У нас есть замечательные родственники в Пензенской области. Вообще-то, это мамины родственники, но они такие хорошие, что нам всем хочется их присвоить и хвастаться ими. Мы очень радуемся, когда они наконец к нам приезжают, и стараемся ни в коем случае их случайно не спугнуть.

Родственников в Пензе у нас много. Обычно они приезжают табором в количестве человек десяти-двенадцати, а уезжают как придется – иногда чуть больше, иногда чуть меньше. Самый старший из пензенских родственников дядя Вова – усатый инженер. У него страсть и главная потребность по пирамиде Маслоу – все чинить и, если возможно, усовершенствовать. Помню, в моем детстве он сделал так, чтобы старенький кнопочный телевизор вдруг начал слушаться дядивовиного собственноручно собранного пульта. Его жена и по совместительству мамина родная сестра тетя Люда, говорит, что это отвратительная потребность.

– Я сорок лет не могу купить в квартиру новую технику! – жаловалась она по телефону.

– О как! – поддерживала мама сестру как могла, потому что очень сложно поддерживать человека, чьих проблем никогда не испытывал.

– Он все чинит! У нас работает еще то, что дарили нам на свадьбу! – если бы разговор слышали посторонние, они бы решили, что тетя Люда хвастается.

– Ну надо же! – тут мама почти присвистывала.

– Маша, я устала… Я хочу купить новое! А он чинит и чинит, чинит и чинит!

Когда эти родственники приезжают к нам погостить, дядя Вова встает раньше всех и начинает ремонтировать все, до чего может дотянуться без завтрака. Потом он курит, завтракает и чинит все остальное. А когда чинить становится нечего, он начинает лезть от скуки на стену и собираться домой.

Кроме того что он не дает тете Люде выкинуть старую технику, у него есть еще один недостаток – дядя Вова не любит и не умеет отдыхать. Он даже в отпуск не ездит, потому что это трата времени. А когда в отделе кадров завода, на котором он всю жизнь трудится, ему таки насильно оформляют заслуженный оплачиваемый отдых, он все равно продолжает ходить на работу бесплатно. Единственное место, куда он с горем пополам соглашается отправиться, – это раз в год к нам.

И если у дяди Вовы страсть все чинить, то у нас страсть все ломать. Представляете, как мы совпали? Как две половинки одной… кхм… сердечка. Мне иногда кажется, что только поэтому он к нам и приезжает – потому что знает, что мы за год уже все сломали.

У нас целый год не работал замок на ручке входной двери, и мы целый год жили «душа нараспашку, заходи кто хочет». Только вы никому не говорите, это секрет. Слава богу, никто за этот год не решил нас обокрасть. А у дяди Вовы, у него нюх, понимаете. Он сразу заметил нашу ручку, как приехал. Мне кажется, он в ту ночь даже не спал, все ворочался и ждал, когда рассветет, чтобы можно было пойти ремонтировать.

А еще у нас дом был не до конца обшит утеплителем. Наш папа живет по принципу «если что-то делаешь, делай идеально. Если не готов идеально, то не берись вообще, пока не будешь готов». Поэтому он закрыл основные стратегически важные для сохранения тепла места, а потом ему стало некогда. Углы и всякие мелочи типа крыльца остались неутепленными. Мы смирились. Мы жили так с зимы.

А дядя Вова не смог смириться, и на следующее утро, пока мы спали, они с зятем аккуратно дообшили нам дом.

Этим летом наши многочисленные родственники из Пензы опять приехали в гости на сорокалетний юбилей свадьбы наших родителей, или, как говорит мама, «сорок лет победы над Николаевым». И остались на пару самых жарких недель года.

* * *

Мама с тетей Людой стояли у плиты и готовили на всю ораву обед: курино-рисовые «ежики» и салат из свежих домашних овощей. В большом золотисто-медном тазу на плите слабо кипело малиновое варенье. Этот таз был старше меня и переезжал с нами из дома в дом все тридцать лет, что я помню.

