Рассказ

Воланчик с едва различимым стуком ударился в бадминтонную ракетку, упруго отскочил от сетки и, возвращаясь обратно, описал в воздухе длинную дугу.

– У тебя здорово получается, сестренка! Гамбаттэ! – подбодрил симпатичную девушку в светлой юкате[290] с изображением крупных ярко-красных пионов высокий улыбчивый парень в кроссовках, светлых джинсах и темно-синем юникловском худи – сразу было ясно, что он приехал на денек из Гифу или Нагоя навестить родственников в маленьком городке.

На другой стороне улицы находился магазин тканей, кимоно и аксессуаров под названием «Такаги-я» – и сам дом, и вывеска над раздвижной дверью, выполненная прихотливой скорописью, на вид казались довольно старыми. Девушка, по всей видимости, работала в этом магазине. Она неловко отбила, воланчик вновь взлетел в теплый весенний воздух, как вдруг неожиданно сильный порыв ветра сбил его с траектории и, швырнув на землю, покатил прямо к ногам Александра. Он наклонился, подобрал воланчик и протянул уже спешившему к нему юноше. Девушка, скромно потупившись и сдвинув вместе носки традиционных деревянных гэта, не двигалась с места, и Александр поймал себя на мысли, что ему было бы куда приятнее отдать воланчик ей, а не парню.

– Ничего себе ветерок разыгрался. Неудивительно, что вы его упустили. Вот, возьмите. До: зо, – проговорил он на японском, стараясь, чтобы его слова не звучали слишком формально.

Парень удивленно приподнял брови.

– Разговариваешь по-японски! Я сперва подумал, что делает здесь иностранный турист? А ты, можно сказать, местный. Родился в Японии? Или просто давно тут живешь?

– Нет-нет, – поспешил разуверить его Александр, – я правда иностранец, по работе приехал и всего год с небольшим живу в Нагоя.

– А-а, здорово, – парень развернулся на пятках, подбросил воланчик в воздух и ловко ударил по нему ракеткой – не ожидавшая подачи девушка попыталась отбить, промахнулась, смущенно рассмеялась и побежала подбирать вновь упавший воланчик. – А сюда почему решил приехать?

– Хотел посмотреть местный замок. Да и сам город показался мне интересным.

Фотографии белоснежного замка Огаки, утопающего в розовых облаках цветущей сакуры, действительно красовались на рекламных постерах в нагойском метро, и Александр дожидался первых теплых весенних дней, чтобы его посетить и немного отдохнуть от деловой суеты мегаполиса. Замок, от величественного вида которого действительно захватывало дух, внутри оказался обставлен довольно скромно, и Александр, побродив некоторое время среди выставленного в комнатах старинного японского оружия, отправился изучать другие городские достопримечательности.

– Точно, замок здесь что надо, – парень небрежно отбил поданный девушкой воланчик, и она с досадой топнула ногой, напомнив Александру преувеличенно эмоциональных героинь анимэ. Парень явно играл намного лучше – или, может быть, девушке было непросто поспевать за ним в своей старомодной обуви.

– Я бы даже сказал, что замок Огаки[291] гораздо красивее замка Нагоя и, кстати говоря, старше его почти на целых сто лет. Жаль, что во Вторую мировую вы, американцы, сровняли его с землей, а то бы у местных был повод задирать носы перед жителями большого города. Извини, ты, конечно, здесь совсем ни при чем.

– Ничего. Я даже не американец, – привычно отозвался Александр.

– Да ладно? Правда?! – Парень добродушно расхохотался, что не помешало ему в очередной раз отбить летевший в него воланчик. – А на вид – вылитый американец.

– Братик постоянно обижает людей своей прямотой, – робко подала голос девушка. – Он никогда не может сдержать себя. Сколько раз ему говорили, что это невежливо, а все впустую.

– Урусай-наа![292] Помолчи-ка лучше! – бросил он шутливым тоном, как будто отбив очередную подачу. – Будет мне еще девчонка указывать, как мне следует разговаривать!

Было около семи часов вечера, и, хотя еще не стемнело, в воздухе ощущалась приближающаяся вечерняя прохлада и очертания зданий вдали казались размытыми. Александр застегнул легкую куртку и сунул руки в карманы. Ветер усиливался.

– Ладно, сестренка, достаточно на сегодня, все равно уже нормально не поиграешь, – парень отдал ракетку подошедшей девушке, – а я хочу успеть на экспресс «Сирасаги»[293], чтобы к восьми быть в Нагоя.

– А мы все надеялись, что ты сегодня останешься, – вздохнула девушка.

– Не… ты же знаешь, мне утром на работу. – Его ответ прозвучал как-то виновато. – Ничего не поделаешь.

– Конечно, я понимаю, – девушка, прижимая к груди обе ракетки, склонилась в вежливом поклоне, – спасибо, что навестил нас сегодня, братик. Бабушки были очень рады тебя видеть.

Выпрямившись, она обернулась к Александру, и ее губы тронула застенчивая улыбка.

Когда они прошли турникеты и поднялись на платформу, до прибытия экспресса «Сирасаги» номер четырнадцать оставалось всего несколько минут, и на станции раздалось объявление дежурного о скором приближении поезда. Несмотря на то что было воскресенье, людей на платформе собралось совсем немного. Парень взял себе в автомате с напитками бутылку Pocari Sweat[294], открутил крышечку и с наслаждением сделал несколько глотков – видимо, несмотря на кажущуюся легкость, с которой он обыграл девушку в бадминтон, он все-таки немного запыхался.

– Да уж, семьсот шестьдесят иен за билет на свободное место – каждый день не покатаешься[295], – проговорил он как будто сам себе и повернулся к Александру: – А в банке небось неплохо платят, а?

– Да как сказать… – Александр замялся, не уверенный в том, не обидит ли парня его ответ.

– Такэхиро, – парень на западный манер протянул руку для пожатия.

– Такэхиро-сан, – Александр пожал ему руку, – Александр. Можно просто Алекс.

– О'кей, Арэксу-сан. Рад с тобой познакомиться.

К платформе с шумом, постепенно сбрасывая скорость, подошел белый с ярко-синими полосами экспресс с изображением белой цапли сирасаги на головном вагоне. Поскольку Огаки был станцией отправления, поезд был совершенно пуст. Александр и Такэхиро зашли в вагон и уселись возле окна друг против друга. Такэхиро сел против хода движения поезда, уступив Александру более удобное место, снова открутил крышечку у бутылки, сделал несколько глотков, затем откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

За окном уже практически стемнело, и платформа погрузилась в мутноватый сумрак. Мимо неторопливо прошел работник станции в темно-синей форме с железнодорожным жезлом в руке, и спустя некоторое время экспресс «Сирасаги», мягко качнувшись, пришел в движение. В сгущавшихся сумерках все быстрее замелькали сначала пристанционные постройки и конструкции линий электропередачи, затем типовые коттеджи городских окраин. Проехав мост через реку Кисо, огибающую город Нагоя с северо-запада, «Сирасаги» наконец набрал скорость, и его движение стало более плавным. По внутренней связи монотонно передавалось сообщение о времени прибытия на следующие станции. Александр отвел взгляд от окна и посмотрел на сидевшего напротив Такэхиро. Выражение лица юноши казалось задумчивым и немного грустным – это мало вязалось с его грубоватой, можно даже сказать, задиристой манерой общения. Девушка в юкате с красными пионами называла его «о-нии-сан»[296], «старший брат», но это вполне могло быть и обращением к возлюбленному.

– Ты живешь в Нагоя? – спросил Александр, раздумывая, как завести с парнем разговор на интересовавшую его тему.

– Ага, – тот сонно кивнул.

– Работаешь там?

– Ага…

– Честно говоря, когда я тебя увидел, решил, что ты еще студент. – Александр невольно проследил за взглядом сидевшего напротив молодого человека: тот смотрел на стремительно исчезавшие в сумерках пятна фонарей и освещенных окон домов.

– Ага, – рассеянно отозвался парень, провожая глазами проносившиеся за окном аккуратно расчерченные поля, залитые поблескивавшей в сумерках водой, и темнеющие вдалеке холмы с бамбуковыми рощами, издали казавшимися зарослями гигантской травы. – Еще совсем недавно был студентом, учился в Нагойском университете[297] на медицинском. Еще бы годик проучился – и вышел бы с дипломом магистра медицины в кармане – тогда все двери, считай, были бы открыты. Стал бы зубным врачом и зарабатывал больше банковского работника, – он усмехнулся, – только вот судьба распорядилась иначе.

– Вот оно как… – сочувственно протянул Александр.

«Братик постоянно обижает людей своей прямотой», – вспомнились ему слова девушки. Должно быть, Такэхиро не сдержался и повздорил с кем-нибудь из преподавателей.

– Да уж, с мозгами у меня все в порядке, всегда получал за учебу высшие баллы, а вот с характером не повезло! – Молодой человек рассмеялся и, встряхнув остатки воды в бутылке, приподнял ее и посмотрел сквозь нее в окно – смутные очертания домов, деревьев и полей, искаженные в прозрачном пластике, приобрели совсем уж сюрреалистический вид – как будто художник, решив изобразить потусторонний мир, пальцами размазал по холсту черную, серую и немного золотой краски. – Ты небось и сам уже догадался? Ну да, так оно и было. – Он в пару глотков допил воду и, к удивлению Александра, запихнул пустую бутылку в промежуток между сиденьями. – Хотя, по правде сказать, вся ситуация не стоила и печенья к чаю[298]: повздорили с приятелем насчет того, какая манга лучше – «Один на вылет» или «Путь аса»[299]. Я, конечно, был за «Одного на вылет» – это же настоящая классика, лучшей вещи о бейсболе и придумать нельзя. К тому же в ней есть своя философия, это тебе не просто история для малолетних отаку[300] про размахивание бейсбольной битой и проблемы взросления. В общем, приятель был со мной не согласен, и в пылу спора я толкнул его в плечо – несильно совсем, так, раскрытой ладонью.

– Понятно…

– Да что тебе понятно, амэрикадзин-дэ-ва-най-сан[301], не-американец? Дело-то совсем не в приятеле было, – Такэхиро покачал головой. – Если бы кто из нас подбил другому глаз или нос разбил, ничего особенного бы из этого не вышло, вот только спорили мы прямо в парке возле университета, и к нам подошел профессор Нарита, который преподает старшим курсам оторинологию[302]. Надо сказать, он тот еще старый зануда, студенты его не любят. К тому же почти совсем ничего не слышит, хотя и занимается ушными болезнями. В общем, профессор Нарита сделал нам замечание, и я ответил, что мы и не думали драться, просто у нас вышел небольшой научный спор. Но старик, разумеется, расслышал только слово «драка» и зачем-то попытался коснуться моей руки.

– Могу себе представить, что произошло в следующую секунду…

– Да я и сам не понимаю, как оно так вышло, – парень снова невесело усмехнулся, – наверное, спортивная реакция сработала. Врезал старику так, что у него чуть вставная челюсть не вылетела, – он помолчал, отвернувшись от Александра. На улице уже совсем стемнело, и были видны только стоявшие у самой железной дороги постройки, освещенные рассеянным светом фонарей. – Невезение – иначе и не скажешь. Не то чтобы я хотел, чтобы на месте Нарита-сана оказался кто-нибудь другой из преподавателей, но с ним замять дело не получилось, так что никто не посмотрел ни на мою успеваемость, ни на успехи университетской бейсбольной команды.

