В 1999 году с небольшим перерывом увидели свет две книги. Первой была книга имама Хомейни «Путь к свободе». Она содержала его речи и завещание, переведенные мною с английского языка, с моими же примечаниями и предисловием, рассказывающим о жизни и борьбе Хомейни, которое породило еще одну книгу «Имам Хомейни. Очерк политической биографии».
История работы над этими книгами такова.
За несколько лет до их появления я принимал участие в международной конференции, состоявшейся в Тегеране. В тот раз удалось посетить небольшой дом, в котором жил и скончался имам после победы Исламской революции. На полу небольшой комнаты был постелен ковер серого цвета, стояла кровать, у стены – полка с книгами, радиоприемник… В общем – аскетическая обстановка. Вспомнились слова, сказанные имамом одному из близких ему религиозных деятелей:
– Если мы поселимся во дворцах, то всему нашему делу придет конец.
И сразу же мелькнула мысль – не написать ли о жизни Хомейни. Кстати, я не раз впоследствии посещал этот скромный домик в районе Джамаран на севере Тегерана, и крутая улочка постепенно устилалась и обрамлялась мрамором. Об этом в завещании имама не было сказано ни слова.
Во время своих поездок в Иран и в Москве я встречался с родственниками имама, политическими и религиозными деятелями, беседовал об обстоятельствах его жизни, его трудах и борьбе. Особенно большую помощь в работе над биографией Хомейни оказал мне тогдашний Чрезвычайный и Полномочный Посол Исламской Республики Иран в Российской Федерации Мехди Сафари. Этот матерый грузный человек, крупный политический деятель (мне говорили, что за глаза в Иране он носил прозвище «Бульдозер») не жалел своего драгоценного времени, разъясняя мне не только сложности шиитской юриспруденции.
После кончины имама было издано много книг об исламской революции на английском языке (не считая фарси), написанных не только сторонниками и почитателями Хомейни, но и его противниками. И что любопытно – последние в своих фолиантах не могли не отдать должное уму, честности, справедливости имама.
В книге «Жизнь и времена аятоллы Хомейни» с подзаголовком «Будучи покойником, он все же говорит» М. А. А. Монтазам утверждает, что имам – провидец, давший новую надежду и достоинство угнетенным и отторгнутым от культуры. В его облике они увидели знак божественности, а в исполнении предписаний ислама – справедливость. Миллионы увлечены его харизмой, увидев в ней ту власть и талант, которые были присущи шиитским непогрешимым имамам и святым всех наций, начиная с Авраама, первого среди ветхозаветных патриархов. Он получил исторически уникальную возможность добиться такой власти, которая позволила ему внести вклад в создание условий для улучшения жизни в собственной стране, что стало надеждой и для бедняков во всем мире. И все же в памяти людей он остался как религиозный лидер, а не как изощренный политик. Но его имя и идеи понесли, как знамя, другие…
Казалось бы, о Хомейни написано много, и моя скромная «политическая биография» дополняет великолепный список трудов о нем. Но осталось немало материалов, обойденных вниманием и достойных хотя бы упоминания.
Получилось так, что несколько лет я был участником регулярных научных конференций в Иране и выступал перед различными университетскими аудиториями. Год от года было заметно, во-первых, что студенты задают уже не дежурные, а осмысленные вопросы, стараясь докопаться до самой сути. Порой, вступают в дискуссию, выказывая изрядную начитанность. Во-вторых, более определенными стали их политические симпатии, явно навеянные развитием демократии, которая, как и роль студенчества в иранской внутренней политике, была заботой Хомейни всегда. И в-третьих, что бы там ни говорили о положении восточной женщины, ровно половину каждой аудитории составляли девушки.
В конце 20-х годов прошлого века Хомейни читал курс этики в кумском учебном заведении Фейзие. Лекции превращались в обсуждение политических вопросов с исламской точки зрения. Преподавание было необычным и привлекало студентов. Дискуссии продолжались многие часы. Он требовал возражений и старался во всем разобраться до конца. Он был за избавление духовенства от академической смирительной рубашки. Он считал духовенство ответственным за все человечество, за всех голодных и обездоленных. Профессор Мехди Хаери вспоминал: «В конце каждой недели, когда не было классов, он приглашал всех, кто хотел. Он рассуждал об этике и морали, стараясь упростить очень сложные проблемы. Секрет его заключался в том, что он подходил к преподаванию всей душой. Чувствовалась некая божественная эманация. С Хомейни всегда ощущалось присутствие Бога».
В Куме имам сам платил стипендии своим способным студентам.
При всей своей учености и занятости, при аскетическом образе жизни имам Хомейни не лишен был черт, нарушавших строгость его образа святого человека и, тем не менее, симпатичных для жизнерадостных иранцев, которые доверительно расскажут тебе, как он в семинарии играл в футбол, потом болел за любимую команду, посещал матчи. Став во главе государства, он придавал большое значение строгим правилам в отношении одежды и другим мелочам, вроде запрета ходить в рубашках с короткими рукавами. Ревнители благочестия указали ему, что не мешало бы запретить и показ футбольных матчей по телевидению, поскольку игроки носятся по полю не только с обнаженными руками, но и в трусах, не прикрывающих волосатые мускулистые ноги. Ответ был краток и весьма вразумителен:
– Кому не нравится, пусть не смотрит.
7 марта 2000 года у меня состоялась встреча с дочерью имама Хомейни госпожой Захрой Мустафави Боруджерди, председательницей Общества иранских женщин. Муж ее – доктор исламских наук, доктор философии. В Москве она уже третий раз, бывала проездом, когда муж служил в Финляндии.
Я спросил, являются ли победой либерализма, западного пути, последние выборы в парламент, на которых одержали верх сторонники президента Хатами. Она ответила, что ничего не имеет против меджлиса 6-го созыва. Мнение народа надо уважать, но она не думает, что оно было направлено против основ ислама.
– Трудно ли быть дочерью имама?
– Мы живем, как обыкновенные люди. После кончины отца нам задавали вопросы, что будем делать. Жить, отвечали мы.