– Сними пока пенку с варенья! – крикнула мама Рите, пока сама нарезала ароматную зелень. Мама все на свете готова посыпать тоннами зеленого лука и укропа, искренне считая, что так вкуснее, из-за чего мы ведем с ней давнюю холодную войну, периодически угрожая применить конскую колбасу, запах которой мама не выносит.

– А зачем ее надо снимать? – спросила Ритка, которой еще ни разу в жизни не приходилось варить варенье. Она стояла с миской в руках и послушно собирала в нее ложкой розовую ароматную пенку. Но знать, ЗАЧЕМ она это послушно делает, Ритке было необходимо.

– Ну как зачем… Считается, что вся грязь и мусор поднимается в этой пенке, банка вздуется, – ответила за маму тетя Люда.

– То есть выкинуть это теперь? – Рита направилась с миской к мусорному ведру.

– Ну зачем сразу выкидывать! – повысили на нее голос хозяйки. – Поставь на стол, потом с хлебом съедим.

Когда в доме находится сразу несколько семей, каждая ложка провизии может иметь решающее значение в борьбе за несколько минут тишины и спокойствия. Мама и тетя Люда это знали, потому что только и успевали кричать из разных уголков нашего участка: «Что за бандит заплел светодиодную штору в косичку? Ну-ка, размотайте!» – «Зачем стул затащили на дерево, хулиганье? Еще не хватало, чтобы вы с дерева свалились!» – «Редиску-то хоть помойте, перед тем как грызть! Что за люди эти дети!» – «Кто покусал огурцы в теплице прямо на плети? Мы вас что, не кормим? Ну сорвите по-человечески, помойте и ешьте! Троглодиты!» – «А огурцы – это не мы! Это кот покусал!» – раздавалось с другой стороны участка. – «Как кот?» – плескала руками тетя Люда. На ее жизненном пути еще не встречались настолько неприхотливые коты, чтобы ели свежие огурцы. Да и соленые тоже.

Допускаю, что других таких всеядных котов и не существовало в природе в принципе. Вселенная по ошибке слепила одного мохнатого проглота и, не найдя более подходящего места, отправила его к нам – тем, кого уже ничем не удивишь. Сначала мама обнаруживала в теплице огуречные огрызки и думала, что завелись какие-то паразиты. А потом застала паразита с поличным. Паразит и не думал отрицать свою причастность, поэтому просто, как ни в чем не бывало, продолжил есть свисающий с плети зеленый хрустящий овощ, который мама специально не срывала и растила на семена. Есть, лежа на маминой грядке.

– Да, огурцы – это и правда кот, – отвечала мама сестре. – Пробирается в теплицу утром и грызет мои огурцы, собака. Одни попки оставляет!

Кроме того, что мы (и кот) объедали огород как саранча, мы еще и пытались развлекаться. Например, играли в бадминтон (каким-то неподдающимся осмыслению образом сломали три ракетки), запускали с детьми воздушного змея (он у нас оторвался и улетел в поле) и играли в настольные игры (закончили дракой при выборе, кому первому бросать кубик). Как вы понимаете, толк в развлечениях мы знаем, отчего тетилюдин глаз начал дергаться уже на второй день. Мамин глаз был благоразумно зафиксирован ботоксом.

– Да не переживайте вы так, мы за детьми проследим! – пытались успокоить мы с Аней (нашей двоюродной сестрой и тетилюдиной дочкой) и Ритой старших.

– Да за вами самими глаз да глаз! – неизменно слышалось в ответ.

В доме внезапно оказалось пятеро детей, и единственным способом усмирить их было окунуть в ближайший водоем, где скорость передвижения снижалась, и они все наконец попадали в поле зрение одного человека, не провоцируя развитие косоглазия. Благо погода стояла самая жаркая, и потому к обычным деревенским развлечениям добавилось ежедневное паломничество к воде.

