Возможны два подхода к вопросу о том, что такое душевное здоровье в современном обществе. Один из них назовем статистическим, а другой – аналитическим, или качественным.

Статистический подход прост, поэтому остановимся на нем кратко. Сторонники этого подхода интересуются количественными показателями душевного здоровья в современном обществе и хотят знать статистику. Увы, эти цифры и вправду не слишком обнадеживают. Говорят, что в Соединенных Штатах Америки тратится ежегодно около миллиарда долларов на лечение психических заболеваний и что около половины наших больничных коек занято психически больными пациентами.

Причем цифры окажутся, пожалуй, еще печальнее, ввергнут в растерянность и как минимум заставят задуматься, если мы рассмотрим статистические данные из Европы: европейские страны, которые считаются, по общему мнению, наиболее упорядоченными и безопасными для среднего класса – Швейцария, Швеция, Дания и Финляндия – принадлежат, как выясняется, к числу тех, где ситуация с психическим здоровьем хуже всего, где гораздо больше шизофреников, самоубийц, алкоголиков и непредумышленных убийц, чем в прочих европейских странах.

Что ж, эти статистические данные действительно обнажают проблему. Ведь из них следует, что те европейские страны, которые в социальном и культурном отношении будто бы достигли идеала с точки зрения остальных, еще не утвердивших у себя процветающий средний класс и не обеспечивших ему значительную экономическую безопасность, на самом деле дают нам повод задуматься, ввиду такой ситуации с душевным здоровьем, насколько этот образ жизни способствует укреплению душевного здоровья и обретению счастья вопреки распространенному мнению.

При этом, пусть в Соединенных Штатах Америки и в Европе наблюдается едва ли не эпидемия психических заболеваний, нам есть чем похвалиться. Душевнобольные пациенты получают все больше опеки и заботы. Мы разработали новые методы лечения. В Европе и в Америке развивается движение за психическую гигиену, и мы в общем-то не можем сказать наверняка, отражают ли приведенные цифры фактический рост психических заболеваний или, косвенно, улучшение заботы о психическом здоровье населения; не исключено, что мы сегодня, применяя лучшие и более точные методы наблюдения в более крупных учреждениях, просто-напросто распознаем гораздо больше психических заболеваний, а потому наша статистика ухудшается в сравнении с тем положением, когда мы не уделяли таким больным пристального внимания и не сосредоточивались на душевном здоровье и психических болезнях. Думаю, если слепо следовать статистическому подходу и изучать цифры, как будто занесенные в соответствующие разделы бухгалтерской книги, то мы окажемся в таком же замешательстве, как и раньше, когда располагали цифрами, но не ведали, что они означают; это часто случается, если опираться исключительно на статистику.

В предстоящих четырех лекциях мне хотелось бы обсудить не статистический, а качественный подход. Начну я с вопроса, что мы, собственно, подразумеваем под душевным здоровьем и психическим заболеванием, а затем предполагаю обсудить, как признаки душевного здоровья и нездоровья, какими они нам видятся, связаны с конкретной структурой нашей культуры на 1953 год. Если кто-либо желает изучить душевное здоровье в современной культуре, ему надлежит не только сравнивать между собой это здоровье и нашу культуру как некие заданные величины, но и понимать последствия взаимодействия – осознавать, что именно в структуре взаимосвязи относится к элементам, способствующим здоровью, а что – к элементам, потворствующим развитию психических заболеваний.

Если спросить себя, что подразумевается под душевным здоровьем, нам придется провести различие между двумя основными теориями, актуальными по сей день; отмечу, что их нередко путают, хотя различие вполне очевидно. Первая теория – релятивистская, социальная теория. Она соответствует воззрению большинства членов общества и приблизительно схожа с определением интеллекта. Как известно, интеллект есть то, что измеряется интеллектуальными тестами. Душевное здоровье с этой точки зрения есть приспособление к образу жизни данного общества, совершенно независимо от того, здорово или безумно само это общество. Главное – суметь к нему приспособиться.

Многие из вас наверняка читали рассказ Герберта Уэллса «Страна слепых» (1925): герой, молодой человек, ухитряется заблудиться в Малайе[1] и попадает в племя, где на протяжении поколений все люди рождаются слепыми. Сам же он, естественно, видит, что кажется местным крайне подозрительным, и среди них отыскиваются хорошо образованные врачи, которые диагностируют его болезнь как странное, неслыханное расстройство личности, вызывающее всевозможные диковинные, патологические проявления в облике [ «Те странные придатки, которые называются глазами и предназначены создавать на лице приятную легкую впадину, у Боготы (прозвище героя. – Ред.) поражены болезнью, что и вызывает осложнение в мозгу. Они у него сильно увеличены, обросли густыми ресницами, веки на них дергаются, и от этого мозг у него постоянно раздражен, и мысли неспособны сосредоточиться»[2]]. Герой влюбился в местную девушку, ее отец поначалу возражал, но в конце концов согласился одобрить их брак, если молодой человек изъявит охоту лишиться зрения. Прежде чем героя успели ослепить, он сбежал.