– Скажите о любимой еде имама.
– Отвергал все роскошное. Есть предпочитал жаркое – баранину с горохом.
По другим сведениям, он предпочитал молочную пищу, обожал рисовый пудинг, часто спал на полу и вставал за час до рассвета. После завтрака в течение часа принимал посетителей.
Дочь рассказывала, что в юности была завзятой революционеркой и как-то раз сказала отцу, что любит революцию больше него.
Имам в семейном быту никогда не сердился и не делал никакого различия между членами семьи. Если дети старшего сына не соглашались с ним, он старался их убедить.
Во время ссылки имама дочь с мужем оставались в Тегеране, в материальном отношении жили скромно. Мужа вызывали кое-куда и пытались подкупить, но ничего у них не вышло.
Когда я спросил ее, как писалось письмо Горбачеву, она ответила, что узнала о нем потом и сама расспрашивала. Отец ответил, что людям в России живется плохо, и потому он решил написать письмо. Имам считал, что люди верующие стремятся к совершенству, а коммунистическая агитация отвращает их от Бога. При возможности люди сами устремятся к Богу. Мировое зло старается отторгнуть их от Всевышнего.
И еще об одной встрече.
С Константином Викторовичем Шуваловым, теперь уже бывшим российским послом в Иране, мы встретились для беседы буквально накануне моего отъезда из Тегерана. Я слышал о нем, как о человеке сравнительно молодом, строгом, не женатом, проживавшем в своей резиденции с матерью.
За два года до этой встречи я написал политическую биографию имама Хомейни, в которой высказался довольно насмешливо о спутниках Шеварднадзе, который доставил имаму ответ на его письмо Горбачеву. Увидев узкие улицы, ведущие к дому имама, небольшую комнатку, в которой он жил до самой смерти, я представил себе, как кортеж машин нашего тогдашнего министра иностранных дел не мог проехать к дому и как разместились сопровождавшие его в крохотной комнатушке. И вдруг я узнаю от посла, что именно во время той встречи он был переводчиком беседы имама с Шеварднадзе.
– Ну, а то, что вы написали, – сказал мне Константин Викторович, – будто бы Шеварднадзе сидел на стуле, а остальные на ковре, было совсем не так, стулья нашлись для всех.
Я слышал от работников посольства, от его политического советника Сергея Федоровича Бывшева и от советника по культуре неизменно приветливого и внимательного Николая Александровича Реца, что Шувалов большой знаток Ирана. Он учился в Тегеранском университете, изучал персидскую классическую литературу.
И теперь, когда отношения между Россией и Ираном становились все более перспективными, сулили взаимовыгодное политическое, культурное и экономическое сближение, он блестяще справлялся со своими дипломатическими обязанностями, как и его коллега в Москве господин Мехди Сафари.
Я высказал послу свою точку зрения на обстановку в Иране, попрежнему подозревая, что ведется тонкая политическая игра правящей элиты с народом, аннулирующая противодействие различных идейных направлений.
Шувалов заговорил убежденно о том, что я недооцениваю иранцев, что по характеру своему они свободолюбивы, не очень уважают власть и не укладываются ни в какие схематические рассуждения.
Он рассказал, как советский посол В. Я. Ерофеев, служивший в Иране перед революцией, услышал как-то от шаха: «Почему, вы думаете, я зовусь шахиншахом (шахом шахов)? Да потому что каждый мой подданный считает себя шахом».
Посол уверял меня, что в Иране законы законами, а большее уважение внушает личная инициатива. Здесь всякий правитель должен обладать великолепной интуицией, знать психологию иранцев, чтобы управлять ими.
Константин Викторович опроверг и мои наблюдения, судя по которым иранцы мне показались похожими на русских. Терпят, молчат, а потом их не остановишь… Он говорил, что иранцы более рационалистичны. Сказывается опыт двадцати пяти веков государственности. Они больше склонны в своей массе к размышлению над общественными и религиозно-философскими проблемами, но есть и свои минусы – эти размышления нечасто применимы к делу.
И еще одна особенность. В шиизме заложен принцип справедливости. А, в общем, по складу ума иранцы похожи на евреев. По психологии, по игре воображения, по системе ценностей. Осталось многое от иудаизма, который влиял на образование ислама. Но культурные традиции берут свое начало в домонгольском периоде ислама и в еще более далеких временах. Во многих персидских именах проглядывают зороастрийские корни. Арабы не раз укоряли персов за «скрытый зороастризм».
Посол много и интересно говорил о культурном наследии Ирана. Кроме прочего он напомнил, что письмо – подарок Аримана. Авеста передавалась изустно. Звук держит святость, начертание убивает.
И вера, ислам, проявляет себя здесь немного по иному, чем в других мусульманских, особенно арабских, странах. Иранцы меньше других склонны афишировать свои взаимоотношения с Аллахом.
Посол предлагал вспомнить большое число ересей, возникавших в Иране, проповедников, стремившихся доказать, что внешняя сторона религии, муллы, мечети не приближают к Богу. И даже призыв к молитве, азан, звучит здесь не слишком громко и назойливо.
Когда я его расспрашивал о религиозно-государственных деятелях, он согласился, что Хатами благостен. Он подчеркнул интерес духовного руководителя Хаменеи к языку, литературе. Что же касается того, что я услышал о Рафсанджани, то посол сказал, что тот долго был у власти, и поэтому обиды накапливались у многих. И еще он подчеркнул, что Рафсанджани прагматик и больше занимается экономикой.
Мы поговорили с ним о памяти образованных иранцев. Он сказал, что когда еще был студентом, его поражало, как много стихотворений удерживается в голове каждого профессора.
Он говорил, что с русской стороны надо проявлять больше инициативы для того, чтобы расширять взаимоотношения с иранцами во всех областях. Привел даже персидское выражение «подогреть базар».
Я заметил, что в Иране очень распространен английский язык среди образованных людей. И вообще, судя по газетам, «большой сатана» гораздо привлекательнее для иранцев, чем «чертенята», не говоря уже о России, которая удостаивается упоминания в редких случаях.
