В феврале, когда парижане еще толпились в залах центра Помпиду, восхищаясь разнообразием и богатством того, что сделал Дали, и Гала, и Сальвадор подхватили жестокую простуду. Оба не могли встать с постели и прожили в St. Regis на месяц дольше обычного. Болезни у Дали никогда не затягивались надолго, и теперь он так разволновался и загрустил, что отказывался есть и сильно похудел, а когда все же начал поправляться, это было очень-очень медленно.
Он советовался с разными врачами, пригоршнями пил таблетки. То ли от какой-то из них, то ли от всех разом, то ли по другой причине у него стали трястись руки.
Он вообразил, что начинается болезнь Паркинсона, и перепугался, что не сможет больше рисовать. Гала, так и не оправившись до конца, все чаще задыхалась, страдала от головокружений и спутанности сознания. Артериосклероз, видимо, поразил кровеносные сосуды мозга. Начали проявляться первые признаки деменции[478].
В марте по предложению их хорошей знакомой Наниты Гала и Сальвадор сняли номер в дорогой частной клинике «Инкосол» на побережье Коста-дель-Соль, в Марбелье, где Нанита могла ежедневно их навещать. К середине апреля оба поправились настолько, что наняли частный самолет (правда, Дали перед полетом выпил успокоительное, чтобы не бояться) и перебрались в Порт-Льигат, где приходили в себя почти до конца года. Только в октябре Сальвадор позволил себе снова задуматься о живописи.
Лондонская ретроспектива Дали в галерее Tate оказалась такой популярной, что ее продлили еще на полтора месяца, но печальные, одинокие, раздраженные супруги Дали безвыездно проводили весну у себя в Порт-Льигате. И вдруг Гала позвонил Жан-Клод Верите, или граф Дюбарри: натурщицами для картин Дали служили модели из его агентства. Граф хорошо ладил с Гала, и, услышав его энергичное «У меня для вас пять миллионов!», она подумала, что Господь откликнулся на ее молитвы, и сразу же пригласила Дюбарри приехать.
Оказалось, что граф начал сотрудничать с теми людьми, с которыми раньше работали Питер Мур и Сальвадор. Среди них были печатник Гилберт Хеймон, французский галерист Жак Шарпантье и бизнесмен по имени Уильям Хеллендер. Хеймон был готов заплатить Гала почти миллион долларов в современных ценах за право напечатать репродукции сорока картин, а Шарпантье хотел купить права на воспроизведение в печати серии Дали под названием «Лошади», созданной в 1970-е годы. Сальвадор так ослабел, что не мог даже подписаться, и тогда договорились приравнять к подписи отпечаток его большого пальца, которым мог пользоваться только Хеймон.
Все это было скреплено кипой малопонятных и туманно сформулированных юридических документов. Гала, подписав их все от имени мужа, говорила потом, что думала, будто контракты лишь обозначали сумму, причитавшуюся ей, чтобы юридически закрепить разрешение Сальвадора, данное, например, музею Метрополитен, на выпуск ограниченного тиража репродукций, изготовленных Гилбертом Хеймоном, причем речь шла о конкретных принадлежавших им картинах. Видимо, она договаривалась обо всем сама, не советуясь с юристом, и совершенно не понимала, на что давала согласие. Через месяц дела стали еще хуже.
Как только супруги Дали появились в Париже и прошел слух, что именно подписала Гала, началось форменное сумасшествие. Дилеры с каталогами Дали толпой валили в их номер в Le Meurice и предлагали по двести тысяч долларов в современных ценах за право на репродукцию той или иной картины[479]. Владельцы некоторых галерей даже сняли номера неподалеку от супругов, чтобы успеть заключить сделку. «Один испанский бизнесмен, имея выгодный контракт на изготовление скульптурных работ Дали, чуть не подрался с мсье Верите в лобби Le Meurice», – сообщал Джеймс Маркхэм из The New York Times[480].
В феврале Гала, которой становилось все труднее обуздывать прессу, упала в своей ванной и сильно расшиблась. Она получила множество синяков, сломала несколько ребер и попала в американский госпиталь в Нейи-сюр-Сен[481]. В то же время в Городе Света, Париже, по три тысячи долларов за штуку в современных ценах начали расходиться фотомеханические репродукции с подлинной подписью Дали[482]. Энрике Сабатер был не в силах справиться с этим валом и уволился.