– Да уж, не повезло так не повезло…

– В общем, из университета я вылетел как фастболл[303], запущенный питчером Yomiuri Giants[304], – резюмировал Такэхиро. – Всего-то год с небольшим не получилось доучиться.

– Ваша подруга, наверное, очень расстроилась, – посочувствовал Александр, употребив нейтральный англицизм «фурэндо» вместо японского «томодати».

– Подруга? – переспросил парень, на мгновение растерявшись. – А, это ты про Аи-тян[305]? Она моя младшая сестра.

– Ах, вот оно что. – Александр постарался, чтобы по выражению его лица было не слишком заметно, что он рад этой новости.

– Да, моя младшая сестренка. – Голос Такэхиро потеплел. – Конечно, она не была рада такой новости, ведь они с мамой и бабушками Аико и Сидзуко из сил выбивались и даже по ночам шили кимоно и игрушки тиримэн[306], чтобы скопить денег на мою учебу в университете, с утра до вечера хлопотали перед клиентками, подавая им чай с печеньем-монакой[307] и развлекая разговорами, чтобы те сделали заказ подороже, – он снова помрачнел. – Так что теперь мне придется хорошенько потрудиться, чтобы вернуть им долг. Стань я зубным врачом, за этим бы дело не стало, а так приходится браться за любую работу – если нет диплома, считай, нет и образования, – и никого не интересует, что вылетел я с предпоследнего курса. Одно время я даже в мебельном магазине работал – наш начальник, которого все прозвали «надсмотрщиком», перед началом смены приказывал нам выстроиться в ряд и показать ему ладони. Если ладони казались ему недостаточно чистыми или были потными, он мог объявить выговор, а там уже недалеко и до увольнения. Все дело в том, что если взяться потными руками за дорогую мебель из павлонии[308], спустя некоторое время на ней проявятся темные пятна. Сейчас у меня работа попроще: разъезжаю по аптекам в крупных торговых центрах и рекламирую товары для пожилых, всякие супервпитывающие трусы, растительные добавки для улучшения памяти и прочее в таком роде. Поначалу смущался, конечно, а потом привык – какая разница, каким способом деньги зарабатывать, если этот способ честный. Я бы, по правде сказать, и вибраторы согласился рекламировать, если бы за это больше платили, чтобы моей сестренке не приходилось с утра до ночи обихаживать клиенток и сидеть за шитьем. Если уж совсем начистоту, я бы и в якудза пошел, да вот только я все-таки надеюсь как-нибудь закончить учебу и стать зубным врачом, а какой из меня зубной врач с парой отрубленных пальцев…[309] – Такэхиро невесело рассмеялся.

– Вы по этой причине, – осторожно начал Александр, – решили сегодня не оставаться на ночь у своей семьи?

– Да, верно… – задумчиво протянул Такэхиро, снова отведя взгляд от собеседника и уставившись в ночную темень. – Тяжело находиться рядом с теми, чьих надежд ты не оправдал. Помню, у бабушки Сидзуко пальцы всегда были в кровь исколоты швейными иголками, потому что к старости она почти полностью потеряла зрение… – он внезапно умолк, и последняя произнесенная им фраза повисла в воздухе.

Несмотря на то что в поезде было довольно тепло, Александр поежился, как будто ощутив прикосновение непонятно откуда взявшегося холодного сквозняка. Имя «Сидзуко» показалось ему взятым из японского классического романа или из черно-белых фильмов Акиры Куросавы. Экспресс «Сирасаги», плавно покачиваясь и стуча колесами по рельсам, уносил его все дальше от девушки в юкате с ярко-красными пионами. Он представил себе ее изящную, трогательно неловкую фигурку, пытавшуюся угнаться за бадминтонным воланчиком. Обычная молоденькая японка с круглым простоватым личиком и волнистыми темными волосами, растрепавшимися от ветра. Слегка раскосые миндалевидные глаза, пухлые губки, нос немного широковатый… про таких говорят – «милая». Не ослепительная красавица, но милая, каваии. Ему вспомнилась очаровательная улыбка, с которой девушка к нему обратилась. Александр вздохнул и задумчиво посмотрел в колыхавшуюся за окном ночную темень. За то недолгое время, что он работал в Банке Нагоя, ему нравились несколько девушек – любопытные ко всему иностранному и польщенные его вниманием, японки благосклонно принимали ухаживания, но обычно дальше приглашения в кафе дело не заходило. Впрочем, не сказать, чтобы его это сильно расстраивало. Но в Аи-тян было что-то особенное – в ее сдержанной улыбке и тихой вежливой речи сквозила затаенная грусть, как будто девушка скрывала какую-то тяготившую ее тайну. Может быть, все дело было в обыкновенной провинциальной застенчивости, он-то привык общаться с девушками из Токио и Нагоя, в чьей речи было едва ли не больше модных искаженных англицизмов, чем японских слов. Большинство из них и в кимоно-то ни разу в жизни не облачались, а если и облачались, то брали его напрокат для «традиционной» фотосессии. То, что было для них всего лишь романтичным анахронизмом, для Аи-тян составляло всю ее повседневность. От раздумий его отвлек раздавшийся в вагоне мелодичный сигнал приближающейся остановки. Затем голос диспетчера, поблагодарив всех пассажиров за поездку, сообщил, что поезд прибывает на конечную станцию «Нагоя».

– Вот и приехали, – Такэхиро забрал смятую бутылку от Pocari Sweat – видимо, чтобы по всем правилам все же выбросить ее в мусорный бак на платформе. – Просыпайся, друг-не-американец.

– Да я, кажется, и не спал.

– А мне показалось, что ты задремал или впал в медитацию – прошло уже минут пятнадцать, как ты сидишь неподвижно и не отрываешь глаз от окна. Хотел бы я знать, что такого интересного ты там увидел.

– А-а… – только и нашелся что ответить Александр. – Да, наверное, я и сам не заметил, как задремал.

Он тряхнул головой, как бы прогоняя прочь остатки сна.

Когда Александр вышел из поезда на оживленную даже в поздний час платформу станции «Нагоя», ему показалось, будто он действительно только что проснулся или возвратился из другого мира. Спешившая ему навстречу девушка в костюме офисной служащей едва не задела его плечом, но вовремя отскочила в сторону, на бегу успев коротко поклониться и скороговоркой пробормотать извинения: «Гомэн-насай! Гомэн-кудасай!»[310]

– Ну что, ты теперь куда дальше? – спросил Такэхиро, выбросив наконец бутылку в бак для сбора пластика.

– Я живу неподалеку отсюда, в районе Накамура.

– О-о, вот оно как, в самом центре города, как и полагается банковскому работнику, – уважительно протянул юноша, – а мне дальше на метро до Цукидзи-гути, это всего в одной станции от Нагойского порта. Окраина, конечно, но арендная плата там ниже и воздух чистый, хотя иногда немного воняет рыбой. Приезжай как-нибудь навестить, – он протянул Александру руку для по– жатия.

– Обязательно постараюсь, – Александр пожал ему руку. Разумеется, он никак не мог выполнить этого данного из вежливости обещания, ведь они с Такэхиро даже не обменялись адресами, да он и сомневался, чтобы у парня нашлась визитная карточка.

– Ну, до скорого.

Рукопожатие у Такэхиро было крепким, как у настоящего спортсмена.

– Девушка из города Огаки, значит… – с любопытством протянул Рюноскэ Такизава, очень молодой для своей должности заместитель начальника отдела финансового мониторинга, зайдя к Александру в пятничный вечер, чтобы позвать его выпить чего-нибудь горячительного в баре после рабочих будней. – Я про Огаки знаю только, что там бывал поэт Мацуо Басё и написал стихотворный дневник о своем путешествии, который так и называется – «Собрание хайку Басё»[311]. Читал его в студенческие годы. Сейчас, правда, ни одного хайку не вспомню, даже если очень постараюсь.

– В центре Огаки вдоль реки Суймон стоят большие камни с выгравированными на них хайку.

– Правда? – Такизава улыбнулся, отчего его ребячливое лицо показалось еще моложе. – Значит, нужно обязательно туда съездить!

Александр рассеянно кивнул. Прошла уже почти неделя с его поездки в городок в префектуре Гифу, расположенный в получасе езды от Нагоя на скором поезде. За работой и разговорами с коллегами он едва вспоминал о девушке в юкате с красными пионами, но накануне ему приснился сон, в котором он, попрощавшись с Аи-тян на том самом месте, где она со своим старшим братом играла в бадминтон – перед входом в магазин кимоно «Такаги-я», – прошел несколько шагов в направлении железнодорожной станции, а затем обернулся, чтобы еще раз помахать ей рукой. Он хорошо помнил это чувство из сна – непреодолимое желание обернуться, чтобы еще раз на нее посмотреть, хотя она, вероятно, уже давно скрылась за раздвижной дверью-сёдзи. Однако дверь вопреки его ожиданиям была распахнута настежь. На пороге стояла Аи-тян, одетая в юкату и деревянные гэта и склонившаяся в глубоком поклоне, сложив перед собой руки. Подле нее, точно так же склонившись, стояла женщина средних лет – по-видимому, ее мать, также одетая в кимоно более сдержанного лилового цвета лепестков отцветающей глицинии. Волосы старшей женщины были собраны в традиционную прическу нихонгами, и в них уже отчетливо проглядывала седина. Дверной проем был погружен в смутную тень, в которой угадывались очертания прихожей и деревянных полок с лежащими на них рулонами тканей, а за спинами Аи-тян и ее матери стояли, согнув спины в прощальных поклонах, еще две женщины, облаченные в традиционные одежды. Их вид почему-то вызвал у Александра тревогу – то ли потому, что он не мог видеть их лица, а только торчащие из причесок гребни и заколки, то ли было что-то неестественное в их застывших позах или как будто растворявшихся в окружающем сумраке рукавах их кимоно. Должно быть, это были бабушки Аико и Сидзуко. Проснувшись и заварив утренний кофе (по примеру японцев он привык пользоваться фильтр-пакетами), Александр подумал о том, чтобы еще раз навестить городок Огаки.

– Ну так что, Арэкусандору-сан, выпьем чего-нибудь в «Куробоси»[312]? – переспросил Такизава, нетерпеливо поерзав на стуле. – Мои коллеги забронировали стол на компанию из пяти человек.

– Вот как?.. – Александр уставился на заместителя начальника финмониторинга, словно тот только что перед ним появился. – Нет, пожалуй… пожалуй, я буду вынужден отказаться, Такизава-сан.

– Ээ?.. – Японец растерянно моргнул. – Да, конечно, я понимаю, Арэкусандору-сан, вы так заняты в последнее время…

По правде сказать, в последнее время Александр был занят не больше, чем обычно, но ему не хотелось провести вечер в шумной компании в душном, заполненном клубами сигаретного дыма баре и проснуться наутро с тяжелой головой, что нередко случалось после пятничных посиделок с Такизавой и его подчиненными, старавшимися не отставать от начальника в количестве выпитых рюмок сакэ и рассказанных историй случайных любовных похождений (по большей части от начала и до конца выдуманных). К тому же ему хотелось зайти на станцию и забронировать билет на завтрашнее утро на экспресс «Сирасаги», отправлявшийся в 11:48, чтобы к половине первого быть в «Такаги-я». Погода уже установилась совершенно весенняя, и в такое время людей, желавших полюбоваться пейзажами Огаки, могло быть довольно много, так что не стоило рисковать и рассчитывать на наличие свободных мест.

