Минуло приблизительно три месяца после этого разговора. Амина и Филип снова сидели на берегу реки, который стал для них излюбленным местом уединения. Отец Матиаш успел к тому времени сойтись с отцом Сейзеном настолько близко, что двое священников почти не расставались, подобно Филипу с Аминой. Твердо решив не отправляться в новое путешествие, пока в дорогу его не позовет некий знак свыше, и наслаждаясь обществом супруги, Филип избегал вспоминать о видении. Амина тоже молчала. Сразу по возвращении из предыдущего плавания Филип, правда, уведомил компанию о своем намерении принять, если будет возможно, командование кораблем, но с тех пор не делал никаких шагов и не пытался сноситься с Амстердамом.

– Мне нравится этот берег, Филип, – сказала Амина. – Я так к нему привыкла! Это здесь, если помнишь, мы с тобою обсуждали, подобает ли наводить сны, и здесь, милый Филип, ты поведал мне свой сон, а я его истолковала.

– Так и было, Амина, но если спросить отца Сейзена, он наверняка выскажется весьма неодобрительно, ибо для него это будет ересь и прямая дорога к вечному проклятию.

– Пусть говорит что хочет. Лично я открываться перед ним не намерена.

– Конечно, Амина. Эта тайна должна оставаться только нашей.

– Думаешь, отец Матиаш тоже меня осудит?

– Разумеется.

– А я не уверена. В нем ощущаются доброта и вольнодумство. Этот старик меня восхищает. Я бы не прочь поговорить с ним по душам.

Внезапно Филип ощутил прикосновение к своему плечу, и все его тело пронизал мгновенный холод. Ему сразу представилась возможная причина. Он медленно повернул голову и, к своему изумлению, увидел якобы утонувшего лоцмана с «Тер Шиллинга», одноглазого Шрифтена – тот стоял с письмом в руках. Увечный негодяй появился столь неожиданно, что Филип не удержался от возгласа:

– Боже всемилостивый! Разве такое возможно?

Амина, которая обернулась на возглас Филипа, закрыла лицо руками и ударилась в слезы. Причиной столь бурного проявления чувств был вовсе не страх. Просто она лишний раз уверилась в том, что ее мужу суждено обрести покой только в могиле.

– Филип Вандердекен, – произнес Шрифтен, – вам… кхе-кхе… письмо от компании.

Филип принял письмо, но, прежде чем открыть его, смерил лоцмана взглядом.

– Я думал, вы утонули вместе с кораблем, что погиб в Столовой бухте. Как вам удалось спастись?

– Как я спасся? – переспросил Шрифтен. – А вы как уцелели?

– Меня вынесло волнами, – ответил Филип, – но…

– Но!.. – перебил Шрифтен. – Но волнам не следовало выносить меня, так? Кхе-кхе…

– С чего вы взяли? Я ничего такого не говорил.

– Нет, не говорили, но, сдается мне, вы бы порадовались такому исходу. Меня тоже вынесло на берег. Ладно, время дорого… кхе-кхе. Я выполнил поручение.

– Погодите! – воскликнул Филип. – Всего один вопрос. Вы снова поплывете со мною?

– Предпочту отказаться, – скривился Шрифтен. – Мне-то корабль-призрак ни к чему, минхеер. – С этими словами он отвернулся и быстрым шагом двинулся прочь.

– Это знак, Амина, – заметил Филип, помолчав. Письмо он до сих пор не вскрыл.

– Не стану отрицать, муж мой. Это, несомненно, знак. Жуткий посланец словно восстал из могилы, чтобы доставить известие. Прости, Филип, но он застал меня врасплох, больше я не буду изводить тебя женской слабостью, клянусь.

– Бедняжка Амина, – произнес Филип ласково. – О, почему я не предпочел идти своей стезей в одиночестве? Сколь безжалостно с моей стороны подвергать тебя таким испытаниям, делить с тобою тягчайшую ношу бесконечного ожидания и неизбежных мук!

– А с кем бы ты разделил ее, мой милый Филип, не будь у тебя верной жены? Плохо же ты меня знаешь, если думаешь, будто я устрашусь опасности. Нет, Филип, для меня это наслаждение, пусть даже будет очень больно, ибо я твердо знаю, что своим участием избавляю тебя от толики твоей скорби, и чувствую себя женой человека, который выбран для предначертанного испытания. Но хватит об этом, милый. Читай же письмо!