Понять рассказ Уэллса в некотором смысле достаточно просто: именно так мы с вами в целом воспринимаем норму и ненормальность, здоровье и болезнь, если рассуждать с точки зрения приспособления. Конечно, приспособление требует от человека определенных исходных предположений. Во-первых, предполагается, что всякое общество само по себе нормально; во-вторых, что психическое заболевание представляет собой отклонение от того типа личности, который желателен этому обществу; в-третьих, что цель психической гигиены, психиатрии и психотерапии заключается в том, чтобы направить индивидуума к поведению типичного образца (тут уже не столь важно, кто слеп, – этот индивидуум или все остальные; важно, что он должен приспособиться и не беспокоить окружающих).

На этом основании мы можем выделить в приспособлении ряд элементов. Скажем, налицо чувственный элемент: все мы склонны верить, что именно наша семья, наш народ, наша раса нормальны, тогда как образ жизни других ненормален. Позвольте пересказать шутку, которая довольно наглядно подчеркивает это положение: некий человек идет к врачу и хочет поведать тому о своих симптомах; он начинает рассказ со слов: «Знаете, доктор, каждое утро, после душа и когда меня перестает тошнить…»; врач, разумеется, удивляется: «А что, вас тошнит каждое утро?», на что пациент отвечает: «Разве не у всех так?»

Думаю, шутка довольно забавна, она живописует то отношение к жизни, которое присуще в той или иной степени всем людям. Мы можем узнать, что наши самые своеобразные, казалось бы, особенности характерны и для других, но нам не дано знать, что множество особенностей, которые мы причисляем к общему достоянию человечества, вполне специфичны для наших семей, для населения Соединенных Штатов Америки или западного мира в целом, однако ни в коем случае не являются необходимыми фрагментами человеческой структуры.

Дело здесь не только в чувстве вовлеченности, не только в провинциальном, если угодно, стремлении считать себя и наше воспитание нормой. Тут не обойтись без философии, точнее, без релятивистской, назовем ее так, философии, которая сразу заявляет: «Не существует таких объективно обоснованных ценностных утверждений, которые безусловно истинны». Добро и зло – это, если хотите, вопрос веры. По сути, перед нами просто-напросто выражение предпочтений одной культуры по сравнению с другой. Люди одной культуры называют то, что им нравится делать, хорошим, а то, что им не нравится делать, называют плохим. Но здесь нет и намека на объективность. Речь только о вкусе.

Противоположную точку зрения я подробно рассмотрел в книге «Человек для себя» (Fromm 1947a), где утверждается, что в самом деле существуют такие оценочные суждения, которые объективно действительны, которые нельзя свести к вопросам вкуса или веры. Например, врач или физиолог способен выносить объективно обоснованное утверждение, что – при условии, если мы будем исходить из аксиомы: «Жизнь лучше смерти», – некая пища и вправду лучше другой, а воздух в конкретной местности, или конкретный отдых, или конкретная длительность сна лучше другого. Что что-то полезно, а что-то вредно для здоровья человека, и так далее. Полагаю, не только в отношении нашего тела, но, если угодно, и в отношении нашей души мы можем столь же объективно судить о том, что хорошо и что плохо, опираясь на те знания, которыми обладаем сегодня, о природе души и о законах, ею повелевающих.

Вообще, конечно, знаем мы очень мало. Пожалуй, о витаминах и калориях нам известно больше, чем о том, что необходимо нашей психике, нашей душе для нормальной жизни; впрочем, мода на витамины и калории меняется, мы все с этим сталкивались, а вот если всерьез говорить о душе, то кто готов поручиться, что мы обладаем достаточными знаниями о ней и считаем нужным обращать на нее внимание?

Такой социологический релятивизм, который утверждает: «То, что необходимо для существования и выживания конкретного общества, хорошо само по себе», вовсе не столь произволен, как может показаться. Фактически едва ли не любое нынешнее общество придерживается этого мнения, ведь общество с определенной структурой может существовать лишь постольку, поскольку его члены принимают установку, которая служит залогом более или менее ровного функционирования этого общества. Одно из величайших усилий, прилагаемых каждым обществом в его культурных и образовательных достижениях, в его религиозных идеях и так далее, состоит в том, чтобы создать тип личности, которая захочет делать то, что должна, которая не только пожелает, но и будет стремиться это делать, будет играть ту роль, что требуется данному обществу для бесперебойного функционирования.

Возьмем воина из состава хищнического общества, в котором функция членов социальной группы заключается в том, чтобы вести войну, завоевывать, проявлять агрессивность, воровать и просто убивать. Допустим, среди них нашелся кто-то, кто более или менее соответствует по характеру быку Фердинанду[3]; в таком обществе ему придется несладко, ибо он не готов воевать и поддерживать социальную структуру. Сама структура не является результатом какого-то случайного выбора, она обусловлена множеством объективных исторических условий, в которых функционирует данное общество и которые не так-то легко изменить. С другой стороны, возьмем сельскохозяйственное общество, где правит общий труд; если там вдруг появится всего один воин, общество изрядно обеспокоится. Воина сочтут больным, а если у него найдутся последователи, то они станут угрозой для функционирования этого общества.