– Тогда, может быть, в следующую пятницу? – Такизава явно был разочарован и, в отличие от большинства его коллег, то ли не умел, то ли не считал нужным это скрывать.

– Да, в следующую пятницу, думаю, будет отлично, Такизава-сан, – Александр энергично кивнул. – Вы уж извините, что так получилось.

– Что вы, все в порядке, – Такизава неловко поклонился, не вставая со стула, затем вскочил на ноги и добавил: – Я понимаю, что вы… – тут он, очевидно, собирался повторить вежливую формулу насчет занятости, но вдруг выпалил: – …хотели бы еще раз навестить ту девушку в Огаки, верно?

Александр удивленно взглянул на него, не сразу сообразив, как на это следует реагировать. Такизава рассмеялся.

– Вы так о ней говорили… сразу ясно, что она вам понравилась. Я ведь прав?

– Д-да… – пробормотал Александр. – Я бы действительно хотел еще раз ее увидеть.

– Вот женитесь на японке и останетесь здесь навсегда, – банковский служащий продолжал улыбаться, но взгляд его сделался серьезным. – Но все же я бы на вашем месте выбрал более современную девушку.

– Более… современную? Что вы имеете в виду, Такизава-сан?

– Я просто хотел сказать, что девушка, которая в будний день носит традиционную одежду, особенно если она из глубинки и занимается таким старинным делом, как пошив кимоно, – Такизава снова присел на стул напротив Александра, где обычно сидели клиенты банка, пришедшие за консультацией, – это наверняка необычная девушка, так мне кажется. Знаете, как это говорят англичане, у нее могут быть… – он нахмурился и затем произнес с сильным японским акцентом: – skeleton in the closet, скелет в шкафу, верно?

– Ну что вы такое говорите, Такизава-сан! Какой может быть скелет в шкафу у такой милой двадцатилетней девушки?

Александр заставил себя улыбнуться, но в действительности слова коллеги вызвали у него ту же смутную тревогу, которую он испытывал во сне, глядя на склонившихся в прощальных поклонах женщин.

Утром, заранее придя на станцию, Александр зашел в магазин сластей, у входа в который на обтянутой красной материей тумбе сидела большая, наряженная в розовое кимоно кукла с миловидным лицом и прикрытыми глазами, размеренно качавшая головой, зазывая покупателей. В руках кукла держала круглый деревянный поднос с традиционными для Нагоя аояги-уйро[313], с виду походившими на разноцветный мармелад, – нежным десертом из сладкого рисового теста моти с разными наполнителями. Увидев их, Александр, особенно не раздумывая, подошел к прилавку и попросил коробку среднего размера, в которой умещалось пятнадцать кусочков лакомства, по три каждой разновидности – с тростниковым нерафинированным сахаром («черное» и «белое»), со вкусом зеленого чая маття, со сладкой бобовой пастой косиан и розовое со вкусом сакуры, которые традиционно производила нагойская компания «Аояги». Продавщица – приятная японка средних лет – приветливо заулыбалась и несколько раз склонила голову, прямо как сидевшая у входа кукла.

– Сию минуту, уважаемый господин клиент. Это в подарок?

– Да, для девушки, – честно ответил Александр и в ту же секунду пожалел об этом: покупка чего-либо в качестве подарка предполагала, что купленная вещь будет заботливо упакована в несколько слоев разноцветной бумаги цуцуми-гами и тщательно перевязана лентами.

– О, для девушки! – просияла продавщица. – Конечно, я понимаю! Сейчас все сделаю!

Спустя примерно десять минут Александр, старавшийся сохранять спокойно-вежливое выражение лица, украдкой вытащил из кармана айфон и взглянул на его засветившийся экран: до отправления поезда оставалось совсем немного времени. Он тихо кашлянул, надеясь, что продавщица услышит, поймет, в чем дело, и поторопится, но женщина как ни в чем не бывало продолжала колдовать над упаковкой, бережно заворачивая ее в очередной лист плотной бумаги с тисненым узором, изображавшим лепестки сакуры. За спиной Александра собрались несколько человек, терпеливо ожидавших своей очереди. Он сунул айфон обратно в карман и, отвернувшись, чтобы не видеть плавных, почти торжественных движений рук продавщицы, принялся рассматривать расставленные на полках коробки с уйро, ёканом, забавными маленькими печеньями каэру-мандзю в виде улыбающихся лягушек из сладкого теста с начинкой из бобовой пасты косиан, разнообразными вафлями, шоколадом с необычными для иностранца наполнителями и другими сластями, названия которых были ему неизвестны.

– Ну вот, готово!

Александр вздрогнул и обернулся на голос продавщицы. Склонившись, насколько ей позволял прилавок, женщина протягивала ему безупречно завернутую и перевязанную лентами коробку уйро, бережно держа ее обеими руками.

– Девушка, которая получит ваш подарок, обязательно оценит такое внимание! Удачи вам!

Поспешно выхватив коробку из ее рук, Александр скомкано пробормотал благодарности, расплатился и бегом вылетел из магазинчика, провожаемый немного удивленными взглядами других покупателей. До отправления его поезда оставалось всего четыре минуты, а нужно было еще пройти через билетные турникеты и подняться на платформу. В последний вагон экспресса «Сирасаги» он в итоге впрыгнул за мгновение до того, как дверь с тихим щелчком закрылась прямо за его спиной, и, пройдя по центральному коридору до забронированного места, с облегчением опустился в кресло.

За окном мелькали уютные домики городских окраин, опрятные сады, где тут и там виднелись бело-розовые облака цветущей сакуры и персика, перемежавшиеся более темными цветами сливы, и отражавшие небо залитые водой рисовые поля. Безмятежный весенний пейзаж был похож на калейдоскоп фотографий с почтовых открыток и ничем не напоминал о таинственной темноте, клубившейся за окнами поезда в прошлый раз, когда он возвращался из Огаки в компании Такэхиро. Поставив на колени ставшую из-за упаковки существенно больше коробку уйро, Александр откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза – несмотря на то, что накануне он отказался от приглашения Такизавы и его коллег провести вечер в баре, уснул он все равно довольно поздно и долго лежал в кровати в своей небольшой съемной квартире, прислушиваясь к вечернему пятничному шуму города, в котором время от времени раздавался вой полицейской сирены или вдруг на фоне монотонного гула тысяч голосов отчетливо слышался чей-нибудь смех, когда под его окнами по улице проходила подвыпившая компания.

Рюноскэ Такизава, которого все его подчиненные уважительно называли «начальник Такизава», был известен своими многочисленными романтическими увлечениями, о которых он нередко рассказывал на пятничных посиделках в баре. Эти посиделки вообще-то называются у японцев «номи-кай», то есть «встречи для питья», начальник Александра, господин Канагава, в шутку называл их «дон-фан кайги», «заседаниями донжуанов»[314]. Нужно сказать, что из всех «донжуанов» Такизава-сан был самым правдивым. Может быть, у него приключилась какая-нибудь не слишком удачная история с девушкой из провинции, чтившей старинные японские традиции?.. Александр попытался усесться нога на ногу, забыв о коробке с «подарком» и поймав ее за мгновение до того, как она свалилась на пол. Сколько он ни пытался вообразить какую-нибудь странную, из ряда вон выходящую ситуацию, в голову ему ничего хоть сколь-нибудь правдоподобного не приходило. Александра всегда восхищало, как в Японии новейшие научно-технические достижения гармонично сосуществовали с традиционной религией и народными ремеслами, и облаченная в кимоно девушка даже на самой оживленной улице делового мегаполиса вызывала интерес, но никак не удивление – точно так же, как встречавшиеся среди зданий из стекла и бетона синтоистские святилища и буддийские храмы. Никому бы и в голову не пришло подозревать ее в чем-то… Александр нахмурился. У него было ощущение, что он никак не может ухватить нужную мысль, и она ускользает от него, подобно серебристой нити паутины, оборванной ветром. Может быть, Такизава-сан просто пошутил, и не стоило придавать его словам такое уж большое значение. Вероятнее всего, так оно и было.

– Прошу прощения. Ваш билет, пожалуйста.

От неожиданности Александр едва не подпрыгнул в кресле. Перед ним стояла молоденькая кондуктор в темно-синей форме и шапочке с козырьком. Он вытащил из нагрудного кармана билет и протянул ей.

– Мы что, уже почти приехали?

– Да, через несколько минут прибываем в Огаки, – она улыбнулась. – Вы едете посмотреть замок?

– Ээ-т-то-о… – протянул Александр, заметив ее любопытный взгляд, устремленный на пышно упакованную коробку. – Я хочу навестить друга.

– Хорошего вам дня, – не переставая улыбаться, кондуктор проставила на билете круглый красный штампик в виде стилизованного цветка сакуры и, поклонившись, двинулась дальше по проходу.

Вскоре поезд начал сбавлять ход, приближаясь к станции. Сельский пейзаж за окном сменился урбанистическим видом высоких современных зданий центра города. Глядя на них, трудно было поверить в то, что совсем недалеко располагается семейный магазин кимоно, находившийся там, быть может, со времен эпохи Эдо. Интересно, обрадуется ли Аи-тян, увидев его? Может быть, стоило все же выпить вчера в «Куробоси» вместе с Такизавой и не мчаться субботним утром в Огаки? Александр поймал себя на мысли, что в глубине души ему хотелось бы, чтобы магазинчик по какой-либо причине оказался сегодня закрыт.

– Ковай![315] – вскрикнула Аи-тян, прикрывая лицо широкими рукавами и кокетливо отворачиваясь – не отводя, впрочем, от Александра того же застенчивого взгляда, который так тронул его в прошлый раз.

Сегодня она также была облачена в кимоно, но не с пионами, а со сплошным узором из переплетающихся стеблей и листьев какого-то вьющегося растения и порхавшими среди них разноцветными бабочками. Увидев вошедшего в магазин Александра, раскладывавшая на полках рулоны тканей Аи-тян тотчас его узнала, радостно поприветствовала и, то и дело кланяясь, пригласила пройти вглубь помещения, где располагалось устланное татами возвышение, на котором стоял традиционный чайный столик с короткими ножками – тябудай – и были разложены несколько подушек-дзабутонов. Вся стена за ним была занята большой остекленной раздвижной дверью, открывавшей вид на уютный маленький садик с кленом момидзи, садовым украшением сиси-одоси с мерно раскачивавшейся бамбуковой трубкой и заросшим мхом фонарем юкими-торо. Сняв кроссовки, Александр поднялся на татами и, сев на одну из подушек, с поклоном протянул Аи-тян коробку с уйро.

– Аа, ковай! – повторила Аи-тян, еще больше отворачиваясь.

– Что вас так напугало, Аи-сан? – Александр, держа коробку в вытянутых руках, почувствовал себя немного неловко. – Это же просто сладкое тесто моти. Или вы боитесь сахара?