Чтобы хоть как-то успокоить публику, Дали при поддержке Рейнольдса Морзе выпустил короткое коммюнике в агентстве France-Presse: «Вот уже несколько лет, а особенно с начала моей болезни, некоторые люди пользуются моей доверчивостью, совершенно не уважая при этом моих желаний». Он заверил, что «делает все, чтобы прояснить ситуацию», и объявил: «Мы с Гала… возвращаем себе свободу»[483],[484].
The New York Times пояснила читателям: «Подлинность литографии подразумевает, что автор участвовал в ее изготовлении, начиная с нанесения рисунка на камень и заканчивая воспроизведением в утвержденном им виде и заранее согласованным тиражом. Источники в художественных кругах Парижа утверждают, что многочисленность пустых литографий [Дали] тесно связана с огромным количеством непонятных контрактов на сумму миллион триста тысяч долларов, стремительно заключенных художником и его восьмидесятилетней, русской по происхождению женой, известной под именем Гала, осенью прошлого года в их доме в Порт-Льигате, где художник выздоравливал после глубокой депрессии и ряда других заболеваний, к которым добавилась и диагностированная у него болезнь Паркинсона».
Далее в статье сообщалось, что после многих лет небрежного управления делами Сальвадора Дали владельцы его контрактов были вызваны для дачи объяснений в Париж, где обнаружилось «великое множество» непонятных документов, иногда прямо противоречивших друг другу. Для защиты авторских прав Дали обратился к Обществу защиты авторских прав на художественные произведения, разработки и модели, которое занималось в том числе и наследием Пикассо.
В сентябре изможденная, с мертвенно бледным лицом, еле стоявшая на ногах Гала, с алой помадой на губах и в черном парике, которому позавидовала бы японская гейша, совершила последнее, поэтичное появление на публике, сопровождая мужа в Театр-музей, куда они передали «Колеса Лулла», яркое изображение колеса фортуны для рекламного плаката испанской государственной лотереи[485].
А неразбериха с подлинниками Дали, которая началась в 1970-е годы с афер Питера Мура, никак не заканчивалась. Примерно через месяц Гала, к тому времени еле державшая в руке ручку, но все еще остававшаяся, так сказать, «главным бухгалтером» Сальвадора, была вынуждена подписать заявление о том, что у Мура больше нет чистых листов, заранее подписанных Дали[486].
Мур, скорее всего с ведома Сальвадора, еще раньше продал пятнадцать тысяч чистых листов своему приятелю Гилберту Хеймону, который тоже участвовал в сделке по выпуску репродукций, задуманной Верите. Еще три с половиной тысячи ушли к другу по имени Клаус Котта, а девять с половиной тысяч – к дилеру Карлосу Галофру. Хеймон потом сознался в фальсификации; Клаус Котта зарабатывал на жизнь импортом фильмов и телепрограмм в Испанию, а сделками в сфере искусства занимался незаконно; Карлос Галофр держал галерею рядом с музеем Пикассо в Барселоне и специализировался на продаже репродукций его работ с поддельными подписями. Однако нет доказательств, что Сальвадор, зная обо всем этом, четко представлял себе, кем на самом деле были покупатели[487].
В январе 1982 года король Хуан Карлос наградил Сальвадора высшей государственной наградой страны – Большим крестом ордена Карла III (орден Золотого Руна), которым могут быть награждены не более ста испанских подданных одновременно, а Гала восстанавливалась в частной барселонской клинике «Платон» после операции на желчном пузыре. Двадцать второго февраля она опять поскользнулась в ванной комнате Порт-Льигата. В этот раз она сломала шейку бедра. Кричавшую от боли Гала срочно доставили обратно в Барселону и двадцать второго марта прооперировали вторично. Осложнения в этот раз оказались серьезными. Кожа трескалась, ранки гноились. Скоро она начала терять аппетит, а пятнадцатого июня Хоакин Гой, приходской священник из Ла-Пера, соборовал Гала в больнице.