Филип молча сломал печать и прочел следующее: его назначили первым помощником судна «Фрау Катерина» в составе индийской флотилии. Минхеера Вандердекена просили прибыть как можно скорее, поскольку судно готовится к погрузке. Подписал письмо секретарь компании, дополнительно извещавший, что после этого плавания Филипа, вне всяких сомнений, поставят командовать кораблем – на условиях, которые будут изложены ему правлением лично.

– Мне казалось, Филип, что ты просил отдать тебе судно под команду уже в этом плавании? – заметила Амина.

– Так и есть. Но они не вняли моей просьбе и, похоже, толком ее не рассматривали. Наверное, сам виноват.

– Теперь уже поздно что-то менять?

– Увы, милая. Но знаешь, я, пожалуй, охотно приму место первого помощника.

– Филип, позволь мне кое-что сказать. Должна признаться, что разочарована. Я ожидала, что ты будешь командовать собственным кораблем. Помнишь, ты обещал выполнить мое желание – на этом самом берегу, когда рассказывал свой сон? Так вот, желание осталось за мной, и теперь я скажу тебе, чего мне хочется. Милый мой Филип, возьми меня с собой! Без тебя мне ни до чего нет дела. Я буду счастлива делить с тобой любые тяготы и невзгоды, но коротать долгое ожидание одной, изводиться от глупых мыслей и страхов, изнывать от нетерпения, не находить ни покоя, ни утешения, когда все валится из рук, – это, мой дорогой Филип, жутчайшее несчастье. И именно таково приходится мне, когда тебя нет рядом. Ты обещал мне, Филип, вспомни это. Как капитан ты был бы вправе взять на борт свою жену. Потому я сильно огорчилась, что тебе не дали корабль. Но утешь меня, скажи, что в следующий раз мы поплывем вместе, если Небеса вернут тебя мне.

– Обещаю, Амина, раз уж ты настаиваешь. Я ни в чем не могу тебе отказать, но мне почему-то кажется, что наше с тобою счастье обречено. Я вовсе не провидец, но мне отчего-то представляется, что даже теперь, пребывая сразу в двух мирах, этом и призрачном, я сохраняю зыбкую надежду на спасение. Да, я обещаю, Амина, но, видит Бог, я хотел бы освобождения от этой клятвы!

– Чему быть, Филип, того не миновать. Кто способен противиться судьбе?

– Амина, мы свободны в выборе и до некоторой степени сами управляем судьбой.

– Да, отец Сейзен все пытается убедить нас в этом, но доводы, которые он приводит, не кажутся мне понятными. Он все твердит, что таково католическое вероучение. Может, и так. Я признаю, что многого не понимаю. Хотелось бы мне, чтобы твоя вера была попроще. А так этот добрый пастырь – доброты у него не отнять – лишь ввергает меня в сомнения.

– Через сомнения лежит путь к истине, Амина.

– Возможно, но мне видится, что я едва ступила на этот путь. Пойдем обратно, Филип. Тебе нужно в Амстердам, и я отправлюсь с тобой. После дневных трудов улыбка твоей Амины будет радовать тебя, покуда ты не отплывешь. Разве не так?

– Конечно, милая женушка. Я сам собирался это предложить. Но как, хотелось бы знать, уцелел Шрифтен? Да, я не видел его тела, но все равно спасение лоцмана выглядит подозрительным. Почему он не вышел на берег, если спасся? Где прятался? Что ты думаешь, Амина?

– Я давно хотела сказать тебе, Филип. Это гуль с дурным глазом, которому позволили бродить по земле в человеческом обличье, и он наверняка как-то связан с твоим предназначением. Если и требовалось некое доказательство истинности всего, что с тобою случилось, то мне все доказало появление этого коварного ифрита![41] О, обладай я силами моей матери… Прости, Филип, я забыла, что тебе не нравится об этом слышать. Я умолкаю.

Филип не ответил. Так, в молчании, поглощенные каждый собственными раздумьями, они вернулись домой.

Хотя Филип для себя уже все решил, он попросил португальского священника привести отца Сейзена, чтобы посоветоваться с ними обоими и выслушать их мнение о письме компании. Заново пересказав пастырям историю лоцмана Шрифтена и его чудесного, как выяснилось, спасения, Филип оставил святых отцов совещаться, а сам пошел наверх к Амине.

