Лишь на рассвете Филип открыл глаза и увидел, что Кранц стоит рядом с ним на коленях. Поначалу мысли путались, он смутно сознавал, что недавно случилось нечто ужасное, но не мог припомнить, что именно. Потом память возвратилась, и он в отчаянии закрыл лицо руками.

– Крепитесь, капитан, – сказал Кранц. – Бог даст, мы доберемся до берега сегодня и сразу же двинемся на поиски вашей жены.

«Значит, вот о каком расставании вещал Шрифтен, – подумал Филип, – а еще он пугал Амину жестокой смертью. И вправду жестоко… Умереть от голода, отощать до костей под палящим солнцем, без капли воды, чтобы смочить пересохшие губы… Скитаться по воле ветра и волн… Дрейфовать в полном одиночестве, разлучившись с мужем, в объятиях которого она умерла бы без сожалений… Изводить себя мыслями о моих муках и о тех невзгодах, что могут выпасть на мою долю… Ты был прав, лоцман, для верной и любящей жены нет смерти хуже. О, бедная моя голова идет кругом… Чего ради теперь жить Филипу Вандердекену?»

Кранц пытался по-дружески утешить капитана, но его старания были напрасны. Тогда он заговорил о возмездии, и Филип вскинул голову. Поразмыслив несколько минут, он сказал:

– Да, мы отомстим! Отомстим этим негодяям-изменникам! Как по-вашему, Кранц, скольким людям мы можем доверять?

– Думаю, половине матросов. Признаться, я удивлен.

Самодельный руль действовал безотказно, и плот уже подошел к суше намного ближе, чем удавалось ранее. Все люди на плоту заметно приободрились, а матросы жадно ощупывали золотые монеты в своих карманах. Сейчас, когда спасение выглядело вполне возможным, деньги стали для них ценнее прежнего.

От Кранца Филип узнал, что минувшей ночью взбунтовались пехотинцы и самые негодные матросы, обрубившие веревки, которые удерживали вместе половины плота, а вот бывалые моряки сохранили верность офицерам.

– Полагаю, мы вправе на них рассчитывать, – продолжал Кранц, – хотя близость спасения отчасти примирила их с предательством товарищей.

– Не исключено, – согласился Филип с горьким смешком, – но я знаю, как их растормошить. Позовите-ка этих матросов сюда.

Он поговорил с моряками, которых привел Кранц. Объяснил, что беглецы оказались изменниками, которым больше нельзя доверять, что они пожертвовали другими ради собственной выгоды, как и тогда, когда присваивали деньги компании. Сказал, что людям на плоту грозит опасность от подобных мерзавцев, равно в море и на суше; что придется либо не спать ночами из страха, как бы тебе не перерезали глотку, либо, что намного правильнее, отомстить тем, кому нельзя верить.

Вдобавок, упредив мятежников и расправившись с ними, матросы удвоят свои запасы золотых монет, ибо офицеры на эти деньги посягать не намерены. Филип прибавил, что собирался, очутившись в каком-нибудь порту, где действуют законы, заставить матросов вернуть все эти деньги компании, но сейчас, если они поддержат его и помогут, готов забыть о своем намерении и оставить все деньги им.

Жажда богатства способна свернуть горы. Потому стоит ли удивляться, что матросы с плота, которые на самом деле были лишь немногим лучше тех, кто сбежал и кому следовало отомстить, согласились, обуреваемые алчностью, на предложение капитана. Было решено, что, если не выйдет добраться до берега, ночью они нападут на мятежников в море и попросту скинут тех в воду.

Впрочем, совет, устроенный Филипом, не укрылся от глаз бунтовщиков на дальней половине плота. Они тоже принялись совещаться и, словно напоказ, держали оружие под рукой.

Ветер стих, когда до суши оставалось не более двух миль, и течение вновь повлекло плот обратно.

Все мысли Филипа были обращены к его ненаглядной Амине, утрату которой он мысленно оплакивал, однако капитан сумел отчасти собраться с духом, воспламенившись местью, и теперь то и дело поглаживал лезвие палаша, как бы намекая, что первым полезет в драку.

Ночь выдалась чудесной: ни дуновения ветра над стеклянной гладью моря, парус безвольно обвис на мачте и отражался в безмятежном зеркале вод, высвеченный одним лишь сиянием звездной ночи. В такую ночь подобает размышлять о возвышенном, прислушиваться к себе и восхищаться красотой Божьих свершений, но на хлипком плоту более пятидесяти душ были преисполнены желанием сражаться, грабить и убивать.

Противники усиленно притворялись, будто отдыхают, но бдительно следили друг за другом и не выпускали из рук оружия. Сигнал к атаке должен был подать Филип. Он хотел свалить мачту, причем так, чтобы парус упал на дальнюю половину плота и накрыл изменников. По указанию капитана место у руля занял Шрифтен, а Кранц держался рядом с Филипом.