До пруда, конечно, можно было дойти пешком, но, учитывая количество участников этого похода и особенную шилопопость некоторых его членов, решили ездить на пруд транспортом, дабы сократить человеческие и нервные потери в пути. Папа в то время как раз отдал свою машину в сервис, пензенские родственники приехали на поезде, а Саша опять работал в городе. Условия задачи были таковы, что предстояло уместить девять человек в мою машину. Если бы я владела ПАЗиком или на худой конец «Газелью», было бы проще, но я водила небольшой пятиместный кроссовер, и, к моему великому сожалению, пензенские родственники отказывались ужиматься в объеме.

Для начала мы вытащили детское автокресло, потому что оно занимало слишком много места – непозволительная роскошь. От пруда нас отделял примерно километр – всего несколько деревенских улочек, по которым в среднем проезжала одна машина в час, причем наша. В общем, риска в путешествии не было. Затем мы начали рассаживаться, или, точнее будет сказать, упаковываться. Маму с Костей на коленях засунули на переднее сиденье. Тетю и двоюродную сестру Аню мы посадили назад. На руки им вручили самого младшего из детей – Аниного сына, трехлетнего Илюху, а на сиденье в центре поместили Анину племянницу – пятнадцатилетнюю Лизу. Еще двое детей – девятилетние Ксюха и Матвей – разместились в багажнике (надо заметить, к их особенной радости). Вы, конечно, и сами представляете багажник кроссовера, но я все же скажу на всякий случай, чтобы меня не обвинили в жестокости к детям. Это не такой багажник, в котором можно ехать только лежа, связанным и с кляпом во рту. Багажник был просторным, пассажиры могли в нем транспортироваться сидя и даже смотреть в заднее окно. Уровень комфорта как в плацкарте до Нового Уренгоя. И младшие пассажиры буквально передрались между собой за право проезда в багажном отделении, потому что по возвращении в город у них вряд ли еще будет шанс так прокатиться.

Если отправить всех купаться было нетрудно, то заставить всех потом выйти на берег погреться (в том же составе) было уже сложнее.

– Нам нужна приманка! – сказала тетя Люда. – Давайте возьмем арбуз!

– И бубликов! А то в арбузе и жевать нечего, они его в два счета сгрызут, – добавила мама, складывающая в сумку большое покрывало.

Поэтому еще мы нарезали дома арбуз на кусочки, погрузили в пластмассовый тазик и поставили на колени Лизе. В принципе, когда вам нужно кормить не менее десяти человек, вся еда готовится тазиками.

Прибыв на пруд, мы посыпались из машины со всех сторон сразу и бесконечно, как тараканы разбегаются врассыпную, если ночью внезапно включить свет.

Хотела бы я сказать, что мое сравнение стереотипное и я не знаю, как разбегаются тараканы на самом деле… Но не имею такой возможности. Мне повезло, я жила в стареньком общежитии при университете, и тараканы, жившие там же, считали, что ввиду сроков проживания имеют на эту территорию гораздо больше прав, чем несчастные костлявые студенты. Поэтому, сколько бы мы их ни травили, они прекрасно себя чувствовали и вели ответную борьбу – как могли. Они забирались в наши кровати, заваривались в наш кофе и вконец присвоили себе общую на весь этаж кухню.

Поэтому я точно знаю – мы вываливались из машины точь-в-точь как тараканы – со всех сторон одновременно.

Далее мы большой и шумной цыганской толпой переместились на пляж и заняли место в тени большой ивы, расправив на траве покрывало. Дети моментально выскочили из одежды и с разбегу, с брызгами, полились в воду. Мама скинула летнее платье и пошла плавать, тетя Люда осталась нести вахту на берегу и контролировать количество голов над водой. Я осталась сидеть в тени на покрывале, защищать арбуз от наглых муравьев, бублики от чужих собак и проникаться моментом.

В паре метров от нас чья-то бабуля в белой косыночке сидела на берегу на принесенной из дома маленькой табуреточке.

– Вылазь! А то ноги как у покойника синие будут! – прокричала она кому-то из детей, толпой копошащихся у берега. – Вон губы уже синие!

Еще в метре от нее малыши устроили лягушатник: выкопали небольшую траншею, носили ведерками воду на песок, делали реку.