Минуло более двух часов, прежде чем Филипа позвали вниз, и ему показалось, что отец Сейзен заметно взволнован.

– Сын мой, – сказал священник, – мы оба изрядно встревожены. Памятуя обо всем слышанном тобой от матери, а также испытанном и увиденном воочию, мы уповали на то, что наши догадки насчет твоего общения с потусторонним миром верны и все это есть происки дьявола. В таком случае наши молитвы и церковные службы должны были бы расстроить его козни. Мы советовали тебе дождаться нового знака, но вот знак подан, и мы растерялись. Само письмо, конечно, ровным счетом ничего не значит, зато личность его подателя наводит на малоприятные размышления. Скажи, Филип, как тебе кажется, он действительно мог спастись?

– Я допускаю такую возможность, святой отец, – признал Вандердекен. – Могло статься, что и его выкинуло волной на берег, однако он двинулся в ином направлении, и мы с ним разминулись. Да, это возможно, но, коли вы спрашиваете моего мнения, отвечу откровенно: для меня он – посланец потустороннего, я в этом уверен. Нисколько не сомневаюсь, что он каким-то загадочным образом связан с моим предназначением. Но кто он таков… или что он такое, я не ведаю.

– Тогда, сын мой, прими наш выбор. Мы решили, что наш совет тебе без надобности. Поступай так, как велят тебе сердце и разум. К чему бы ты в итоге ни склонился, мы не посмеем и не станем тебя винить. Мы лишь помолимся о том, чтобы Небеса не оставили тебя своим покровительством.

– Святой отец, я решил внять этому знаку.

– Будь по-твоему, сын мой. Быть может, в пути произойдет что-то способное развеять завесу тайны. Признаю́, что пока она вне пределов моего разумения, да и сама ее природа доставляет мне несказанные муки.

Филип кивнул, справедливо предположив, что священник не намерен продолжать беседу. Отец Матиаш поблагодарил Филипа за гостеприимство и доброту и сказал, что возвращается в Лиссабон при первой же оказии.

Через несколько дней Амина и Филип попрощались со святыми отцами и направились в Амстердам. Дом они – до возвращения Амины – оставили на попечении отца Сейзена. По прибытии Филип сразу двинулся в правление компании, и там ему пообещали капитанство в следующем плавании при условии, что он возьмет на себя часть расходов по содержанию корабля.

Филип согласился, а потом отправился осматривать «Фрау Катерину» – судно, на которое его назначили первым помощником. Та стояла с голыми мачтами, поскольку флотилии предстояло выйти в море лишь через пару месяцев. На борту присутствовала только часть команды, не прибыл даже капитан, проживавший в Дорте[42].

Насколько Филип мог судить, «Фрау Катерина» не отличалась особыми достоинствами. Да, она превосходила размерами другие суда флотилии, но была старше по возрасту и имела неудачную конструкцию. Впрочем, судно выдержало несколько плаваний в Индию, да и компания вряд ли включила бы «Катерину» в состав флотилии, не удовлетворяй правление ее мореходные качества.

Раздав несколько указаний матросам на борту, Филип вернулся в гостевой дом, где снял временное жилье для себя с Аминой.

На следующий день, когда Филип наблюдал за прилаживанием снастей, появился капитан – взошел на борт «Фрау Катерины» по доске, переброшенной с причала. Перво-наперво он подбежал к грот-мачте и обхватил ее обеими руками, хотя мачта была изрядно запачкана дегтем.

– О, моя дорогая «Фрау», моя «Катерина»! – вскричал он, словно разговаривая с женщиной из плоти и крови. – Как поживаешь? Рад видеть тебя снова. Надеюсь, ты в добром здравии? Знаю, тебе не нравится стоять вот так, но не грусти, моя дорогая. Очень скоро ты станешь краше всех!

Звали этого человека, влюбленного в свое судно, Вильхельм Баренц. Он был молод, не достиг еще тридцати лет, рост имел небольшой, а телосложение хрупкое. Лицо его было привлекательным, но отчасти каким-то женским, движения – быстрыми и резкими, а во взгляде проскальзывало что-то легкомысленное, отчего казалось, что он постоянно навеселе, хотя поведение капитана опровергало это впечатление.