– Она говорит, что стесняется, – раздался за его спиной женский голос.

Обернувшись, Александр встретился глазами с женщиной лет пятидесяти, облаченной в скромное светло-сиреневое кимоно с мелким рисунком и державшей в руках деревянный поднос с чайником, из носика которого вились нити пара, и небольшой керамической чашкой для дорогого гостя. Очевидно, это была мать Аи-тян. Он неловко кивнул в знак приветствия.

– Александр. Можно просто Алекс.

– Меня зовут Юко Такаги, я хозяйка этого скромного магазина. Приятно познакомиться, Арэксу-сан.

Поклонившись и сняв деревянные гэта, она поднялась на татами и, изящно опустившись на колени, поставила поднос на чайный столик.

– Вы, должно быть, приехали из Нагоя. Это совсем недалеко, но теперь вы находитесь в префектуре Гифу. «Ковай» на японском языке значит «страшно!», но на нашем диалекте это значит просто «я стесняюсь». Говорят, люди в префектуре Гифу самые смелые, потому что они не боятся незнакомцев, а лишь стесняются их. Впрочем, так говорят только люди из префектуры Гифу, – она сдержанно улыбнулась.

– Вот как… теперь все ясно.

Аи-тян наконец забрала у него коробку, поблагодарила и принялась осторожно ее распаковывать.

– В префектуре Айти тоже есть свой диалект, но в Нагоя, должно быть, все разговаривают на литературном японском, это ведь большой город – почти такой же, как Токио.

– В основном да. Но я удивился, когда мой коллега сказал про красивую девушку на улице не «уцукусий», а «кэккой»[316]. Даже переспросил его, что он имел в виду. Будучи иностранцем, я бы перевел его слова как: «Глянь, что за клевая телка!» – не слишком-то вежливо, – Александр улыбнулся, взглянув на Аи-тян.

– Братик рассказывал, что они говорят там вместо «готовиться» – «вертеться»[317], – хихикнула девушка. – А еще, – она указала пальцем на дымившийся чайник, – когда в Нагоя хотят сказать, что чайник горячий, то говорят «тин-тин»[318], ну, знаете, как «пиписька»… – поняв, что она сказала лишнее, Аи-тян залилась краской.

Александр заметил, что ногти у нее острижены коротко и не покрыты лаком – видимо, потому, что ей приходилось с утра до вечера заниматься шитьем.

– Аи-тян, – укоризненно произнесла Юко, наливая Александру в чашку ароматный чай сэн-тя, – нельзя говорить такое при госте. Простите ее, уважаемый Арэксу-сан, она у меня еще такая глупая и к тому же во всем идет на поводу у старшего брата.

– Ну, мама!

– Не знаю, в кого он у меня такой невоспитанный, – не обращая внимания на протесты дочери, вздохнула Юко, – и в университете недоучился.

Аи-тян, ловко переложив с помощью палочек на маленькое блюдце пять разных кусочков уйро, поставила их перед Александром. Ему на мгновение удалось поймать ее взгляд, но она тотчас отвела глаза, и ее щеки вновь порозовели. Сегодня она казалась ему еще более привлекательной, чем в прошлый раз. «…Женитесь на японке и останетесь здесь навсегда» – так, кажется, сказал ему вчера Такизава.

– Такэхиро не виноват, мама. Он ведь учился изо всех сил и был лучшим на курсе. Он мог бы стать известным врачом и много зарабатывать.

– Вот только вспыльчивый характер его подвел, – резонно возразила Юко.

Сидевшие перед ним женщины были очень похожи друг на друга, только у Юко лицо было усталым, а в убранных в традиционную прическу волосах было много седины, выдававшей ее возраст, – привыкший к лицам японцев, на которых годы оставляли лишь едва заметные следы, Александр дал бы ей чуть больше пятидесяти. Как и у дочери, даже когда она вежливо улыбалась, в выражении ее лица и интонациях сквозила какая-то затаенная печаль. У Такэхиро Александр ничего подобного не заметил – да и вообще, парень был совсем не похож ни на мать, ни на сестру.

– На месте братика я бы тоже стукнула этого противного профессора Нарита по носу! – Аи-тян осеклась и прикрыла рот ладонью, устремив на Александра испуганный взгляд.

Он не выдержал и рассмеялся. Увидев, что он не сердится, девушка тоже заулыбалась, а Юко с напускной строгостью покачала головой.

– Простите нас, уважаемый господин Арэксу. Такэхиро и Аи у меня – оба поздние дети, вот я их и разбаловала. Я и сама была поздним ребенком, мама родила меня в год первых Олимпийских игр в Токио, ей тогда было сорок три года[319].

– Как раз в самый разгар экономического бума[320], – подхватил Александр, жуя уйро со сладкой бобовой пастой – оно действительно оказалось невероятно вкусным. – Должно быть, это было очень оптимистичное время.

– Именно так оно и было. Вы очень хорошо знаете не только японский язык, но и историю Японии, Арэксу-сан. Приятно встретить такого образованного иностранца.

– Нет-нет, что вы, это совсем не так, – теперь настал черед смущаться Александру. – Я просто в банке работаю, так что немного знаю про экономику.

– О, так вы – банковский служащий! Надо же! – с уважением воскликнула Юко. – Должно быть, вы каждый день очень заняты!

– Да, бывают довольно напряженные дни.

– Аи-тян, принеси еще две чашки и позови бабушек Аико и Сидзуко, – повернувшись к дочери, тихо произнесла Юко.

Румянец на щеках девушки мгновенно поблек, а ее лицо стало серьезным и напряженным, как будто проступила наружу скрытая в глубине ее души печаль. Александру сделалось не по себе.

– Но, мама… – почти шепотом отозвалась Аи-тян, явно намереваясь поспорить.

– Не будь такой бессердечной, – нахмурилась Юко. – Твоим бабушке и прабабушке будет приятно посмотреть на такого образованного молодого человека, который приехал из далекой страны и почтил нас своим присутствием. Иди скорее и позови их.

– Хорошо.

Кимоно Аи-тян издало шорох, когда она поднялась со своего места и спустилась с татами, – в повисшей в магазинчике тишине этот звук показался Александру очень громким. Провожая глазами Аи-тян, скрывшуюся в проеме боковой двери – очевидно, ведшей в жилую часть дома, – он подробнее рассмотрел обстановку. Вытянутое прямоугольное помещение было по европейским меркам небольшим, но по японским – довольно просторным. Видимо, семья Такаги в течение многих поколений владела этим домом. В центре располагался стол с разложенными на нем образцами тканей – их было так много, что они громоздились в несколько слоев, так что клиенты, должно быть, надолго задерживались возле этого стола, советуясь с хозяйкой магазина и выбирая подходящий материал. Вдоль стен от пола до потолка тянулись полки с тканями и готовыми изделиями. Несколько полок были заняты игрушками и всевозможными аксессуарами к кимоно – от маленьких сумочек до изысканных заколок для волос, – сшитыми в технике тиримэн из ярких лоскутков шелкового крепа. Здесь были симпатичные кошечки с поднятыми вверх лапками, призывающие в дом удачу, смешные маленькие собаки в воротничках и красных праздничных попонках, множество зайцев в традиционной японской одежде, разряженных как придворные императора или же одетых в скромное крестьянское платье и держащих в лапках метлы. Имелась даже целая композиция – аппликация на большом шелковом панно, изображавшая изготовление и примерку нового кимоно, а также подачу чая и сластей пришедшему в магазин клиенту. Увидев расположившегося за чайным столиком зайца в старинном самурайском костюме и кокетливо присевшую рядом с ним белую зайчиху, чей лоб был украшен маленькими разноцветными цветочками, Александр невольно улыбнулся.

– Аи-тян сама сделала эту картину, – пояснила Юко. – Правда, она красивая?

– Аи-сан сама все это придумала? – с преувеличенным восхищением переспросил Александр. – У нее большой талант!

– Ну что вы, моя Аи – самая обычная девушка. Руки у нее золотые, это правда, но по характеру ей бы гораздо больше подошла жизнь в большом городе, чем сидеть с утра до вечера за шитьем в нашем городке. Тут для молодежи нет особенных перспектив, да и развлечений немного.

Александр поднялся и, надев кроссовки, подошел поближе к панно. Подвешенная к потолку картина была высотой больше его роста. Многочисленные фигурки в традиционном платье и весь окружающий их антураж были выполнены с величайшей аккуратностью и точностью – должно быть, Аи-тян потратила долгие часы на эту работу. Она сделала даже полки с лежащими на них крохотными свертками тканей и вышила вившиеся над чашкой гостя тончайшие усики пара. Несмотря на то что мордочки зайцев были изображены довольно минималистично, как это принято в технике тиримэн, у каждого было свое особенное выражение.

– Очень красиво. Как будто это делал настоящий художник.

– Так-то оно так, – вздохнула женщина, – да вот только висит она здесь уже почти год, и никто ее не покупает.

Александр приблизил лицо к картине. От ткани исходил слабый, но отчетливый запах чего-то вроде нафталина, который он уже встречал раньше, заходя из любопытства в антикварные магазины. Шелк, очевидно, был довольно старым.

– Я бы взял ее.

Женщина за его спиной тихо охнула.

– Но она очень дорогая, Арэксу-сан.

– Сколько?

– Шестьдесят тысяч иен[321].

– Я возьму ее, – Александр повернулся к Юко. – Она мне очень нравится.

– Мы бы… могли сделать для вас скидку, – она замялась. – Я бы с радостью подарила ее вам, но…

– Мама, что ты собираешься подарить нашему гостю? – В дверном проеме показалась Аи-тян, державшая в руках еще один поднос с чайником и четырьмя чашками.

Она сделала пару шагов вперед, и вслед за ней в помещение магазина вошли две пожилые женщины – впрочем, Александр тотчас про себя отметил, что слово «пожилые» здесь едва ли подходило. Если, как сказала Юко, мать родила ее в сорок три года, а самой Юко было около пятидесяти, то выходило, что бабушке Аи-тян должно было быть за девяносто. Эти нехитрые расчеты он, привыкший на работе постоянно иметь дело с цифрами, произвел про себя машинально.

Обе женщины были также одеты традиционно – та, что казалась моложе, в оливковое кимоно с мелким тисненым узором (если он правильно помнил, такое кимоно так и называлось – комон, «мелкий рисунок»), а вторая – в однотонное кимоно небесно-голубого цвета с красивым поясом-оби, за который был заткнут маленький складной веер-суэхиро, и накинутым поверх него темным хаори – по-видимому, несмотря на теплую погоду, она мерзла. Александр, немного замешкавшись, вежливо поклонился.

– Бабушка Аико, бабушка Сидзуко, это наш гость Арэксу-сан, друг Такэхиро из Нагоя, – прощебетала Аи-тян, представляя их друг другу.

Александр с удивлением подумал, как это она ловко успела записать его в приятели своего брата, и еще раз поклонился, дважды повторив: «Приятно познакомиться, Такаги-сан». Бабушки Аико и Сидзуко смотрели на него с ласковой доброжелательностью – как он понял по жестам Аи-тян, в оливковом кимоно была бабушка Аико, в честь которой, вероятно, Аи получила и свое имя, а в темном хаори – бабушка Сидзуко, выглядевшая совсем древней старушкой: ее спина была сгорблена от постоянного сидения внаклонку, волосы были белоснежные и напоминали мягкий хлопок, из которого в старину делали подкладки для зимней одежды, а лицо все как будто состояло из мелких морщинок.