Сесиль Элюар узнала о состоянии матери из газет и поехала к ней в Порт-Льигат, но Гала, которая виделась с дочерью всего несколько месяцев назад, с большим трудом вспомнила, что она у нее есть. «Она сказала, что это было очень, очень давно», – заявила горничная безутешной Сесиль, не пустила ее в дом и отказалась проводить к матери.
Десятого июня 1982 года около шести часов вечера Гала не стало. Она умерла на вилле в Порт-Льигате, на той самой кровати с пологом, которая стоит рядом с пейзажным окном, придуманным ей, чтобы смотреть на любимое средиземноморское побережье: этот пейзаж Сальвадор делал фоном бесчисленных картин, на которых рисовал супругу.
В письменном завещании она выразила желание, чтобы ее похоронили в замке. Но в 1980-е годы еще действовал закон XIV века, принятый во время эпидемии черной смерти[488], и из одного муниципалитета в другой тело Гала можно было перевести только по решению суда. Чтобы избежать нескончаемых проволочек, не говоря уже о бюрократической возне, друзья Дали решили тайком доставить его к месту последнего успокоения. Тело завернули в простыню, положили на заднее сиденье «кадиллака», а рядом посадили медсестру, якобы для сопровождения. Если бы их остановили по дороге, можно было бы сказать, что Гала скончалась по дороге в больницу.
Примерно в одиннадцать утра Артуро в последний раз повез «королеву Поль-элю» в ее замок[489]. «Сеньора никогда не ездила на заднем сиденье», – сквозь слезы сказал водитель Наните[490]. В свидетельстве о смерти Гала указано, что причиной стала сердечная недостаточность, а скончалась она в Пуболе 10 июня 1982 года в 14 часов 15 минут.
Мария Альбаретто вспоминала, что Гала просила похоронить ее в любимом красном бархатном платье от Кристиана Диора[491], а волосы заколоть черным бантом от Шанель. Церемония прощания прошла в шесть часов вечера в элегантной крипте Пуболя[492], которую Дали любовно и изобретательно украсил двумя огромными шахматными конями, охраняющими могилу Гала, высоким жирафом и мраморной скульптурой красивого греческого воина, чтобы ей не было скучно. Отпевание совершил Хоакин Гой в узком кругу близких Сальвадору людей: Дешарна, кузена Дали Гонсало Серраклара, Доменеча и слуг. Сам Дали, не желая никому показывать своей скорби, в это время оставался в спальне жены с Антони Пичотом, но Серраклара вспоминал, что через несколько часов после погребения он все же переборол себя и сходил к жене на могилу. «Смотри, я не плачу!» – воскликнул он. Серраклара посмотрел. По лицу Сальвадора ручьем текли слезы.
Сесиль Элюар с помощью друга семьи, юриста, в конце концов получила ключ от банковской ячейки, где хранились примерно пять миллионов долларов наследства матери. Она унаследовала и знаменитый портрет ее отца, написанный Дали в 1929 году (теперь он находится в частной коллекции), который, по данным аукционного дома Sotheby's, в последний раз был продан в 2011 году более чем за двадцать семь миллионов долларов, другие произведения искусства, принадлежавшие Гала до замужества с Сальвадором Дали, и некоторые личные вещи. Все до единой драгоценности Гала, кажется, безвозвратно исчезли и так и не были найдены, но сохранилась ее любимая мебель[493]. Остальное имущество Гала поделили между собой испанские власти и Каталония[494].
Сальвадор Дали умер в 1989 году, но успел подарить Королевству Испания последнюю посвященную жене работу – «Три славные загадки (тайны) Гала» (1982).
Запах дольше всего сохраняет воспоминания… «Славные загадки», три величественных профиля, напоминающие пирамиды в бескрайней воображаемой пустыне и обращенные к зрителю, воздают почет силе предвидения Гала и животворящей щедрости ее любви. Отсылка к «Пьете» Микеланджело в названии подчеркивает обожествление личности Гала, а из описания картины на сайте королевы Софии следует, что три изображения обозначают три этапа совместной жизни Гала и Сальвадора[495].