Константин Викторович подтвердил мое наблюдение:
– Не помню где, но я вычитал, что в Иране наблюдается «застенчивая влюбленность в Америку».
Он добавил, что не следует недооценивать влияния четырех миллионов иранцев, проживающих в Америке и других странах. У многих родственники – процветающие западные бизнесмены.
Недавно мне попались воспоминания Эдуарда Шеварднадзе, который 25 февраля 1989 года привез в Тегеран ответ Горбачева на письмо имама Хомейни. Не помню, каким образом, но копия ответа советского президента с его факсимильной подписью оказалась у меня. В печати этот ответ не публиковался.
Как вспоминает Шеварднадзе, письмо Хомейни заставило Михаила Горбачева задуматься. «Он не знал, что ему ответить». Как не знал, что пребывать ему в должности оставалось всего года два, хотя он обещал, что с пути, на который встала наша страна в 1917 году, она не сойдет никогда.
Описывая свою встречу с имамом Шеварднадзе подчеркивал международное значение ее, поскольку тот редко встречался со знатными иностранцами.
«Шел снег, Хомейни жил на высоком месте. При входе нужно было, как и в мечети, снимать обувь. Я разулся и остался в носках. Это было для меня несколько неудобно. Представьте себе человека, одетого в соответствии с дипломатическим этикетом, но без ботинок. Как если бы мы входили в святилище, с той разницей, что нам нельзя было отделяться от других, и нам нужно было разговаривать. Одновременно мне нужно было добиваться согласия моего собеседника… В этих местах много снега не бывает, однако во время снегопада становится холодно. Я был в носках, и у меня стали мерзнуть ноги. Нас заставили ждать примерно 15 минут». И добавил: «Потом я понял, что там было так принято – встречи с иранскими официальными лицами начинаются на 15 минут позднее назначенного времени».
Сперва в комнату вошел сын имама, а затем – «щуплый старик с приятным лицом, седобородый, на голове в соответствии с местным обычаем – черная шапочка без полей, в серой одежде. Он сел рядом с нашими стульями на угол софы… Каждое мое движение, каждое слово и даже каждый взгляд в сторону были объектом пристального внимания».
Имам слушал посланца минут пятнадцать. Иногда кивал. Затем он погрузился в глубокую задумчивость и сказал:
– Я разочарован. Я слышал, что Горбачев – мыслящий человек. Я не случайно написал ему письмо. В письме речь шла о месте человечества в этом мире и в потустороннем мире. Я не задумываюсь о проблемах этого мира. Я размышляю о потустороннем мире, и на этот вопрос я не получил ответа. Что касается нормализации отношений, то я поддерживаю это.
Имам попрощался, и Шеварднадзе «ощутил чувство неудовлетворения». Он вышел, «обулся, однако с трудом – ноги заледенели». Потом он жаловался на оказанный прием Валаяти, министру иностранных дел Ирана, но тот заметил:
– Вы не поняли. Он три раза в знак согласия кивнул. Знаете, как это для нас важно? Это знак уважения и чрезвычайно большого внимания.
Остается добавить, что Шеварднадзе перепутал место встречи – вместо Тегерана он указал, что она была в Куме.
В 1962 году имам, живший тогда в Куме, уже считал, что мусульманское общество – больное общество, и только хирургическое вмешательство спасет его от неминуемой позорной смерти.
Проводить шахские реформы, по его словам, это все равно, что «лить чистую воду в отхожее место».
На пике революции иранский народ, никогда не терявший чувства юмора, придумал великолепную шутку. Последним главой государства, прибывшим с официальным визитом в Иран при шахе был председатель Коммунистической партии Китая Хуа Гофэн. И будто бы у них с шахом получилась такая беседа.
– Скажите мне, – спросил шах, – есть ли оппозиция вашему правлению в Китае?
– Есть кое-какая.
– А большая ли оппозиция?
– Ну, наверное, миллионов тридцать пять возражает против руководящей роли коммунистической партии.
– Изумительно, – удивился шах, – оппозиция моему правлению абсолютно такая же.
Соль шутки в том, что тогдашнее население Ирана примерно столько и насчитывало.
Итальянская журналистка Ориана Фаллачи, сумевшая проинтервьюировать Дэн Сяопина, шаха Мухаммеда Резу Пехлеви и Хомейни, считала последнего фанатиком. Она сказала: «Если вы прочтете мое интервью, вы увидите, что он (Хомейни) интеллектуал, в отличие от Арафата или Кадаффи. По мне, фанатик – непременно личность ограниченная, но мне приходится признать, что этот пример – исключение из правила».
Шах, по ее мнению, далеко уступал Хомейни, но, судя по тому, что она рассказывала, у шаха был некий сдвиг на религиозной почве. Он сказал, что разговаривал со святыми и пророками. Она решила поддеть шаха. «И руки им пожимали?». Он ответил утвердительно. «Если бы я была с вами, могла бы я увидеть их?» – спросила она. «Разумеется нет, а я мог, потому что я избранный». Впрочем, непонятно еще, кто кому морочил голову.
Свои речи Хомейни произносил, сообразуясь со словарным запасом тех, кто, по его мнению, должен был понять его. И на портретах своих он всегда серьезен.
Для него молитва была не просто словами, а призывом и руководством к действию.
Хомейни, высланный в Турцию, жил в Бурсе, где на рубеже XIV–XV веков была столица Оттоманской империи, на улице Акамлер Кадеси (Персидской улице). Вместе с приехавшим сыном Мустафой они часто посещали Стамбул, ездили в город Конья, где находится гробница великого иранского поэта Джалаледдина Руми, суфия, основавшего орден вертящихся дервишей в XIII веке.
Я побывал в этом святом месте, видел гробницу, закрытую зеленой тканью, с удивительно большой чалмой, лежавшей на ней, в отличие от имама Хомейни, отказавшегося посетить гробницу потому, что не считал ее святой. Он сказал тогда:
– Ни один человек, как бы ни были велики его заслуги, не заслуживает того, чтобы его могила стала местом поклонения, за исключением шиитских имамов, прямых потомков Имама Али, и паломничество к таким гробницам мы не будем обсуждать сегодня.