– Всю воду перетаскати! – пошутила другая бабушка в тонком хлопковом халате с цветами.

Чей-то дедушка громко докладывал обстановку в телефон:

– Купаемся, да! Я нет, вода холодная!

Все было так же, как в моем детстве. Тридцать лет прошло, ничего не изменилось. Как будто на каждый летний пляж таких бабуль и дедуль распределяют из года в год от государства: «Среда, деревня в двухстах километрах от Нижнего, нужны три пенсионера, чтобы кричать. Деревенский говор желателен, но не обязателен. Атрибуты (косынка, табуреточка, бидон, внуки) предоставим».

Знаете, деревенский пляж – это место, свободное от дискриминаций. Тут нет дресс-кода или фейсконтроля, любой имеет право прийти и занять свое место. Поэтому рядом с нашим покрывалом внезапно расположились две козы. Одна коза белая, а вторая с серыми пятнами. На них были ошейники, как на собаках, но никаких поводков, веревок и других признаков того, что козы до прихода на пляж были привязаны. Одна коза обгладывала те ветки дерева, что свисали пониже, а вторая вставала на задние ноги и грызла те, до которых могла дотянуться, стоя в полный рост.

– Так вот куда вы ушли! – вдруг за моей спиной закричала на коз бабка в платочке и резиновых сапогах. – А я вас ищу по всей улице! Дуры! – и она легонько хлопнула одну козу по попе прутиком.

Коза помахала маленьким хвостиком, как будто отряхнулась от мух, и продолжила есть иву.

– Я кому говорю! А ну пошли домой! – бабка уперла руки в боки.

Козы посмотрели на нее, промекали что-то в ее сторону и нехотя двинулись по направлению к домам. Бабка поплелась за ними, периодически выкрикивая «дуры». Но как-то без злости, по любви.

Слева от места купания плавала банда домашних гусей, поэтому в ту сторону никто не совался. Справа метрах в десяти-пятнадцати от нас ловил рыбу мой крестный дядя Гриша. Он стоял по колено в воде, босиком, а штаны его были закатаны выше колена. Он то и дело забрасывал удочку и с тех пор, как мы приехали, достал уже штук десять среднего размера красноперых плотвичек. На берегу, метрах в трех от него, тоже с удочкой сидел местный житель в возрасте, но тот пока из воды никого не вытащил. Он задумчиво и размеренно курил и посматривал в дядигришину сторону.

– Как тебе везет, я погляжу! – поцокал мужичок, когда крестный опять вытянул рыбешку. – Как тебе везет! – и он покачал головой.

– А у тебя что, не клюет? – обернулся к нему дядя Гриша. – Ты на что ловишь?

– А может, и клюет, – спокойно протянул мужчина, – я без очков все равно не вижу! – и продолжил неторопливо курить.

Мы провели на пляже часа два, а когда вернулись с купания домой, оказалось, что наши беспризорные коты (вот ведь свиньи!) пометили стоявшее на крыльце Костино автокресло. И потом мы всей оравой (все хотели внести свой вклад) отмывали его от кошачьего аромата – такого стойкого и едкого, что у всех слезились глаза. А коты терлись рядом и гордились проделанной работой, выпрашивая заслуженный полдник.

Вечером, сидя на коленях у бабушки, пока та пила вместе со всеми чай, Костя украдкой шепнул ей на ухо:

– А я из пруда воду попил.

– Зачем? – громко испугалась бабушка.

– Мне было интересно, вкусная она или нет.

– Ты что! Нельзя из пруда водичку пить. Там микробы. У тебя червяки в животе заведутся! – решила напугать внука впрок.

– Не заведутся, – уверенно махнул рукой четырехлетний внук, – я потом мыла поел!

И червяки в Коське и правда не завелись. Но я думаю, это не из-за мыла, а из-за того, что червякам неуютно жить там, где уже хранится шило.