Вот наконец мачта обрушилась, а в следующее мгновение завязалась кровопролитная схватка – без какого-либо уведомления, без мучительного ожидания: люди просто похватали оружие и ринулись в бой. Слышались только приказы, которые отдавали Филип и Кранц, а палаш Филипа делал свое дело. Он мстил без жалости и не желал останавливаться до тех пор, пока на борту остается хоть кто-то причастный так или иначе к его разлуке с Аминой.

Как Филип и рассчитывал, многих бунтовщиков накрыло парусиной, и потому разделаться с остальными оказалось довольно просто. Некоторые сразу попа́дали в воду; другие пятились, покуда не очутились в воде; третьих пронзали клинками, пока они старались выбраться из-под паруса…

Через несколько минут все было кончено. Лоцман Шрифтен одним глазом поглядывал на происходящее и неумолчно хихикал, издавая свое демоническое «кхе-кхе».

Когда схватка завершилась, Филип оперся на основание мачты, чтобы перевести дыхание. «Я отомстил за тебя, моя Амина, – мысленно воскликнул он, – хоть немного, но отомстил. Прости, что ставлю жизни этих негодяев вровень с твоей!» Жажду мести удалось слегка утолить, и он вновь закрыл лицо руками и зарыдал.

Тем временем матросы, которые помогали капитану одолеть мятежников, подбирали деньги убитых. Когда выяснилось, что в стычке пали трое из числа их товарищей, они громко посетовали, что не погибло больше, ведь тогда добыча была бы весомее.

Не считая Филипа и Кранца со Шрифтеном, на плоту теперь оставалось тринадцать моряков.

На рассвете снова поднялся ветер, и люди принялись делиться водой, запасы которой пополнили за счет фляжек погибших. Голода никто не испытывал, а вода придала сил.

Филип мало общался со Шрифтеном с того мгновения, как половинки плота разделились и Амина сгинула, но ему, как и Кранцу, было очевидно, что к лоцману возвратилась прежняя дерзкая язвительность. Тот непрестанно хихикал, хмыкал, отпускал обидные замечания, а единственный глаз, следивший за Филипом, сверкал той же злобой, какая пылала в его взгляде при первой их встрече.

Было ясно, что лишь присутствие Амины смягчало норов лоцмана, а с исчезновением жены капитана этот последний лишился благорасположения Шрифтена. Филипа это нисколько не беспокоило, ему хватало иных забот. Одержимый желанием во что бы то ни стало вернуть Амину, он проявлял полное безразличие ко всему, что творилось вокруг.

Ветер задул сильнее, и моряки стали поговаривать, что через пару часов плот достигнет суши, но, увы, основание мачты переломилось под напором ветра, и парус рухнул на плот. Это сильно замедлило движение, а прежде чем все починили, ветер опять стих, и плот замер приблизительно в миле от берега.

Смертельно уставший, изнуренный недавними событиями, Филип заснул рядом с Кранцем, а Шрифтен оставался у руля.

Филипу снилась Амина: вот она гуляет под сенью кокосовых пальм, а он стоит и любуется ею. Амина улыбнулась ему и позвала к себе, но в это мгновение Филипа разбудил какой-то непонятный звук. Еще пребывая в полусне, Филип вообразил, что лоцман Шрифтен вновь попытался украсть его реликвию – ловко извлек цепочку, на которой висела ладанка, и принялся вытягивать из-под щеки капитана ту часть цепочки, что была прижата к поверхности плота. Эта картина напугала Филипа, и он вскинул ладонь, чтобы перехватить руку грабителя…

Внезапно он понял, что и вправду держит Шрифтена за руку, а тот стоит рядом на коленях и пытается завладеть цепочкой и ладанкой. Борьба была недолгой, ладанку удалось отстоять, а лоцман распростерся у ног Филипа, крепко придавленный капитанским коленом. Филип сунул ладанку за пазуху и, обуянный гневом, вскочил, подхватил обессиленного Шрифтена под мышки и столкнул его в море.

– Человек ты или дьявол, – крикнул Филип с края плота, – попробуй-ка выплыви!

Короткая схватка разбудила Кранца и матросов, но они не успели помешать Филипу избавиться от Шрифтена. В нескольких словах капитан изложил Кранцу суть случившегося. Что касается матросов, тем было все равно. Они только убедились, что их деньги на месте, и снова заснули.

Филип некоторое время осматривался, ожидая, что Шрифтен вот-вот покажется и попытается взобраться на плот, но лоцман так и не объявился, и Филип окончательно почувствовал себя отомщенным.