И слава Богу, что в постреволюционном Иране так не считают. Или сам Хомейни отказался от своего мнения, так как всегда считался с народными традициями и сообразовывался со здравым смыслом. Над местом захоронения имама все же построена громадная мечеть, и люди стекаются к его гробнице со всех сторон и стран для поклонения…
По настоянию шахской охранки турки препроводили Хомейни в Ирак. В аэропорт Хомейни с семьей провожали двадцать грузовиков и бесчисленное количество легковых автомобилей, сигналивших напропалую.
Баасистский режим определил местом его жительства город Неджеф.
И тут, кажется к месту, разобраться, что такое Баас – «Возрождение».
Эту партию основали в 1940-ые годы в Сирии православный христианин Мишель Афлак и мусульманин-суннит Салахеддин Битар, получившие образование во Франции. Речь шла об арабском возрождении, идея была подхвачена в Ираке и других странах. Общеарабского движения не получилось, но региональные руководства баасистов действовали весьма активно, вплоть до политических убийств и переворотов. Саддам Хусейн взобрался в Ираке по партийной лестнице на самый верх в 1968 году. Это было уже во время пребывания там имама Хомейни.
Священные города шиитов, связанные с именами первых безгрешных имамов, находятся в Ираке. Туда устремлялись паломники из Ирана, увозя с собой кассеты с проповедями имама Хомейни. Несмотря на просьбы шаха, светские правители Ирака могли воздействовать на шиитскую половину населения лишь методом убеждения.
Изгнанный баасистами во Францию имам жил аскетически в Нофль ле Шато – пригороде Парижа. Черная чалма, коричневое длинное одеяние, наглухо застегнутое и без воротника, поверх этого одеяния – нечто вроде накидки из прозрачной материи, похожей на чуть зеленоватую марлю, – в различных вариациях это униформа для всего духовенства, занимающего теперь все высокие посты в государстве. Я имел возможность внимательно разглядеть эту одежду на президенте Хатами и многих аятоллах при беседах с ними. Правда, я не уверен, что на ногах у них были синие пластиковые сандалии, как у Хомейни под Парижем.
Как-то я взялся подсчитать, сколько же за несколько месяцев французского периода имам Хомейни произнес речей, проповедей, дал интервью слетавшимся, как мухи на мед, корреспондентам всех мировых средств информации, то получилось у меня около полудюжины томов. Завидная трудоспособность в семьдесят шесть лет.
Теперь уже достоверно известно, что ЦРУ наняло виллу поблизости, но никакие подслушивающие устройства, никакие внедренные агенты не могли добавить ничего к уже известному. Впрочем, скрывать было абсолютно нечего. Аятолла и его окружение говорили то, что думали, и в этом была вся прелесть неизбежности революции.
Аятолле говорили, что жившие очень долго при деспотизме иранцы не готовы воспринять свободу. Действовать, мол, надо постепенно и мудро, чтобы не породить хаос и нового тирана. У большинства демонстрантов в Иране нет ни веры в Бога, ни в себя. Так было в споре с пребывавшим тогда в Париже политиком Мехди Базарганом.
Аятолла настаивал, что этого не произойдет, что сейчас самое время для революции. Свидетели рассказывают, что Базарган сдался и сказал:
– Ладно, попробуем сделать революцию.
Одному из корреспондентов, желающему знать, не станет ли правителем сам Хомейни, тот ответил:
– Сделать это не позволят ни мой возраст, ни отсутствие желания, ни религиозные убеждения.
Сильные мира сего волновались. Картер звонил Жискару д`Эстену с просьбой задержать вылет Хомейни в Иран. Телефонные переговоры велись еще не раз.
Возвращение имама из ссылки приветствовалось иранской пишущей братией в таком стиле:
«Весна пришла, и воздух напоен ароматом жасмина и лилий. И все потому, что любимый вождь возвращается домой, возвращается в грудь нации, как душа, расставшаяся с телом».
Отличие революции в Иране от западных в том, что главным феноменом тех революций была секуляризация. В Иране средоточием революционных преобразований стала мечеть. А власть оказалась в руках духовенства.
Мне часто приходилось слышать в Иране, от старшего поколения, правда, что истинные революционеры были постепенно ликвидированы карьеристами. Приводился в пример взрыв в штаб-квартире Исламской республиканской партии.
К концу января 1979 года была образована группа священнослужителей, организовавших встречу имама Хомейни в Тегеране. Во главе ее стоял Бехешти. Она сосредоточила в своих руках изрядную власть, но нашлись люди, уверявшие, что верхушка группы была платной агентурой охранки, а сам аятолла Бехешти прошел выучку в ЦРУ, а шейх Садык Халхали и шейх Сараби не раз сидели в тюрьмах по обвинению в различных преступлениях, вплоть до педерастии. Они вели борьбу с первым премьер-министром Базарганом. Впоследствии Бехешти стал во главе стражей революции, а также председателем комитета экспертов.
Так называемый «Третий путь» революционного Ирана был порожден лозунгом имама Хомейни «ни Запад, ни Восток».
Иранцы гордятся прозорливостью своего покойного вождя и приводят массу примеров ее.
Ричард Никсон в свое время объявил СССР главным врагом США. После Исламской революции в книге «Победа без войны» он же призывал Советский Союз к полной кооперации ради победы над новым Ираном.
Картеру, совершившему неудачную попытку, освободить американских заложников, он предсказал: нулевой политический рейтинг к следующим выборам.
О Саддаме Хомейни говорил, что если, не дай Бог, он обретет большую власть, то обращаться с арабами будет не лучше Израиля. Он назвал Саддама эгоманьяком и предсказал, что тот нападет на Кувейт.
Советский Союз вторгся в Афганистан в 1979 году. После революции советский посол посетил Хомейни и попытался убедить его, что оказывается интернациональная помощь народу Афганистана. И получил резкий ответ:
– Вы совершили большую ошибку. Вам ничего не выгадать из этой авантюры. Не сомневаюсь, что в один прекрасный день вы признаетесь в своей ошибке.