Жизнь в деревне вообще ярка и разнообразна, она закаляет. В то время, когда городские дети ходят в шахматные клубы и на всякие разные акробатики, деревенские сидят на пруду с удочками, гоняют мяч, катаются на велосипеде без рук и питаются с утра до вечера подножным кормом, преимущественно растительного происхождения. И если здоровому психологическому воспитанию тут способствуют камни и палки, то крепкий иммунитет формирует вода из речки, немытая редиска, заботливо вытертая о штанину, и зелень, ополоснутая в баке для полива, откуда минуту назад пили дикие коты и где третий день плавает утопившаяся от скучной жизни муха.

* * *

Если в машину мы с горем пополам все-таки помещались, то найти всем спальные места было гораздо сложнее. В нашем доме три полноценных спальни плюс большой зал с двумя раскладывающимися диванами и еще небольшой диван в гостиной-столовой. И всего этого категорически недостаточно для комфортабельного размещения пензенских родственников. И это они еще приехали урезанным составом!

Первая спальня, служившая к тому же кабинетом, была отдана тете Люде и дяде Вове. Вторая спальня закреплялась за нашими родителями по праву владения домом. Третья спальня была Риткиной, хотя она и не жила там со школы, и она наотрез отказалась меняться со мной на надувной матрас на полу (об этом дальше). Я со своей семьей в мирное время занимала зал с двумя раскладывающимися диванами. Но отчаянные времена требуют отчаянных мер! Зал отдали Ане и четверым детям (не все из них принадлежали Ане). Саша и Костя ушли ночевать к бабе Тане, отчего я решительно отказалась из-за стеснительности и несоответствия своей длины длине спальных поверхностей в бабтанином доме.

И если совсем честно, еще немножечко из-за случившегося в одну из прошлых ночевок, когда я захотела попить ночью водички и спросонья перепутала дверные ручки. Дверь в комнату, где нас положили, была двустворчатая, одна створка была закреплена и не открывалась, ходить полагалось через вторую. Я же в ночи ухватилась именно за закрытую и упрямо, но безрезультатно нажимала на ручку. Баба Таня, спавшая в соседней комнате, слышала клацания и терпеливо ждала, когда я наконец догадаюсь уделить внимание второй створке двери. Я не сдавалась и продолжала щелкать заблокированной дверью. Тогда баба Таня встала с кровати и отправилась мне на помощь – как спала, в длинной белой ночнушке. В этот момент я, к своему несчастью, наконец смогла открыть правильную дверцу… и замерла в проеме, потому что за дверью в лунном свете на меня смотрело привидение. Бабе Тане бы сказать хоть слово, но она-то шла помогать открыть дверь, а раз дверь открылась сама, то и сказать ей больше было нечего. Так и стояла в длинной сорочке, в свете полной луны за спиной, молча. А я бы и рада была что-нибудь сказать, но у меня звук от увиденного в горле застрял. Губами шевелила, а звука не было. Контузия. Я тогда свой первый седой волос заработала.

Поэтому, исключая вариант размещения у законных родственников, мне на выбор предложили три варианта.

Первый. Диван в гостиной-столовой, уснуть на котором было решительно невозможно раньше часа ночи, по причине того, что гостиная – основное место дислокации общественности нашего дома. Именно тут до поздней ночи ведутся обсуждения завтрашнего меню, сообща громким шепотом разыскиваются чьи-нибудь потерянные носки и вершатся судьбы случайно недоеденных за день котлет. И по правде говоря, мне мягко намекнули, что никому тут в центре дома, в общей комнате без дверей, мои ночные шатания не сдались – еще детей разбужу.

Стыдно признаться, но я немного луначу. Это кара, которую, видимо, заслужили сначала родители, а теперь и муж. Ну заслужили и заслужили, значит было за что. Потому что сама я от этого не страдаю совершенно, и, вдоволь поколобродив и попугав домашних, я утром о своих ночных приключениях практически ничего не помню. Сейчас, конечно, это происходит гораздо реже, чем в детстве, и все давно уже привыкли к тому, что иногда я вскакиваю среди ночи и иллюстрирую собой слабые психические расстройства: например, тычу в мирно спящего мужа пальцем и громко смеюсь, неподвижно таращусь в темноту или в панике выбегаю из спальни, как будто меня где-то срочно ждут, а я уже опаздываю – вот прямо так, в трусах. Мама сказала, что иногородние родственники к такому подарку судьбы явно не готовы, и выразительно, по ролям, напомнила мне последний случай, когда она поймала меня в ночи на кухне с беспорядочной болтовней про наступление кур и кепки с пропеллерами. Это было смешно и унизительно одновременно.