– Садитесь, пожалуйста, Арэкусандору-сан, – позвала его Аи-тян, поднимаясь на татами, расставляя на столике чашки и церемонно разливая в них чай.

– Ээ-т-то-о… после вас, пожалуйста…

Стоя подле панно с зайцами и наблюдая за тем, как старшие женщины рассаживались на подушках, привычно опускаясь на колени и, неторопливо проводя по шелковой ткани ладонями, поправляя подолы кимоно, он поразился плавности их движений – как будто не было ни иссохшей, как тонкая рисовая бумага кожи, покрытой темными старческими пятнами, ни распухших от многолетней кропотливой работы суставов. Бабушки Аико и Сидзуко походили на двух актрис, безупречно исполняющих роли в старинной пьесе. Он вздрогнул, услышав чей-то донесшийся с улицы звонкий смех, тоже поспешно поднялся на татами и уселся на место.

– Какой милый юноша, – обращаясь к внучке, бабушка Аико с улыбкой кивнула Александру, – к нам редко заглядывают иностранцы.

Ее глаза были подернуты мутной голубоватой пленкой, но видела она, судя по всему, не так уж плохо – или просто хорошо ориентировалась в знакомой для нее обстановке.

– По правде сказать, я не припомню, когда это случалось в последний раз, – вставила Юко. – Огаки нечасто посещают иностранные туристы, а те, что приезжают, идут посмотреть замок или прогуляться вдоль реки Суймон. Никому не интересно рассматривать ткани и заказывать себе кимоно, когда можно купить готовое в Нагоя или Гифу.

Бабушка Сидзуко в ответ на это лишь покачала головой и, поднеся к губам чашку, сделала глоток чая.

– Но господин Арэксу сказал, что хочет приобрести сделанное Аи-тян какэмоно[322], – торжественно добавила женщина.

– Моих зайцев! – встрепенулась девушка, устремив на Александра полный благодарности взгляд. – Они вам понравились? Правда, они милые?

– Аи-тян, веди себя скромнее, – снова одернула ее мать, – так ты спугнешь нашего единственного покупателя. Эта картина ведь очень дорогая. Может быть, Арэксу-сан еще передумает ее покупать.

Александр отрицательно помотал головой, едва не поперхнувшись чаем.

– Братик говорит, если мужчина на что-то решился, он уже ни за что не отступится. Верно ведь, Арэксу-сан? Вы ведь не передумаете?

– Аи-тян…

– Ну, мама! Такэхиро ведь сам мужчина – он знает, о чем говорит.

Юко не нашлась что на это возразить и взглянула на старших, но бабушки Аико и Сидзуко, судя по всему, были на стороне внучки.

– Это бабушка Сидзуко научила меня так шить. – Аи-тян потупилась, смущенная собственной смелостью, и искоса посмотрела на сидевшую рядом старушку, жевавшую уйро со вкусом сакуры.

– Давно я не ела такого вкусного уйро из Нагоя, – прикрыв рот ладонью, медленно произнесла Сидзуко. Ее голос звучал глухо и надтреснуто. – Такэхиро постоянно опаздывает на поезд и покупает сласти на нашей станции, как будто нет ничего другого, кроме печенья-монака и пирожных буше. Сколько раз я и Аико ни просили его привезти что-нибудь из Нагоя, он никак не может заставить себя явиться на станцию на десять минут пораньше. Что за мальчишка… гэбайта отоко.

Заметив, что Александр растерянно моргнул, услышав незнакомое слово, Аи-тян наклонилась к нему и шепотом пояснила:

– Это слово префектуры Гифу. «Гэбайта» значит то же самое, что «сиппай-суру», «терпеть неудачу». Бабушка сердится на Такэхиро-куна за то, что он такой непутевый.

Александр кивнул, хотя, по правде сказать, он вообще с трудом разбирал речь пожилой женщины, изобилующую непривычными окончаниями глаголов и совсем не похожую на современный японский язык, на котором общались его коллеги в банке.

– Аи-тян нисколько на него не похожа, – продолжала Сидзуко, – она всегда была такой послушной, милой девочкой и с малых лет умела обращаться с ниткой и иголкой, как все женщины в нашей семье.

Аико и Юко опустили головы, присоединяясь к ее мнению. На щеках Аи-тян вновь заалел румянец.

– Наша семья владеет магазином кимоно «Такаги-я» со времен эпохи Мэйдзи. Этот старый дом достался мне в наследство от отца, который приобрел его с доходов от торговли тканями. Он был коммерсантом и сумел выучить английский язык, так что легко договаривался с торговцами, приезжавшими из Британии и Америки, которые привозили западные ткани и европейскую одежду. В то время вафуку, наша японская традиционная одежда, переживала настоящий расцвет под влиянием ветра, который дул с Запада, – говоря, бабушка Сидзуко покачивала головой, отчего создавалось впечатление, будто она непрестанно кивает, соглашаясь с собственными словами.

Александр машинально поднял чашку, в которую Аи-тян заботливо добавила горячего чая, и сделал небольшой глоток. От слегка терпкого орехово-травяного вкуса сэн-тя его мысли немного прояснились. Эпоха Мэйдзи? Он действительно не слишком хорошо разбирался в истории Японии, но эпоха Мэйдзи – это, кажется, было довольно давно[323]. Ему вспомнились старинные здания в европейском стиле, резко выделявшиеся на фоне привычных японских построек с покатыми черепичными крышами. Сколько же лет было бабушке Сидзуко?

– Наш дом всегда был полон тканей и в глазах ребенка напоминал императорский дворец. Настоящее сказочное царство. Отец собрал множество набивных тканей из всех стран Европы – у нас были и английские, и голландские, и немецкие образцы, была чудная итальянская тафта и шотландский твид, шелковый французский атлас и тюль и даже русские шерстяные ткани – такие теплые, что, казалось, ими можно согреться в самую холодную зиму в горной деревне… – тут Сидзуко принялась перечислять названия, которые Александр едва ли когда-нибудь встречал на русском, не то что на японском, из-за фонетики которого английские и французские слова искажались до почти полной неузнаваемости, и ему оставалось только слушать, сохраняя почтительное и внимательное выражение лица. – Да, тогда Япония стремительно менялась, открыв двери для разных нововведений. Это было время «буммэй кайка»[324], «цивилизации и просвещения», объявленное правительством императора Мэйдзи. То новое время требовало от людей предприимчивости и решительности, а тем, кто продолжал держаться за старые традиции и семейные ремесленные тайны, грозило разорение. Если бы отцу не нужно было содержать семью и он не сделался бы коммерсантом, то стал бы, наверное, ученым или коллекционером редкостей. Когда он умер, я была еще совсем молоденькой девушкой. Мама решила открыть ателье, и я помогала ей шить японскую и модную европейскую одежду. Это было смелое начинание, но магазину «Такаги-я» повезло: Огаки тогда еще даже и городом-то не считался, и здесь не было такой конкуренции, как в центрах префектур. Людям хотелось приодеться, так что на нашу работу был большой спрос. Все стремились выглядеть как настоящие англичане и французы, вот только настоящие англичане и французы, окажись они в нашей глубинке, небось рты бы разинули от изумления, – все тело бабушки Сидзуко задрожало от мелкого смеха, – как-то раз мы распороли чудесное свадебное фурисодэ[325] с узором из цветов глицинии, от которого отказалась заказчица, и сшили из него платье с кружевными оборками на рукавах и воротнике.

– Должно быть, это выглядело очень необычно, – заметил Александр.

– Сейчас такого не увидишь, – бабушка Сидзуко прикрыла глаза, словно погрузившись в воспоминания. Ему даже показалось, что она задремала, но спустя мгновение она вновь заговорила: – Сегодня никто не шьет европейскую одежду на заказ, а за кимоно приходят в основном женщины – или мужчины, которых приводят женщины, – она снова тихо рассмеялась. – Так что дела у нашего заведения идут не в пример хуже, чем в эпоху Мэйдзи или даже в эпоху Сёва. Ветер, который дул с Запада, в конце концов оказался не таким уж освежающим.

От долгого сидения в позе сэйдза у Александра заныли колени, и он подумал, что европейская, а особенно американская одежда и впрямь не очень подходила стране, где не знали стульев. Он поерзал на подушке, пытаясь устроиться поудобнее.

– Что бы ни говорила Юко, женщина еще может прожить без университетского образования, посвятив себя шитью кимоно и домашнему хозяйству, а для мужчины это совсем не подходит. Мы начали откладывать деньги еще до того, как наш Такэхиро пошел в младшую школу. Я-то с моей дочерью Аико уже тогда были немолоды и привычны к такой работе, – покрытые морщинами губы Сидзуко тронула печальная улыбка, – а бедняжке Аи-тян пришлось нелегко. Ребенку ведь хочется бегать на улице и играть со своими сверстниками, а не просиживать все свободное время среди рулонов ткани и выкроек.

– Бабушка Сидзуко, пожалуйста, не говори так.

Александру показалось, что в голосе Аи-тян послышались слезы.

– Ты и бабушка Аико столько сделали для нас! Больше, чем это было возможно!

Определенно, она была очень расстроена. Но чем? Александр внимательно посмотрел на Аи-тян. Ее брови были страдальчески изогнуты, а губы дрожали. Казалось, она вот-вот расплачется. Наверное, ей было обидно, что Такэхиро так глупо потерял с таким трудом данный ему шанс.

– Перестань, внучка, любые родители сделают все возможное, чтобы их дети жили лучше, чем они сами, – бабушка Аико ласково погладила Аи-тян по плечу. – Наш Такэхиро хочет восстановиться в университете и закончить учебу, так что он вовсе не пропащий человек. Пока его мечта не исполнится, мы с мамой ни за что вас не покинем. Это ведь наша общая мечта, верно?

Аи-тян подняла глаза на бабушку – Александр видел ее со стороны, но он мог поклясться, что сейчас в ее взгляде была не только печаль, но и непонятно откуда взявшийся страх.

– Да, бабушка, – пролепетала Аи-тян, – мы с мамой очень благодарны вам за это.

– А вы, молодой человек, – обратилась Аико к Александру, – надолго приехали в Японию?

– Пока что на два года. Уже почти год живу в Нагоя, работаю по контракту в банке. – Александр помедлил, думая, что можно еще сказать, чтобы ответ не показался слишком уж сухим. – Это очень интересная работа, мне она нравится.

Женщины в унисон закивали головами, но по выражениям лиц старших он понял, что они едва ли считают его работу особенно интересной и не понимают, как она может нравиться такому молодому человеку. Людям, которые всю жизнь провели среди узорчатых тканей, навевающих фантазии о далеких странах и путешествиях отважных коммерсантов минувших эпох, когда не было ни самолетов, ни скоростных поездов, работа в банке, должно быть, представлялась невыносимо скучной.