23 апреля 1979 года во время заседания Революционного Совета знаменитый революционный лидер Мортаза Мотаххари сказал:
– Нам не удалось выполнить свои обязательства перед широкими массами нашей страны.
В той же речи он говорил о том, что всякая народная революция не лишена грязи, жестокости и участия в ней авантюристов, но некоторые вожди французской и русской революций, например, хотя и были фанатичными идеалистами и проводниками безжалостного террора, все же имели в характере некие проблески благородства. Он осуждал звериную фанатичность, если даже она проявляется во имя ислама. Он осуждал презрение к культуре среднего класса, которая все-таки выше новорожденной исламской революционной культуры.
Премьер Мехди Базарган называл тогда свое правительство «ручкой ножа без лезвия».
Известно, что факты куда более удивительны, чем любой вымысел. И основываясь на них можно рассказывать триллеры, что по-русски значит «леденящие кровь». Джордж Керзон в своем солидном труде «Персия и персидский вопрос» говорит о персидском характере – «находчивы и равнодушны к страданиям».
«Террорист и полицейский были найдены в одной корзине», – сказал Джозеф Конрад. Горький, помнится, заметил, что если хочешь свободы, иди служить в полицию, хочешь абсолютной свободы, иди служить в охранку.
Много говорят о революционном терроре. Приводят в качестве примера, как стражи революции сожгли квартал красных фонарей, а их местный командир Мохсен Резаи, будто бы до революции имел какой-то заработок при бардаках.
Мне рассказывали о группах «сестер Зейнаб», бывших проститутках, разъезжавших в джипах по Тегерану с автоматами. Они ловили женщин с накрашенными губами, стирали помаду тряпкой с запрятанным в ней лезвием бритвы и еще заставляли писать «Ман йек руспи хастам» – «я проститутка». Мужчин наказывали за ношение рубашек с короткими рукавами, да и сейчас их не носят.
Доктор Муртаза Мотаххари, председатель Революционного совета, был убит в мае 1979 года. Хомейни сказал, что потерял как бы любимого сына, гордость свою. Два человека в форме стражей революции расстреляли его из АК-47 при выходе из дома. Сын Мотаххари с другом бросились на них, но были сбиты с ног другими тремя стражами. Через несколько минут прибыл джип с новыми стражами и карета скорой помощи. Концов не нашли, но слухов было много. Нашего читателя, привыкшего к нераскрываемости серьезных заказных убийств, этим не проймешь.
Четыре месяца спустя был отравлен аятолла Талегани. Ему было 68 лет. После свержения Мосаддыка он создал тайную организацию национального сопротивления, сидел в тюрьме, критиковал коммунистов за диктатуру, но считал развитие коммунистических идей естественным и неизбежным. В 1965 году он основал боевую организацию Моджахедин-е Халк, боровшуюся с шахским режимом. Революция освободила Талегани из тюрьмы, где его бесчеловечно пытали.
Аятолла Махмуд Талегани, прекрасный оратор, сказал жителям Тегерана:
«Ислам запрещает терпеть деспотизм. Это фундаментальный принцип, на основе которого никто, даже пророки, не имеют права отнимать свободу у человека, и ни один индивидуум или партия не имеют права навязывать выгодный для себя контроль над мыслями и жизнями других».
И это вполне увязывается с ответом имама Хомейни, которого спросили в разгар революции:
– Значит, высшая власть в Иране сосредоточится у вас?
– Только Бог есть высшая власть.
9 сентября 1979 года Талегани позвонил советский посол, с которым они уже встречались не раз, и попросил о встрече. Дома у Талегани посол сказал:
– Жизнь вашего преосвященства в серьезной опасности. Мы точно не знаем, что затевается, но вам следует опасаться убийц в ближайшие дни или даже часы.
Аятолла не придал этому значения. На следующий день его навестил врач с человеком, представленным, как швейцарский специалист по сердечным болезням. Тот дал лекарство, оказавшееся цианистым калием. Врачей нашли в доме аятоллы Бекхешти. Люди Талегани окружили дом и требовали выдачи убийц. Завязалась перестрелка, кончившаяся тем, что прибыли стражи революции и убили большинство сторонников Талегани.
Громадная похоронная процессия выкрикивала: «Бехешти, Бехешти, Талегани ра тоу кошти» (Бехешти, Бехешти, ты убил Талегани). В конце концов стражи революции разогнали демонстрацию, убив сотню человек.
Исламская республиканская партия была основана аятоллой Мухаммедом Хоссейни-Бехешти, родившимся в Исфахане в 1927 году. Получив кое-какое образование, работал учителем, пока не был завербован в охранку. Ему купили звание муллы и отправили в Гамбург, где была единственная шиитская мечеть в Европе. Во время революции он по приказу охранки и ЦРУ поспешил в Тегеран для организации встречи аятоллы Хомейни. После нескольких ошибочных упоминаний в газетах о нем, как об аятолле, Бехешти теперь и сам приписывал себе это ученое звание.
Его ближайшим соратником был Али-Акбар Хашеми-Рафсанджани, которого сейчас газеты тоже называют то ходжатольисламом, то аятоллой. Он сделал большую политическую карьеру, был президентом республики. Говорят, он очень богатый человек, сосредоточивший в своих руках торговлю фисташками. Ни об одном из нынешних лидеров республики мне не говорили ничего дурного, кроме Рафсанджани, которого, как мне показалось, недолюбливают в Иране, поскольку и стар и млад, оглядевшись по сторонам, шептали мне о его проделках.
Разумеется, это были не государственные служащие. Вот, мол, он въехал в особняк казненного революционерами мэра Тегерана Никпея, и тотчас предложил купить жилище, поскольку мусульманину не положено молиться в собственности, ему не принадлежащей. И уплатил сумму, равную двумстам долларам. Мол, отец его, живший в Рафсанджане говорил: «Наш Али-Акбар уехал в Тегеран, чтобы стать шахом».
