Грек выглядел невзрачно: жидковатые, пепельного оттенка волосы на непропорционально маленькой голове, опухшее лицо. В кресле Гулиева он напоминал прислугу, решившую в отсутствие хозяина примерить на себя роль господина.

Не обращая на меня внимания, Грек прижимал трубку к уху и продолжал напряжённо слушать своего незримого собеседника.

– Ага… Нет, сказал же. Хорошо. Понял, – отрывисто отвечал он, забавно выпячивая губы.

Ожидая, пока он договорит, я переминался с ноги на ногу и разглядывал бывший кабинет Гулиева. Взгляд мой остановился на иконе, которую Гулиев держал на полке. Раньше она блестела и была покрыта кружевной салфеточкой. Сейчас на иконе покоился слой пыли, и я непроизвольно поднял руку, чтобы её протереть.

– Верующий, значит, – саркастически усмехнулся Грек. – А мне говорили, ясновидящий. Это разве друг с другом женится?

– Никакой я не ясновидящий.

– У нас болтают всякое…

– Про вас тоже многое болтают.

– Хорошее?

Я вспомнил, что Грек в девяностые ларьки крышевал и даже отсидел пару лет за какую-то мелочовку. Вряд ли это можно считать чем-то хорошим. Но промолчал. Всё-таки я хоть и Иван-дурак, но не до такой же степени.

– Ладно, не отвечай. Чего припёрся-то?

В этот раз я сам напросился на разговор к Греку, поэтому решил сразу начать с важного:

– Хотел, чтобы вы донесли до своих… покровителей, или как их правильно называть? Клиентов, вот. Пусть оставят Анжелу, девушку из торгового центра, в покое. Она вообще ничего не знает, диск всё это время был у меня. А потом его спёрли. Думаю, кто-то из людей Дьяченко. Они же и меня потом избили, чтобы молчал. Убить из-за брата, наверное, не решились…

– Убьёшь тебя с таким братом. Точнее, с его тестем, – ухмыльнулся Грек, но я проигнорировал его шутливый тон.

– Короче, я больше никогда об этой истории вспоминать не буду, но ни Анжела, ни Лена, которая со мной была, диск не брали и не видели даже.

Внезапно я замер, не договорив. И чуть позорно не стукнул себя по лбу. Ответ ведь всё это время был на поверхности. Торчал, как останки Мологи в засушливое лето. И надо же, я его не увидел.

– Это ваши люди диск увели? Точно! Лёвыч тогда искал его у меня, а потом подослал кого-то к Лене. Вас Полесов попросил или сами инициативу проявили?

Лицо Грека оставалось беспристрастным, но он всёже глубокомысленно «завернул»:

– Красота и молодость – ходовой товар. И пока на него есть купец, с наивными и не очень дурочками будет случаться всякое. А потому что слушать надо было мам, не шляться где попало и с кем попало. Береги честь смолоду. Я вот свою дочку даже в школу одну не отпускаю. Это такая вот суровая реальность. Нравится она нам или нет. Там, где замешаны большие деньги, всегда есть место подлости. А кто владеет информацией, правит всем.

– И миром? – усмехнулся я.

– Миром управляют умные. Главное, чтобы об этом никто не догадался. Пускай массы думают, что всё для них и про них.

– Может, попади диск в руки порядочных людей, этих сволочей с должностей поснимали бы. И поставили бы на их место нормальных людей.

– Сам-то в это веришь? Ну, в нормальных людей?

– Я – верю. Ладно, мне пора.

– Заходи ещё как-нибудь, пообщаемся, – помолчав, неопределённо предложил Грек.

– О чём? – не понял я, но сразу насторожился.

– О чём умные люди общаются?

– Понятия не имею, – брякнул я. Хватит, наобщался ещё весной. Меня не оставляла мысль, что тогда люди Гулиева погибли и по моей вине. Потому что я сунул нос куда не следует. Но если бы не сунул, люди продолжали бы гибнуть. И вот где здесь правда, где золотая середина? Разве можно найти правильный ответ, когда на кону человеческая жизнь?

А ещё я не мог не думать о том, что произошло между мной и Леной. Конечно, это изменило для меня всё, и я ждал, что после всего мы поговорим, решим, как быть дальше. Но в суете событий, последовавших за нашим приездом из Рыбинска, мы даже почти не виделись. От Вовки я узнал, что теперь с ней в гостинице живёт Стас, ждёт, пока она доделает все свои дела в Ярославле. Ей, наверное, было стыдно за эту слабость, а мне было стыдно, что я надумал себе всякого… Пора заканчивать с этой романтикой и становиться прежним собой: свободным от чувств, лёгким, слегка циничным.

И всё равно продолжал проигрывать в голове воспоминания о её мокрой, но тёплой коже, о сырых прядях волос на моём лице, о жадных отпечатках губ на её теле. Мне хотелось заново это прожить, чтобы не дать волшебству поблёкнуть, раствориться в водовороте памяти, когда пытаешься что-то вспомнить, но начинаешь сомневаться: это было на самом деле или когда-то приснилось?

В самом отвратительном настроении я брёл в сторону дома, но потом передумал и решил заглянуть в «Пенаты». Как-никак, сегодня был наш законный шахматный день с Гурамом.

Старик встретил меня благосклонно, словно ничего не было. Мы даже не заговаривали с ним про Мологу. Я знал наш негласный уговор: не обсуждать напрямую то, что происходит в городе. Официально Гурам давно отошёл от дел и делал вид, что ему всё это по барабану. Хотя я был уверен, что с властью так просто не расстаются.

В этот раз я играл в шахматы без удовольствия, а когда принесли чай, вдруг вспомнил:

– Мы с дедом в детстве часто играли. Я психовал, раскидывал фигуры, а дед всё пытался научить меня обдумывать ходы. Мне это казалось жутко скучным. Васька – тот да, он ходил на занятия по шахматам и всегда смотрел на доску как будто свысока. Предвидел все варианты событий.

– А ты из тех, кто играет наудачу, доверясь случаю, – задумчиво пробормотал Гурам.

– Как будто жду, что случайный ход принесёт случайную победу.

– И тебе часто везёт. Но везение – штука переменчивая. Если пешка не понимает, что она пешка, ферзём не станет.

– Это вы про шахматы?

– Это я про жизнь.