– У меня появилось много новых друзей среди коллег, – добавил Александр. – И у нас очень хорошее начальство…

Он замолчал, почувствовав внезапное смущение под взглядами устремленных на него четырех пар глаз: ясного и застенчивого взгляда Аи-тян, усталого взгляда ее матери и затянутых голубоватой пленкой глаз бабушек Аико и Сидзуко. Ему вдруг пришло в голову, как много они, должно быть, повидали на своем веку, даже если практически никогда не покидали Огаки и бо2льшую часть времени проводили в своем магазинчике кимоно. Эпоха Мэйдзи, когда страну охватило повальное увлечение всем европейским, а затем оно так же внезапно закончилось, стоило японцам испугаться за сохранность собственной традиционной культуры. Короткий период демократии Тайсё, положившей начало современной развлекательной культуре – также оборвавшийся, когда Япония вступила в эру милитаризма Сёва и вовлеклась в международные конфликты… Так получается… получается, что бабушка Аико и ее мать Сидзуко – прабабушка Аи-тян – были свидетельницами Второй мировой войны, послевоенной оккупации Японии и эйфории японского экономического чуда. Александр попытался припомнить другие исторические события, произошедшие за столь длительный период, и голова у него едва не пошла кругом. Да быть такого не могло! Он невежливо уставился на ласково улыбавшуюся ему бабушку Сидзуко.

– Вот как… что ж, если вам нравится работать в Японии, возможно, вам бы стоило задуматься о том, чтобы остаться здесь навсегда. Или дома вас ждет не дождется невеста? – Бабушка Сидзуко заговорщицки ему подмигнула.

Александр вздрогнул от неожиданности, а Аи-тян в очередной раз залилась краской.

– Н-нет… я… это…

От волнения он забыл, как будет по-японски «холостой», и сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Япония, конечно, не такая большая страна, как Россия, но здесь тоже много красивых девушек, которые были бы рады составить пару такому симпатичному молодому человеку. Взять хотя бы нашу Аи-тян…

– Ну, бабушка! – На этот раз голос подала Юко.

– А что такого я сказала? – невозмутимо отозвалась старушка. – Разве наша Аи-тян – не настоящее сокровище? Красавица и характер скромный – не то что у нынешних городских зазнаек. Наш уважаемый гость-иностранец, должно быть, думает, что я слишком ее нахваливаю, но, как видите, я давно уже не юная девушка и повидала немало женщин, которые кроме нашего маленького городка и каждодневной работы ничего в жизни не видели. В нашей семье много поколений женщин занимались шитьем, день за днем проводя среди тканей, чьи узоры могут рассказать столько удивительных историй… цветы белой сливы и камелии, распускающиеся на рукавах кимоно, говорят о скором наступлении весны, глициния предвещает начало лета, а синие вьюнки асагао и поминальная лилия хиганбана – осенние холода. Мой отец был коммерсантом и побывал во многих месяцах пути от дома, муж моей Аико пропал без вести во время войны, а муж Юко… – бабушка Сидзуко вздохнула и махнула рукой, словно отбросив в сторону отрезанный лоскут ткани, и Александр понял, что отец Аи-тян и Такэхиро, должно быть, оставил семью. – Вот и наш Такэхиро тоже почти нас не навещает, даже на ночь остаться отказывается.

– Наверное, у него просто очень много работы, ведь он хочет отблагодарить вас за все ваши старания, – неуверенно проговорил Александр.

– Наверное… – эхом отозвалась Сидзуко.

По ее голосу было понятно, что она так не считает, и ей обидно пренебрежительное поведение правнука. Александр смутился, не зная, что еще сказать.

– Выпейте еще чаю, пожалуйста, Арэксу-сан, – Аи-тян, изящно наклонившись, добавила в его чашку сэн-тя и положила на тарелочку со сластями два маленьких круглых пирожных в прозрачных упаковках. – Это наши местные буше. Они покрыты потрескавшейся сахарной глазурью, и считается, что они напоминают камни, из которых сложен замок Огаки.

– Спасибо вам, Аи-сан, – Александр развернул одно из пирожных и надкусил. Оно неожиданно оказалось не с кремом, а с апельсиновым джемом внутри. – Очень вкусно.

Пирожное действительно не было похоже ни на одну из привычных европейских сластей, но Александр уже давно не удивлялся тому, что в каждом, самом крохотном городке можно было найти только здесь и нигде больше не встречающиеся сласти и закуски, которые местные предлагали иностранцу как нечто совершенно уникальное. Он еще раз безуспешно попытался принять более удобную позу, но на жестких татами и крошечной подушке-дзабутоне это было сделать не так-то просто. Уличный шум, доносившийся снаружи, усилился, и от стеклянной двери потянуло влажной вечерней прохладой. Неужели он находится здесь уже так долго? Александр еще раз обвел взглядом помещение. Действительно, время здесь как будто остановилось. Полки с тканями, сложенные кимоно, традиционные лоскутные фигурки, старый деревянный комод с выдвижными ящиками и темными фигурными ручками за спиной Аи-тян… Если бы на его собственном запястье не было дорогих смарт-часов, а в кармане не лежал бы айфон последней модели, можно было с легкостью представить, что на дворе сейчас эпоха Мэйдзи или Тайсё.

– Я, наверное, уже слишком долго пользуюсь вашим гостеприимством, – Александр постарался сформулировать фразу так, чтобы не показалось, будто бы он ищет предлог, чтобы уйти. – Я и сам не заметил, как быстро пролетело время.

– Сегодня у нас нет посетителей, – отозвалась Юко. – Однако скоро должна прийти наша постоянная клиентка. Она заказала у нас куротомэсодэ[326], чтобы надеть его на свадьбу дочери, и мы подготовили для нее несколько вариантов ткани с разными рисунками. Наша клиентка изъявила желание, чтобы ее кимоно шила именно Аи-тян. Я так рада этому. День, когда ребенок создает собственную семью – самый важный день в жизни любого родителя. У вас на родине ведь тоже так считают, Арэкусандору-сан?

Он посмотрел на Аи-тян: девушка сидела, скромно потупившись, но было ясно, что ей приятна похвала.

– Да, у нас тоже так считают. Думаю, для вашей клиентки так важно, чтобы кимоно шила именно Аи-сан потому, что она верит – это принесет счастье ее дочери.

Выйдя из магазина «Такаги-я» со свернутым в рулон и бережно упакованным в плотную разноцветную бумагу шелковым панно с зайцами, Александр еще некоторое время вежливо прощался с каждой из женщин. Все они, включая бабушку Сидзуко, вышли его проводить, но обе бабушки, по-видимому опасаясь сквозняка, не вышли на улицу и стояли в тени за спинами Юко и Аи-тян, склонившись в прощальных поклонах.

– Мы будем очень рады, если вы заглянете к нам еще, – проговорила Юко. – Сердечно благодарим вас за покупку, пусть она каждый день приносит вам радость.

Прежде чем Александр наконец расплатился за произведение Аи-тян, Юко, Аико и Сидзуко настойчиво пытались отговорить его от опрометчивой траты такой огромной суммы денег. Бабушка Аико даже принялась перечислять, сколько всего можно было купить на шестьдесят тысяч иен в прежние времена. В их уговорах стесненность в средствах – вне всяких сомнений, их небольшое дело переживало не лучшие времена, а будущее не внушало особенного оптимизма – столкнулась с неловкостью от того, что они не могли просто подарить ему этих сшитых из лоскутков зайцев или хотя бы сделать для него скидку. Будучи банковским служащим, Александр быстро догадался, что все возможные скидки и так уже были сделаны, и зайцы, должно быть, изначально стоили как минимум вдвое дороже.

Теперь он стоял перед кланяющимися женщинами и раздумывал, что же ему делать с большим шелковым панно в его холостяцкой съемной квартире. Можно было подарить зайцев Такизаве, но, если они с Аи-тян начнут встречаться, она сильно расстроится, обнаружив пропажу.

– От всего сердца благодарю вас за этот день, – он низко поклонился. – Я с радостью посещу Огаки и вновь нарушу ваше спокойствие.

После этих витиеватых формальных фраз они наконец расстались, и Александр, не торопясь, направился к станции. Все-таки Огаки был одним из самых красивых провинциальных городков, где ему доводилось бывать. Тихие уютные кварталы, утопавшие в зелени ухоженных частных садов, и тянувшиеся в тени навесов улочки, вдоль которых располагались кафе, частные суши-рестораны и питейные заведения идзакая, сочетались здесь с современными многоэтажными домами и торговыми комплексами – конечно, не такими большими, как в Нагоя. Когда он вышел из магазина, на часах было почти семь, и уже начали потихоньку сгущаться сумерки. Александр почувствовал облегчение от того, что поедет на вечернем экспрессе в одиночестве – меньше всего ему хотелось сейчас с кем-нибудь разговаривать. У него оставалось еще немного времени, чтобы перекусить где-нибудь возле станции – сидя с женщинами из семьи Такаги и угощаясь сластями, он не испытывал голода, зато теперь, идя по улице и глядя на ресторанчики и кафе с выставленными перед входом меню, он вспомнил, что, кроме завтрака в Нагоя, ничего сегодня не ел.

Шедший ему навстречу прохожий сначала с любопытством посмотрел на большой сверток в его руках, затем перевел взгляд на его лицо, издал короткий возглас удивления и даже слегка отшатнулся, после чего, смутившись, поспешил прочь. Здесь и вправду редко встречали иностранцев, особенно с европейской внешностью. Но семья Аи-тян, похоже, была бы не против, если бы девушку взял в жены иностранец – даже если бабушка Сидзуко и говорила все это полушутя. Он подбросил сверток с картиной в воздух и поймал его обеими руками. В конце концов, почему бы и нет? Он зарабатывает достаточно – больше среднего японского салари-мана, и со временем они смогут жить в собственной квартире в престижном районе Нагоя – например в Сакаэ или Фусими в самом центре. Хотя, наверное, Аи-тян они не понравятся – там слишком шумная ночная жизнь, и до позднего вечера работают бары номи-я[327] и залы патинко. Для девушки из тихой провинции, даже мечтавшей о жизни в крупном городе, это будет уж слишком. Что ж… можно будет подыскать что-нибудь подходящее в Накамура, Накагава или Минато – чтобы было удобнее добираться до Огаки и навещать ее родных.

Он и сам не заметил, как дошел до станции и взял билет на экспресс «Сирасаги». Времени до отправления поезда оставалось совсем немного, и Александр, зайдя в комбини, взял себе онигири с лососем и бутылку горячего зеленого чая. Женщина за кассой тоже посмотрела на него с любопытством. Он улыбнулся ей в ответ, как давней знакомой. Над станцией раздавались мелодичные сигналы отправления и прибытия поездов и голосовые объявления для пассажиров – слегка гнусавый мужской голос, монотонно передававший информацию, неожиданно показался Александру вполне приятным.