4 июля 1980 года примерно миллион человек собрались вокруг Тегеранского университета, чтобы поддержать призыв духовенства к чистке государственных учреждений и началу культурной революции. Этому предшествовала критика университетов, которые якобы ничего не дали, кроме моджахедов и коммунистов. Вскоре университеты закрылись на период от полугода до трех лет.
Борьба с террористической организацией Моджахедин-е Халк была не шуточной. Моджахедов коранически назвали «лицемерами» и истребляли по решениям революционных комитетов десятками тысяч. За более чем двадцать лет, прошедших после революции, иранские власти не перестали бояться моджахедов, засылающих террористические группы из-за границы, особенно из Ирака. Во время моих странствований по стране, я не раз сталкивался с очень строгими предосторожностями, непременным ощупыванием перед посадкой в самолет, множеством объектов, охраняемых солдатами, запрещением автомобилям останавливаться перед парламентом и иными правительственными зданиями.
Когда-то до Ирана добирались год. Во времена Грибоедова фельдъегерь с депешами для российского посольства мчался целый месяц. Ныне до него несколько часов лету, а вести с помощью электроники достигают мгновенно.
Времена новы, но предрассудки стары. Владельцы мировых средств информации старательно не замечают, что древняя восточная страна за последние двадцать лет семимильными шагами догоняет технически развитые страны, а в моральном и социальном отношении даже вырывается вперед.
Но искусственно создается впечатление, что в третье тысячелетие от рождества Христова страна якобы вступила с деспотическим затхлым режимом, поскольку он ликвидировал питейные заведения, игорные дома и бордели. Это было бы несомненным признаком отставания от прогресса, если не знать, что человечество предавалось греховным занятиям задолго до появления на свет мировых религий, которые так и не отучили его от многих скверных привычек и даже усилили их притягательность в силу сладости запретного плода.
Наше тяготение к Западу было вполне обосновано бесконечными российскими спорами о будущности страны в последние триста лет, с тех пор, как большинство образованных людей России отказались от великого прошлого, сделавшего ее самым обширным государством в мире, и стало считать Европу, говоря словами даже славянофилов, «страной чудес», средоточием технического прогресса, законности и порядка. Образовавшиеся в стране «две нации», отличавшиеся друг от друга по образу жизни и даже языку, не могли не стать питательной средой для враждебных ей бацилл, которые вызвали большевистский переворот, а в конце тысячелетия – гниение и распад.
Но «солнце всходит на Востоке», где набираются сил Китай, Япония и другие страны. Многие наши соотечественники заговорили о России, как о Евразии, о возрождении былого величия и справедливом распределении богатств, подаренных природой и трудом многих поколений. Они стали подумывать о возможных партнерах и союзниках в очевидной борьбе с глобализмом, средоточием власти над миром в руках международных корпораций и их политических ставленников, а те отводят России место сырьевого придатка, большая часть населения которого удерживается на полуголодном уровне жизни компрадорской буржуазией и коррумпированными чиновниками.
В последнее время одним из очагов сопротивления всеобщей нивелировке и стремлению посадить каждого индивидуума под колпак электронного выявления несогласных с нарождающимся новым мировым порядком неожиданно стал Иран, воспрявший из рабского небытия к новой жизни, в кипении которой восстанавливается достоинство человека, растет его интеллект и благосостояние, укрепляется мораль.
Исламская эсхатология предполагает появление мессианского посланника и наступление золотого века за семь-двенадцать лет до конца света. В Коране нет упоминания о нем. Сунниты не очень верят в эту неотъемлемую часть шиитского учения. Но даже в одной из суннитских записей высказываний, приписываемых пророку, значится:
«Мир не придет к концу, пока человек моего племени и носящий мое имя не станет господином Аравии. Когда вы увидите черные флаги, приближающиеся со стороны Хорасана, присоединяйтесь к ним, потому что Имам Бога по имени аль-Махди будет со знаменами. Махди будет моего рода, с открытым лицом и орлиным носом. Он установит на земле равенство и справедливость, уничтожив тиранию и угнетение… Он будет царствовать семь лет и потом умрет».
Его ждут в начале каждого века, считая от хиджры по лунному календарю…
Священный закон ислама, шариат, играет большую роль в мусульманском обществе, но следует помнить, что Пророк обходился без правоведения. Он учил людей спасению и давал самые общие указания ритуального и морального плана.
Арабские обычаи стали общемусульманскими. Обрезание диктовалось санитарными условиями в жарком арабском климате. Свиное мясо – единственное разлагающееся, а не высыхающее на солнце. Местные адаты постепенно превратились в догмы. Позже появилась и система наказаний. Коран запрещает потребление вина, но наказание за это появилось позже. Нет в Коране и побивания камнями до смерти за семейную измену. Это отголосок древнееврейской традиции. Нынешнее исламское правоведение включает в себя даже приказы первых халифов. Скромность в одежде женщины вызвана развязным поведением воинов, находящихся вдалеке от дома. В Иране, например, чадра была введена только при шахе Аббасе Великом по настоянию его двух советников-англичан братьев Ширли. Объяснение этому дается обычно весьма туманное.
Ирак напал на Иран.
Это Аллах устами Хомейни дал приказ выступить в поход. На улицах иранских городов и по пути на фронт солдаты видели лозунги, напоминавшие им об их священной миссии, о мученической гибели Хусейна:
«Путь к Аль-Кодсу (Иерусалиму) лежит через Кербелу. Чтобы достичь берега счастья, мы должны перейти море крови».
Отдельные солдаты, особенно плохо обученные ополченцы-басиджи и революционные стражи приняли на себя все тяготы войны. Они носили на голове красные повязки с надписями: «О, Хусейн! Аллах-акбар!». Многие молодые люди писали родным, что не собираются возвращаться живыми. Верующие родители понимали их.
Иракские войска имели грозное советское оружие. У иранской армии оставалось американское оружие. Из-за плохих отношений с Соединенными Штатами, запасные части к нему не поступали, не было средств для борьбы с танками. И пришлось идти на сделку с государством, которую иранцы называли Великим Сатаной. В мае 1986 года в Тегеран прибыли бывший советник президента по национальной безопасности Мак Фарлейн и подполковник Оливер Норд. Речь шла о поставке противотанковых ракет.