Вторым вариантом был диван в холодном помещении бани, неформально прозванный «собачьим», потому что в сильные морозы на него из будки перебирался спать наш лайка Честер. Выяснять, живут ли в том диване блохи и выветрился ли с зимы собачий аромат, у меня сильного желания не было.

И третий. На надувном матрасе на полу террасы. Я, разумеется, выбрала матрас, о чем к утру сильно пожалела.

Нет, сначала спать на террасе показалось волшебно. Терраса была как бы пристроем к дому, и комната террасы отделялась от других комнат дома толстенной внешней стеной и не менее толстенной входной дверью. Не было слышно никаких храпов, шагов и прочих дребезжаний стаканами, горшками и суставами перед сном. Я лежала под теплым одеялом и растопыренными на всю внушительную ширину ноздрями вдыхала чистейший ночной прохладный воздух с влажным ароматом озона из открытого окна. Заснула я под гипнотическое пение лягушек на маленьком пруду в конце улицы.

Недостатки матраса обнаружились часа в четыре утра. Я проснулась от ужасной ноющей боли в районе поясницы. Пытаясь хоть как-то изменить свое положение, я повернулась боком и тотчас скатилась с накренившегося необъезженного матраса. Спать на нем надо было осторожно, равномерно распределяя вес по поверхности. Еще какое-то время я извивалась лежа на спине, прилагая все возможные усилия к разгону крови и самомассажу в районе поясницы. Не помогало. Поясница отчаянно болела и требовала сменить позу. Я пыталась лежать на животе, но матрас проминался, сгибая меня в неестественную для моей спины дугу, еще больше унижая мою поясницу.

Наверное, здорово быть гибкой, думала я. Можно свернуться в бараний рог и спать хоть на каком матрасе, не рискуя надорвать ошалевшую от таких выкрутасов поясницу. Меня, конечно, тоже можно свернуть в бараний рог, но придется приложить некоторые усилия, потому что я буду сопротивляться. И потом надо будет еще раз приложить усилия, чтобы разогнуть меня обратно. Однажды я пыталась ходить на йогу, но каждый раз чувствовала себя так, как будто я единственная пришла туда с костями.

Ближе к шести часам утра, крутя подобные мысли в голове от невозможности уснуть, методом проб и ошибок я наконец нашла положение, в котором а) я не сваливалась на пол и б) поясница перестала болеть. Положение выглядело так: я лежала на животе, поджав под себя колени (дабы выгнуть поясницу в ЕСТЕСТВЕННУЮ для моей спины дугу), лицом в подушку, вытянув длинные худые руки по бокам вдоль туловища, как плети. Именно в такой безумной позе меня и обнаружил дядя Вова, вышедший с утра пораньше покурить и починить все, что не приколочено.

– Люд, – позвал он шепотом, – иди-ка сюда.

Я слышала сквозь дрему, как он остановился в дверях моей террасы.

– Чего ты? – подошла к мужу тетя Люда.

– Посмотри, как Лерка спит. – В голосе дяди Вовы слышалось удивленное хмыкание.

– Да она с детства так спит! – отсекла со знанием дела моя крестная и пошла ставить чайник.

– Во дает! – вполголоса присвистнул дядя Вова и чиркнул зажигалкой.

В таком порядке и прошли две недели наших летних каникул совместно с любимыми пензенскими родственниками. Они уехали и обещали вернуться следующим летом. И так наше лето наполнилось еще одним теплым семейным воспоминанием (это я не о котах и матрасах).

Мы любим лето не за то, какое оно, а за то, какие мы в нем – веселые, живые, загорелые, без проблем и важных дел, и главное все вместе.