звук был такой, точно печь только что включилась. Знакомое непрестанное гудение…

Оно звучало как голос.

Какая-то глубинная часть моей души, хранившая животные инстинкты, подняла тревогу. Я приложил ухо к вентиляционному отверстию и прислушался: смутное рииииии, и за ним – еле слышный шепот. Затем печь содрогнулась и вырубилась со звуком, напоминавшим угасающий смех в переполненной аудитории. Все еще прижимая ухо к металлической решетке, я не сознавал, что все это время не дышу. В следующую секунду – после глотка воздуха – мне померещилось, что на другой стороне вентиляционного отверстия тоже вздохнули.

Я вскочил на ноги. Сердце билось в груди, как дикий зверь в клетке.

Не прошло и десяти секунд, как я стоял на пороге подвала, вглядываясь в кромешную чернильную тьму, и потной ладонью сжимал дверную ручку.

– Ну хватит, – сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало грозно. – Это должно прекратиться.

Подождал пару мгновений, опасаясь некоего ответа из темноты – тихого шелеста или появления горящих глаз у подножия лестницы. Ничего не случилось.

Замерзший, я отправился спать.