24 мая 1982 года иранская армия совместно с ополченцами ценой больших потерь освободила Хоррамшахр. Ликовал и высыпал на улицы весь Иран. Были амнистированы заключенные, имевшие срок менее двух лет. С тех пор этот день принято отмечать ежегодно, как праздник.
Как-то мне сказали, что вечером я увижусь с человеком, который был отравлен газами во время артиллерийского обстрела неподалеку от города Хорремшехр. Саддам Хусейн потерял этот город и пошел на крайнюю меру.
К вечеру за мной заехали. Мы купили букет роз и поехали в больницу. Колам Реза Резаи оказался моложавым и веселым человеком, он рассказал мне, как пошел на фронт добровольцем в 18 лет, как попал в отравленное облако и потерял сознание, потому что противогаза у него не было, и как вернулся на фронт, едва оправившись.
Но вскоре он слег. Оказалось, что отравляющее вещество остается в организме все время, не выводится. Пришла его жена. Он был весел, все шутил. Выяснилось, что за долгие годы пребывания в больнице он успел закончить высшее учебное заведение.
И мне как-то было спокойно за него, хотя мне говорили, что многие функции его организма уже не осуществляются. Больно уж у него было оживленное, почти веселое, лицо. Мы расстались крепко, пожав друг другу руки.
И вот, когда я уже приехал на родину, и сел писать эту книгу, вдруг на даче у меня раздался телефонный звонок. Это был человек, сопровождавший меня к Резаи.
– Вы знаете, – сказал он, – а Резаи скончался.
Я издал какой-то недоуменный звук.
– Тот самый Резаи, – добавил он, – у которого мы в больнице были.
Не знаю, что говорить в таких случаях. Передо мной стояло веселое лицо Колама Резы Резаи.
О смерти имама Хомейни объявил его сын Ахмед около полуночи в субботу 3 июня 1989 года.
Это было в тот день, когда на площади Тяньаньмынь в Пекине разгоняли демократов, чтобы предотвратить хаос и завершить реформы, результат которых теперь вызывает зависть в нашей обворованной лжедемократами стране. Это было на глазах у Горбачева, пребывавшего тогда в Пекине и помалкивавшего в тряпочку. И этот урок, как и недавнее письмо Хомейни к нему, не пошел ему впрок.
В 1985 году собрание экспертов из 80 богословов избрала аятоллу Монтазери заместителем духовного руководителя страны. Перед смертью Хомейни он опубликовал с согласия имама два письма, призывавших коллег быть более терпимым к оппонентам. И тогда же его заставили отказаться от чести быть преемником духовного руководителя опять же с согласия имама, который, по утверждению многих, был уже не в состоянии принимать решения, поскольку сердечные приступы и рак простаты забрали все силы.
Рассказывают трогательную историю, что будто бы Монтазери присутствовал при последнем вздохе имама и плача слышал его последние слова:
– Моя душа никогда не успокоится, если моя гробница станет лавочкой для религиозных торговцев. Я бы предпочел, чтобы моя могила была в тихом уголке заброшенного сада, и весенний северный ветер раскачивал дикие тюльпаны на ней.
Но это лишь одна из версий, которые бытуют среди современных иранцев, порой не согласных с официальной точкой зрения.
Аятолла Монтазери ныне преподает в Куме и время от времени смущает души мусульман нестандартными мнениями.
Дочь имама Захра, с которой я встречался, отрицает присутствие Монтазери при последнем вздохе Хомейни. Говорить он уже не мог, лишь сложил руки, молясь про себя.
Многие помнят описание скорби миллионов иранцев. О том, как вертолет доставил его тело на кладбище Бехешт-е Зухра, как народ прорвал оцепление и бросился к телу имама, как сорвали флаг Исламской республики и оттолкнули Ахмеда Хомейни, который упал. Тело подняли и передавали из рук в руки до кареты скорой помощи.
Вспомним статью 142 Конституции Исламской Республики Иран:
«Собственность лидера страны, Президента, заместителей Президента, министров, а так же их жен и детей проверяется главой судебной власти до и после окончания службы указанных лиц на предмет предотвращения ее незаконного приращения».
Имам Хомейни был первым, кто представил список своего небогатого имущества в Верховный суд. После его кончины, его сын в письме, кстати, опубликованном в газетах, попросил судебные власти снова оценить собственность имама в соответствии с конституционным законом.
2 июля 1989 года появилось заявление Верховного Суда. Стало ясно, что собственность его не только не увеличилась, но даже земля, унаследованная от отца, была передана неимущим по его распоряжению еще при жизни. А в его старом кумском доме стали собираться студенты-богословы и представители общественности. Я бывал на их собраниях.
У имама не оказалось никакого личного имущества, кроме книг. Старая утварь, необходимая для простой жизни и находившаяся в доме, принадлежала его жене. Личных денег у имама совсем не было. Остались очки, ножницы, четки, Коран, молитвенный коврик, чалма, одежды священнослужителя.
После кончины имама Хомейни аятолла Хаменеи был избран Советом экспертов духовным руководителем Исламской Республики Иран в июне 1989 года.
В 2000 году, уже после последней поездки в Иран, я встретился с главой администрации духовного руководителя Ирана. Меня попрежнему мучил вопрос, не является ли противостояние консерваторов и либералов политической игрой власти предержащей. Я задал этот вопрос, и мой собеседник ответил на него весьма пространно.
Он говорил, что шиизм охватывает около 300 миллионов мусульманского населения мира. В шиизме есть свои течения, свои традиции, но главная задача руководства Ирана заключается в том, чтобы адаптировать исламские правила к нынешним условиям. Именно к этому стремился имам Хомейни, который выдвинул целый ряд новаторских идей. И правоверные воспринимали эти идеи, потому что верили ему, потому что он достиг иджтихада.