– Следующим с четвертой платформы в девятнадцать часов шестнадцать минут отправляется экспресс «Сирасаги» номер четырнадцать, направление – Нагоя… данный поезд состоит из шести вагонов… вагоны со свободным выбором мест…

Александр открутил крышечку у бутылки с зеленым чаем и сделал глоток. На вкус чай был просто великолепным – он взглянул на этикетку, чтобы в следующий раз взять именно его, но с удивлением обнаружил, что это обычный «Oi Ocha» без сахара, который он брал уже не раз в торговых автоматах. Александр отпил еще немного, закрутил крышку и, положив на скамейку на платформе мешавшее ему шелковое панно, принялся разворачивать онигири. Несмотря на то что ноги у него все еще побаливали с непривычки после нескольких часов, проведенных в позе сэйдза, а в голове шумело из-за того, что речь его собеседниц несколько отличалась от литературного японского, да и сами рассказы бабушки Сидзуко представлялись ему историями из мира, давно канувшего в прошлое, это был его лучший выходной за целый год работы в Японии. Он откусил кусочек онигири – как и следовало ожидать, вкус у него был превосходный. Пожалуй, он придумает, как приладить к стене в своей комнате этих шелковых зайцев.

Едва ощутимый теплый бриз слегка шевелил тонкую нежно-розовую бумагу, в которую был обернут букет из еще не раскрывшихся белых и розовых тюльпанов – на этот раз Александр правильно рассчитал время, которое потребовалось цветочнице, чтобы соорудить многослойную упаковку и завязать бант из переливавшейся на солнце атласной ленты, так что ему не пришлось сломя голову бежать на поезд. За прошедшую неделю заметно потеплело, но он все равно взял с собой легкую куртку, предполагая, что вновь задержится в Огаки до самого вечера. Такизава, который накануне заглянул к нему, чтобы позвать на пятничные посиделки в баре, и получил очередной вежливый отказ, понимающе протянул: «О-о, так вы все-таки решили встречаться с той загадочной девушкой из Огаки, верно?» – и прежде, чем Александр успел что-нибудь ответить, посоветовал ему лучший цветочный магазин на станции Нагоя. «Он немного дороговат, но цветы там всегда свежие. Ваш букет долго не увянет и будет напоминать ей о вас», – добавил Такизава, и Александру не оставалось ничего, кроме как поблагодарить его и в очередной раз извиниться, что он не сможет составить компанию коллегам.

Тюльпаны действительно были очень красивые – с плотными бархатистыми лепестками, как будто сделанными из дорогой шелковой ткани. Аи-тян они должны были понравиться.

– Хэллоу, амэрикадзин-дэ-ва-най-сан! Привет, не-американец!

Вздрогнув от неожиданности, Александр обернулся на голос: перед ним стоял улыбавшийся Такэхиро с бутылкой Pocari Sweat в руке.

– Не ожидал снова с тобой встретиться. Ты решил еще раз посетить Огаки?

– Здравствуйте, Такэхиро-сан.

Он не знал, что еще сказать, – даже если Такэхиро уже не понял, для кого этот букет, это станет очевидным, когда они вместе явятся в «Такаги-я». И как только ему не пришло в голову, что он может столкнуться на вокзале со старшим братом Аи-тян! Нужно было поехать в какой-нибудь будний день после работы.

– Да, в прошлый раз мне очень понравился город.

– Город? – усмехнулся парень, выразительно взглянув на тюльпаны. – Да, город и впрямь очень красивый.

Раздалось объявление о скором отправлении поезда в направлении Огаки, и уже стоявший у платформы экспресс «Сирасаги» распахнул двери. У Александра было забронировано место, но он вошел вместе с Такэхиро в пятый вагон, где были свободные места, и они вновь сели друг против друга. Вагон постепенно заполнялся пассажирами, но их было не слишком много, и некоторые места оставались незанятыми.

– Погода уже совсем летняя, – рассеянно обронил Такэхиро, когда поезд тронулся, и платформа за окном сменилась освещенным солнцем городским пейзажем, – небо такое чистое…

– Да, и ветра совсем нет, хотя еще недавно было довольно холодно, – подхватил Александр, надеясь, что они разговорятся, как в прошлый раз, и ему удастся объяснить свой сегодняшний визит в магазин кимоно «Такаги-я».

Но парень, произнеся пару ничего не значащих фраз, замолчал и, подперев подбородок кулаком, уставился в окно. Вся его поза говорила о внутреннем напряжении – как будто он сидел на собеседовании, от которого зависела вся его дальнейшая карьера, или собирался подписать документы на получение крупного кредита. Александр старался не смотреть на него слишком пристально. Неужели его так задело, что иностранец собрался пригласить на свидание его младшую сестренку? Все же она достаточно взрослая, чтобы самой решать, с кем ей встречаться. К тому же Александру показалось, что в прошлый раз они с Такэхиро хорошо поладили – с чего бы ему теперь быть таким недовольным? Он кашлянул и протянул: «Ано-о… Ээ-то-о…», надеясь, что парень отзовется на эти обычные для начала беседы междометия, но тот и бровью не повел – то ли сделал вид, то ли и вправду не расслышал. Сдержав вздох, Александр тоже отвернулся и принялся смотреть в окно на уже привычный пейзаж. В вагоне раздался сигнал, предваряющий голосовое объявление, – незатейливая фортепианная мелодия. Александр поморщился. Голос в записи перечислял станции и точное время прибытия на каждую. За окном тянулся ряд одинаковых двухэтажных коттеджей, прижатых друг к другу так плотно, что между ними практически не оставалось места для зелени. Почувствовав, что его начинает укачивать, Александр прикрыл глаза, но назойливый голос, теперь рассказывавший о том, что находится в каждом из вагонов и где приобрести еду и напитки, не давал погрузиться в дрему. В конце концов ему удалось кое-как отключиться, но сквозь сон он все равно слышал постукивание колес поезда и объявления о прибытии на промежуточные станции.

Когда они вышли на платформу в Огаки, солнце едва прошло зенит, и на вокзале было довольно душно. За всю их поездку Такэхиро так и не проронил ни слова, если не считать его кратких замечаний о погоде, и до самого прибытия не отрывал взгляда от проносившегося за окнами поезда пейзажа. Александр обернулся на стоявшего за его спиной юношу. Тот открутил крышечку у бутылки с водой, сделал глоток и скривился:

– Фу, нагрелась…

– Такэхиро-сан… я…

Не ответив, Такэхиро направился к турникетам. Александр зашагал рядом, не представляя, что еще можно сказать. Если бы у него была такая возможность, он бы прямо сейчас сел на обратный поезд и вернулся в Нагоя. Но, на его счастье, парень вдруг заговорил сам.

– Не подумай, что я злюсь на тебя за то, что ты запал на мою сестренку, росиа-дзин-сан[328]. Она многим нравится. Правда ведь, она симпатичная?

– Да, Аи-сан очень красивая девушка, – Александр с готовностью кивнул. – Я понимаю ваши чувства как ее старшего брата, но, поверьте мне, я не хотел…

Такэхиро махнул рукой, и Александр осекся.

– Не нужно оправдываться, ты ведь ничего плохого не сделал. Даже купил у них этих дурацких зайцев. Мама ужасно радовалась. Спасибо тебе.

– Тогда в чем же…

– Я должен кое-что тебе показать. – Молодой японец взглянул на Александра, и тот едва не отшатнулся, увидев, насколько серьезным было выражение его лица. Сейчас Такэхиро вовсе не выглядел своенравным и вспыльчивым юношей – он казался гораздо старше своих лет, и в его взгляде отражалась та же затаенная печаль, которая так заинтересовала Александра в Аи– тян.

– Только пообещай мне, что никому не расскажешь. Впрочем, даже если ты и решишь об этом кому-нибудь рассказать, тебе вряд ли кто-нибудь поверит.

– Д-да, конечно… так мы идем не в «Такаги-я»?

– Ага. Придется сделать небольшой крюк.

Отвернувшись, Такэхиро зашагал по улице, ведшей от станции не в центр города, а в противоположную сторону. Александр, решив больше не задавать вопросов, последовал за ним. Спустя некоторое время рука, которой он держал букет, вспотела и зачесалась, да и по спине под рубашкой одна за другой начали стекать капельки пота. Ему хотелось остановиться и протереть бумажным платком хотя бы ладони и шею, но Такэхиро знай себе шагал по городским улочкам, то и дело сворачивая то направо, то налево. Александр поймал себя на мысли, что он уже плохо представляет себе, в какой стороне от них находится магазин кимоно «Такаги-я» и долго ли потом придется возвращаться.

– Такэхиро-сан?..

– А?

– Долго нам еще идти?

– Ты куда-то торопишься? – усмехнулся Такэхиро. – Не беспокойся, от станции примерно километр пути, скоро уже будем на месте.

Дома здесь выглядели гораздо более бедными и неприглядными, чем в центре города, а ухоженных частных садиков и уютных кафе почти не было, зато время от времени на их пути попадались прачечные, парикмахерские и кабинеты частных зубных врачей. Обычный жилой район, куда и местные-то не заглядывают без особой надобности. Они свернули на очередную улочку – настолько узкую, что пешеходная часть у нее была обозначена только линией разметки. Александр почувствовал нараставшую внутри досаду и стиснул зубы. Спрашивать Такэхиро еще о чем-то не хотелось – тот явно не был настроен отвечать. В конце концов, если он был против того, чтобы его сестра встречалась с иностранцем, почему было не сказать об этом сразу? К чему было устраивать весь этот спектакль? И зачем только он согласился пойти с ним – ведь ясно же, что парень просто издевается над глупым гайдзином[329].

– Ну, вот мы и пришли.

– А?..

Отвлекшись от невеселых мыслей, Александр поднял глаза. Они стояли перед потемневшим от времени деревянным моном – ритуальными воротами с двускатной черепичной крышей, за которыми виднелся посыпанный гравием двор и довольно внушительное здание буддийского храма.

– Это…

– Токусюдзи, Храм совершенной добродетели, – пояснил Такэхиро, входя в ворота и делая пригласительный жест.

Сделав шаг в ворота, Александр с облегчением вздохнул. По-видимому, Такэхиро все же не насмехался над ним. Возможно, он хотел поговорить с иностранцем на священной земле или показать какую-нибудь семейную реликвию прежде, чем позволить ему встречаться со своей младшей сестрой. Правда, Такэхиро не был похож на человека, столь трепетно чтящего старинные традиции, но первое впечатление могло быть обманчивым – многие коллеги Александра из банка, например Такизава-сан, регулярно посещали храмы, делали подношения божествам-ками и к тому же были довольно суеверны, так что это бы Александра нисколько не удивило. Во дворе благодаря окружавшим его зарослям камелий и раскидистым японским соснам с длинной хвоей было довольно прохладно. Вокруг не было ни души, только у самой стены храма, возле сложенных тут же садовых инструментов и кучки сметенной сухой хвои и пыли, сидела большая белая с рыжими пятнами кошка и умывалась. Коротко взглянув на пришедших, она дернула усами и вернулась к своему занятию, больше не обращая на них никакого внимания. Такэхиро, сделав несколько шагов в направлении храма, повернул к еще одному мону, ведшему, по всей видимости, на внутреннюю территорию, где располагалось принадлежащее храму кладбище.

– Ээ… Такэхиро-сан…

– Идем, мы уже почти на месте.