Едва капитан закончил обниматься с мачтой, как Филип представился ему и сообщил о своем назначении.

– А, так вы – первый помощник на «Фрау Катерине»! Вам несказанно повезло, минхеер! За исключением капитанов, первые помощники – самые уважаемые люди на борту.

– Кроме несомненной красоты, у этого судна наверняка немало других достоинств, – ввернул Филип.

– Помимо ее красоты, минхеер?! Скажу так – как говорил мой отец, а он командовал «Фрау» до меня, – это красивейший корабль на всем белом свете! Сейчас, конечно, об этом судить трудно. А еще у нее есть все достоинства, какие только можно сыскать.

– Рад это слышать, капитан, – отозвался Филип. – Лишний раз убеждаюсь, что не следует судить по первому впечатлению. Но разве она не слишком стара?

– Да ей всего двадцать восемь! Она в самом соку, уж простите, минхеер! Погодите, вот сами увидите, как она пляшет на волнах! Тогда вы днями напролет будете вдвоем со мной восхвалять ее качества. Уверен, мы с вами составим отличную компанию!

– Рано или поздно кому-то из нас надоест ее хвалить.

– Уж точно не мне! Позвольте заметить, минхеер Вандердекен, что всякий офицер, обнаруживший изъян у «Катерины», нанесет обиду мне. Я ее рыцарь и уже трижды сражался за ее честь. Надеюсь, мне не придется драться в четвертый раз?

Филип усмехнулся. С его точки зрения, старая посудина не стоила драки, но вслух он этого говорить не стал. С того самого мгновения и впредь он никак не отзывался о красавице «Катерине».

Команда скоро собралась, судно обзавелось такелажем и парусами и встало на якорь в гавани, окруженное другими кораблями флотилии, что ожидала сигнала к отправлению. На борт доставили груз, и, когда трюм оказался заполнен, поступил приказ, вызвавший величайшую досаду Филипа: принять сто пятьдесят солдат и прочих пассажиров, многих из которых сопровождали женщины и дети.

Филип трудился не покладая рук, а капитан только расхваливал свое судно и ни во что не вмешивался. Наконец с погрузкой было покончено, и флотилия приготовилась к отплытию.

Настала пора прощаться с Аминой, которая оставалась в гостевом доме и которой Филип уделял все свободное время, когда у него выдавалась хотя бы минутка. Ожидалось, что флотилия выйдет в море через два дня, поэтому прощание решили не затягивать: Амина намерена была уехать на следующее утро. Она не сомневалась, что снова увидит мужа, а потому просто крепко обняла его на берегу, и он прыгнул в лодку, которая должна была доставить его на борт.

«Да, – думала Амина, наблюдая, как все меньше и меньше становится фигура Филипа по мере удаления лодки, – да, я знаю, что мы встретимся снова, что не это плавание, муж мой, окажется роковым для тебя и для меня. Зато я почти уверена, что следующий твой выход в море, когда я присоединюсь к тебе, разлучит нас навсегда. Каким образом, я не ведаю, но именно это нам суждено. Священники твердят о свободе воли… Разве свобода воли уводит Филипа от меня? Разве не предпочел бы он остаться со мною на берегу? Увы, ему этого не позволено, он должен исполнить предначертанное. Какая еще свобода воли, если всем управляет судьба, безжалостный тиран! Мне почему-то кажется, что эти священники – мои враги. Не знаю, откуда взялось столь странное ощущение, ведь оба добры ко мне, а вера, в которой они меня наставляют, праведна и милосердна. Свобода воли, милость, любовь к ближнему… Прощай обиды, не суди других… Все это вроде бы правильно, однако сердце шепчет, что… Ой, лодка уже пристала, Филип взбирается по трапу. Прощай, прощай, мой возлюбленный муж! Хотела бы я быть мужчиной! Но нет, лучше так, как есть».

Амина смотрела на судно до тех пор, пока не перестала различать силуэт Филипа. Тогда она медленно направилась в город. На следующее утро, проснувшись, Амина узнала, что флотилия отплыла с первыми лучами солнца и гавань, еще недавно полнившаяся кораблями, опустела.

– Уплыл, – пробормотала Амина. – Снова ждать долгие, тоскливые месяцы… Разве это жизнь, если я оживаю, только когда он рядом?