Можно сказать, что каждое функционирующее общество обоснованно тяготеет к определенной степени конформизма, проистекающей из стремления этого общества к выживанию; эта тяга должна удовлетворять его собственной структуре и социальной индивидуальности, что и проявляется в жизнедеятельности общества. Конечно, в 1953 году нет нужды специально выделять конформизм, но, возможно, следует отметить, что выживание общества, по крайней мере, современного, также обуславливается толикой нонконформизма. Воцарись в первобытном обществе пещерных жителей полный конформизм, мы с вами, совершенно очевидно, до сих пор жили бы в пещерах и оставались бы каннибалами.

Можно сказать, что развитие человечества зависит от наличия в людях определенной готовности подчиняться – при одновременном наличии стремления не подчиняться, и что не только для развития, для прогресса, но и для выживания любого человеческого общества стремление не подчиняться столь же важно, как и определенная готовность подчиняться и приспосабливаться к правилам, по которым общество ведет игру жизни.

За мнением, будто нормальность – то же самое, что приспособление (или будто здоровье – то же самое, что приспособление), в конечном счете обнаруживается иная точка зрения, которая, боюсь, представляет собой, в общем-то, рационализацию. Человек заявляет: «Нет, я не релятивист. Я не утверждаю, что всякое общество живет в соответствии с тем, что признается нормальным, хорошим и здравым; просто так получилось, что наше общество, американское общество 1953 года, и американский образ жизни воспринимаются сегодня как венец человеческих устремлений. Именно так живут нормальные люди; пусть другие общества в последние сто пятьдесят лет были отсталыми – возможно, ненормальными – и вели себя неправильно, мы-то с вами находимся в той точке, где основы жизни нашего общества совпадают с позицией, которую следует называть нормальной и здравой – уже объективно, а не релятивистски».

Это действительно очень опасная точка зрения, при всей ее мнимой объективности и очевидном отличии от социологического релятивизма, поскольку на самом деле перед нами всего-навсего другой способ рационализировать то же самое, не признаваясь в том открыто. С вашего разрешения я потрачу некоторое время на то, чтобы показать, что в нашем обществе, где хватает хорошего, где много такого, чем можно гордиться, вызывают сомнение заверения, что наш текущий образ жизни благоприятен для психического здоровья. Быть может, он более благоприятен для развития психических заболеваний.

В своих лекциях я хочу более подробно проанализировать влияние нашего образа жизни на человека. Как он воздействует на человека и на нашу жизнь, на устройство нашего общества и на нашу политическую организацию? Какое влияние он оказывает на наше психическое здоровье, в какой степени способствует развитию психических заболеваний, каковы различные реакции на него и каковы наши дальнейшие возможности улучшить хорошее и заставить исчезнуть дурное?

Конечно, в 1953 году дела обстоят немного эмоционально. С одной стороны, присутствует критика США – правда, сегодня Америку по-настоящему критикуют только сталинисты, которые твердят, что американцы голодают по всей стране, что в Штатах нет ничего хорошего и вообще все плохо. Эту критику нет нужды воспринимать слишком уж серьезно и считать ее сколько-нибудь объективной, потому что она сродни обыкновенной лжи. Лично я думаю, что мир, в котором мы живем сейчас, является одним из лучших миров, когда-либо созданных человечеством (выборка на самом деле небольшая, ведь человечество до сих пор не создавало столь хороших миров); к тому же у меня тоже найдется немало поводов для критики – по крайней мере, как у стороннего наблюдателя происходящего. Тем не менее, первой моей реакцией на слова, будто мы живем в ужасном мире, было и остается неверие; если вспомнить, что происходило на свете в последние пять-шесть тысяч лет, то можно смело утверждать, что сегодня проводится один из лучших экспериментов в истории, при всех его несомненных недостатках, и мы вправе рассчитывать на последующее конструктивное развитие, при условии, что нам достанет здравомыслия делать необходимое и избегать то, чего следует избегать.

Другую крайность олицетворяет патриотический подход, гласящий, будто американский образ жизни – предел мечтаний, наилучшая жизнь, какую только можно вообразить, и спорить тут не о чем. Это довольно примитивная точка зрения, которая не побуждает к размышлениям и, боюсь, даже не вызывает особого беспокойства. Не понимаю, почему считать свою страну лучше всех – это, если угодно, добродетель, когда все согласны, что нелепо восхвалять себя самого. Если бегать вокруг и беспрестанно твердить, что я замечательный, меня сочтут, мягко говоря, странным и не подумают уважать, но почему-то принято думать, что слова, будто моя страна замечательная, есть верх мудрости, что патриотизм, следовательно, есть добродетель. На самом деле это выражение подлинного эгоцентризма и признак отсутствия заботы о ближних: жаль того, кто довольствуется такими заявлениями, не задаваясь вопросом о том, что в его стране плохого, и не заботясь об устранении недостатков.