Пожав плечами, Александр последовал за ним. За вторыми воротами действительно находилось старое, но опрятное и ухоженное кладбище с узкими тропинками среди высоких могильных камней с выгравированными на них именами. При входе под навесом были сложены ведерки и бамбуковые ковшики хисяку с длинной ручкой для ритуального омовения могильных камней, тут же был и кран с водопроводной водой. Такэхиро на мгновение задержался, чтобы взять ведерко, наполнить его водой и сунуть в него ковшик. Тут и там среди могил были расставлены изваяния бодхисаттв-дзидзо[330] в красных воротничках из ткани. На кладбище царила практически полная тишина – слышен был только шорох гравия у них под ногами. Даже птицы не пели в лениво покачивавшихся ветвях сосен. Они прошли по узкой заросшей тропинке, зажатой между могилами, – по-видимому, сюда не слишком часто кто-то приходил, и ханататэ – высокие цилиндрические вазы для цветов, установленные перед могильными камнями, – были в основном пусты, либо из них торчали букеты из искусственных цветов. Александру казалось, будто все происходящее с ним – всего лишь сон, и на самом деле он все еще лежит в своей кровати в квартире в Нагоя, а будильник, установленный на половину десятого по случаю выходного, только собирается издать музыкальный сигнал. Скоро он проснется, примет душ, заварит кофе из фильтр-пакета и отправится на станцию, а от тревожного сна останется не более чем смутное воспоминание. Такэхиро свернул с тропинки, сделал несколько шагов вглубь кладбища и остановился перед небольшой могилой, огороженной низеньким, вросшим в землю и едва заметным среди травы бордюром. На могиле почти вплотную друг к другу стояли два невысоких могильных камня. Александр в растерянности подошел ближе, и парень нарочито небрежным жестом указал ему на надписи на камнях.

– Ты ведь умеешь читать иероглифы, росиа-дзин-сан? Прочти, что здесь написано.

Александр взглянул на его руку, почему-то не уверенный, что ему стоит смотреть туда, куда он указывал. Две женщины, склонившиеся в прощальных поклонах – их лица были скрыты в тени, а узоры на их кимоно и поясах-оби как будто растворялись в воздухе, сливаясь с окружающим пейзажем.

– Я не очень хорошо разбираюсь в чтении японских имен, Такэхиро-сан, – честно признался Александр.

– Здесь все просто, – отозвался парень. – У тебя получится.

Сдержав вздох, Александр перевел взгляд на могильные камни. Не то чтобы написанное на них стало для него неожиданностью – но именно эта обыденность того, что никак, ни при каких обстоятельствах не могло быть правдой, на мгновение лишила его дара речи, и все, что ему оставалось, – это в молчании смотреть на выгравированные на сером граните иероглифы. В глубоких выемках – там, где скапливалась дождевая влага, – виднелись островки изумрудно-зеленого мха. В изогнутой нижней части иероглифа «ко» – «ребенок» – копошился, натягивая клейкие нити, крошечный паучок.

– Такаги Сидзуко. Такаги Аико, – наконец медленно прочитал вслух Александр, отчаянно пытаясь сообразить, как еще могли бы читаться подобные иероглифические сочетания в именах, но на ум ему ничего не приходило – здесь и вправду все было очень просто. Фамилия, состоящая из знаков «высокий» и «дерево», и имена – «спокойное дитя» и «дитя любви». Никак иначе прочесть их было нельзя. – Но как… как это возможно?..

– Ты, наверное, уже задавался вопросом, сколько лет бабушкам Аико и Сидзуко, – Такэхиро улыбнулся, но улыбка получилась невеселая. – И у тебя никак не получалось сосчитать, верно? Зубному врачу-недоучке не следовало бы говорить подобного банковскому служащему, но я помогу тебе с арифметикой. Наша с Аи-тян прабабушка Сидзуко родилась в двадцать третьем году эпохи Мэйдзи, по западному летоисчислению это был тысяча восемьсот девяностый год. Она прожила невероятно долгую жизнь и умерла, когда мне исполнилось двенадцать и я только пошел в среднюю школу, – в восемнадцатом году эпохи Хэйсэй, то есть в две тысячи шестом году.

– Так ей было…

– Сто шестнадцать лет. Она была самой пожилой жительницей Огаки, ее даже губернатор префектуры приезжал поздравить с днем рождения, а Эн-Эйч-Кей сняли про нее сюжет для вечерних новостей. Аи-тян мечтала о том, чтобы имя бабушки было внесено в Книгу рекордов Гиннесса, но для этого ей не хватило прожить еще каких-нибудь несколько лет.

Не зная, что на это сказать, Александр не отрываясь смотрел на камень, в который была вмурована урна с прахом госпожи Такаги Сидзуко. «Ей больше ста двадцати лет» – вот что у него получилось в прошлый раз в результате примерных вычислений, но он упорно не впускал этот ответ в свое сознание. Если точнее, бабушке Сидзуко было сто двадцать восемь лет, и она помнила императора Мэйдзи – это было невозможно, но всего несколько дней назад она сидела напротив него, ласково улыбаясь и рассказывая про своего отца-коммерсанта и приход в Японию моды на европейскую одежду.

– Прабабушка, все силы отдававшая работе, родила единственную дочь Аико, когда ей уже исполнился тридцать один год. Сейчас таким никого не удивишь, но в десятом году эпохи Тайсё это все-таки было довольно поздно.

– Десятый год эпохи Тайсё? – эхом откликнулся Александр. – Это…

– Тысяча девятьсот двадцать первый, – подсказал Такэхиро. – Не думай, что все японцы помнят соответствие дат европейскому календарю. Бабушка Аико умерла в двадцать четвертом году эпохи Хэйсэй, то есть в две тысячи двенадцатом – это был год, когда я сдал вступительные экзамены в Нагойский университет. Она говорила, что мечтала дожить до этого счастливого дня, и ее не стало вскоре после моего зачисления. – Голос парня задрожал, и он умолк, с грустью глядя на надписи.

Затем он сунул руку в карман, достал маленькую упакованную в розовую бумагу коробочку и положил ее на специальную гладкую площадку перед могилами.

– Бабушки Аико и Сидзуко столько раз просили меня привезти им что-нибудь из Нагоя, а я каждый раз не успевал зайти в магазин на станции. Хотя бы сегодня привез им в качестве кумоцу[331] вкусное нагойское уйро, – он молитвенно сложил ладони и поклонился. – Надеюсь, вы больше не будете на меня сердиться, бабушки Аико и Сидзуко.

– Но, Такэхиро-сан… – Александр запнулся, подбирая слова, – тогда почему… как же тогда…

Голова у Александра шла кругом, и у него мелькнула мысль, что еще немного – и он либо потеряет сознание, либо наконец проснется. Он сжал в руке букет тюльпанов, словно пытаясь ухватиться за какой-нибудь предмет, несомненно принадлежавший реальности. Упругие стебли цветов тихонько хрустнули под его пальцами.

– Как ты уже, наверное, понял, в нашей семье на протяжении нескольких поколений не рождались мальчики – только девочки, продолжавшие семейное дело. Мама и бабушки были очень счастливы, когда наконец появился мальчик. Они во что бы то ни стало хотели дать мне достойное образование, которое послужило бы основой блестящей карьеры. Поэтому все женщины нашей семьи, включая мою младшую сестренку, трудились не покладая рук, чтобы заработать на мое обучение в Нагойском университете. Но пошив традиционной одежды в небольшом провинциальном городке – не то занятие, с помощью которого можно скопить три с половиной миллиона иен[332] на обучение на медицинском факультете и обеспечить жизнь в большом городе студенту, у которого не остается времени на подработку. Не каждый же день им заказывают дорогое куротомэсодэ или фурисодэ для особого случая. И не каждый день иностранные туристы покупают у них какой-нибудь сувенир. – Такэхиро искоса взглянул на Александра. – Ты в порядке, росиа– дзин-сан?

– Я… да, я в порядке, – он с усилием кивнул.

– Именно поэтому даже после своей смерти бабушки Аико и Сидзуко продолжали помогать моей маме и сестре выполнять заказы клиентов и шить игрушки тиримэн из шелковых лоскутков. Из-за собственной несдержанности я не смог оправдать их ожидания и был отчислен из университета на предпоследнем курсе. И теперь…

– Теперь они вынуждены приходить, чтобы помогать вашим маме и сестре справляться с работой? – Александр сам не верил, что говорит подобное.

– Верно, – кивнул Такэхиро. – Они мечтают о том, чтобы я восстановился в университете, закончил обучение и достиг успеха в профессии зубного врача. Благодаря этому жизнь моих мамы и сестренки тоже изменится. А бабушки Аико и Сидзуко смогут наконец уйти на покой.

– Любые родители сделают все возможное, чтобы их дети жили лучше, чем они сами?

– Типа того.

Они еще некоторое время постояли рядом молча, думая каждый о своем. Паучок в иероглифе «ко» закончил плести паутину и притаился в углублении камня. «Такай» – «высокий», «ки» – «дерево», «Аи» – «любовь», «сидзука» – «тихий», «ко» – «ребенок». Александр зажмурился и снова открыл глаза, но надписи остались прежними. Он повернулся к Такэхиро.

– Вот, собственно, и все, что я хотел тебе рассказать, – поймав его взгляд, произнес юноша. – Я сам виноват, что так вышло. Если бы я не вылетел из университета, бабушкам Аико и Сидзуко не пришлось бы так тяжело работать даже после смерти. Тебе решать, как поступить дальше, – если тебе интересно мое мнение, то, думаю, Аи-тян была бы не против начать с тобой встречаться. Ну что, идем?

– Я… я догоню вас, Такэхиро-сан, – пробормотал Александр. – Мне нужно немного побыть одному.

– Понимаю. Тогда я пойду вперед. Они, наверное, уже заждались меня – я говорил, что приеду утренним поездом.

– Да. Да, конечно.

– Я не стану говорить им, что мы встретились, – добавил Такэхиро.

– Спасибо вам, Такэхиро-сан.

– Да не за что, – усмехнувшись по своему обыкновению, парень пожал плечами. – До скорого.

Они пожали друг другу руки, и Такэхиро, развернувшись, зашагал по знакомым дорожкам к выходу с кладбища. Александр еще некоторое время посмотрел ему вслед – затем, когда он скрылся из виду, повернулся к могилам. Ему вспомнилось милое простоватое личико Аи-тян, ее застенчивая улыбка, слегка неровные, как у большинства японцев, зубы, совсем ее не портившие и придававшие ей еще больше очарования. Темные, с любопытством и затаенной грустью устремленные на него раскосые глаза. Наверное, сегодня она снова будет играть со старшим братом в бадминтон на улице – погода хорошая и воланчик не унесет ветром. Он опустил взгляд на букет, который все еще сжимал в пальцах, медленно развернул обертку, разделил тюльпаны поровну, поставил в высокие каменные вазы по обе стороны от могилы и, молитвенно сложив вместе ладони, низко поклонился. Затем взял оставленный Такэхиро ковшик, зачерпнул воды из ведерка и наполнил обе вазы, чтобы цветы раньше времени не увяли. Остатки воды он вылил на могильные камни, после чего, еще раз поклонившись, побрел к видневшемуся за деревьями храму.

Придя на станцию, Александр взял билет на ближайший скоростной поезд линии JR, направлявшийся в Тоёхаси с остановкой в Нагоя. На платформе было пустынно – в середине дня он один собирался покинуть Огаки. Он огляделся, но за высоким ограждением железнодорожных путей города было почти не видно. Нужно будет позвонить Такизаве – если он сегодня свободен, то вечером с радостью согласится составить ему компанию в баре «Куробоси».