– Сейчас общество управляется принципами, завещанными нам имамом Хомейни, ради чего он воспитал своих преемников. Некоторые считали, что с кончиной имама наступит и конец революции. Но мудрость Хомейни сломала их планы. Враги знали о его плохом здоровье, поздравляли друг друга, надеясь, что он быстро умрет. Но Аллах сохранил его на 10 лет, за которые он многому научил своих преемников. Он прощупывал каждого, и после его кончины был избран тот, на кого он указал. Американцы очень хотели свержения исламского строя. Личность имама не давала им возможности действовать не военными способами. Падение режима планировалось через переворот, но они не понимали сущности революции. Руководители её – люди широко образованные. Противоречия между ними были, но для себя каждый считал главным сохранение революции. Духовного лидера избрали единогласно.
– Аятолла Хаменеи, – продолжал он, – человек, хорошо знающий историю. Он считает, что в общественной жизни должна воцариться интеллектуальность, нравственность, духовность. Аятолла является крупным специалистом в персидском языке и литературе. Именно он мог объединить интеллигенцию различных направлений.
Дальше он долго говорил о красоте и богатстве фарси, о его распространенности, позволившей ему стать носителем богатой культуры. Фарси служил распространению ислама. И сегодня, когда торжествует исламская революция, философия имама Хомейни изложена именно на нем. На нем же написано знаменитое письмо Горбачеву. С помощью этого письма, имам хотел воздействовать на мир.
И мой собеседник снова вернулся к личности нынешнего духовного руководителя Ирана, называл его активнейшим борцом за дело революции, сидевшим в шахских тюрьмах. После революции на него было совершено покушение, но он остался в живых.
– Это очень прогрессивный человек. До революции он был центром притяжения интеллигенции. Я знаю его 30 лет, еще с подросткового возраста. Можно сказать, вся его жизнь прошла на моих глазах. Интеллигенты в общении с ним чувствуют себя спокойно. Они знают, что он всегда защитит их от фанатиков. Он как бы является точкой пересечения религиозной и прочей интеллигенции, поскольку обладает и знаниями богословскими, и историко-литературными. Он был знаком с марксистами, социалистами и их взглядами, это расширило его мировоззрение.
Глава администрации рахбара уверял меня, что именно нынешний духовный руководитель Ирана дает правильное истолкование личности имама Хомейни. Он не только исследовал все стороны деятельности имама, но и сделал поведение того примером для себя. Исторические события развиваются согласно предсказаниям имама Хомейни. Враги стараются свергнуть революционную верхушку, действуя изнутри, но ничего не выходит. Полем борьбы стали реформы. Они думали, что после выборов, когда президентом стал Хатами, дело сделано. Но это не их человек. Хатами после выборов высказал свою точку зрения. Враги хотели бы злоупотреблять его именем. Спустя 20 лет после революции всякие настроения естественны. Революционные лозунги уже не действуют на людей так сильно, но общество остается религиозным.
Он подтвердил мое предположение о том, что между духовным лидером и президентом конфронтации нет. И тот, и другой стоят за реформы, направленные на процветание Исламской республики. Соединенные Штаты будут продолжать свою подрывную работу, но иранцы также будут защищать свою революцию.
– Я близок к нашему духовному лидеру и могу сказать, что с правильного пути мы не свернем. Чужие идеи не пройдут. Остановить лидера может только насильственная смерть. Аятолла Хаменеи сказал, что пока он жив, не даст восторжествовать реформам американского образца. Мы видим, что происходит в России. Народ верит в серьезность революции. Идеи имама Хомейни подхвачены и распространены в обществе. Нравственные основы непоколебимы. Западные политики не учитывают способности лидера управлять. Его позиция не может быть шаткой, пока наше общество религиозно.
Вскоре после нашего разговора вышла книга аятоллы Хаменеи «Свет Исламской революции», в которой собраны его выступления. В предисловии к ней Чрезвычайный и Полномочный Посол Исламской Республики Иран в РФ господин Мехди Сафари сделал весьма интересное замечание, что за последние столетия в отношениях между Ираном и Россией было всякое, как он осторожно выразился, периоды дружбы и охлаждения. Он даже назвал отношения между нашими странами «энциклопедией изменений в международных отношениях», так они были разнообразны.
И в той же книге есть краткая биография аятоллы хаджи сейида Али Хосейни Хаменеи, приставки к имени которого говорят о том, что он совершил паломничество в Мекку и является одним из отдаленных потомков пророка Мухаммеда. Он родился в 1939 году в Мешхеде в семье священнослужителей, до 1964 года учился в религиозной семинарии в Куме, когда там преподавал будущий имам Хомейни.
Видимо, тогда он и стал на революционный путь, провел в общей сложности три года в тюрьмах, а потом был сослан в район, который можно назвать иранской Сибирью, только там зверская температура со знаком плюс. С началом революции он оказался в Хорасане. Еще во время пребывания имама Хомейни под Парижем будущий рахбар, духовный руководитель страны был назначен членом Революционного совета. После революции он был заместителем министра обороны и командующим Корпуса стражей Исламской революции. В 1981 году на него совершили покушение, он получил серьезные ранения в области предплечья и груди. Его чудом спасли от смерти, и он до сих пор плохо владеет правой рукой. В том же году его избрали президентом Ирана, через четыре года переизбрали. Он женат, и у него две дочери и четыре сына.
Уже в первой же своей речи на этом посту он напомнил, что для имама Хомейни едва ли не самым главным вопросом, с революционной точки зрения, был вопрос высшего образования для молодых людей, потому что от них зависит будущность страны.
Можно проследить его взгляды. Он считает, что следующий век по христианскому летоисчислению будет веком ислама. В самом исламе есть две опасные тенденции. Одна из них заключается в том, что вера сводится к ряду культовых моментов. Ислам как бы становится личным делом человека, семьи. Но ислам – это не только вера, но и государственный строй. Он должен главенствовать во всех сферах жизни, а не только в сердцах и душах. Во-вторых, он считает опасным то, что западная культура выдает за ислам.
А между тем, западная цивилизация не делает человека понастоящему счастливым. У западных людей нет душевного спокойствия, нет заботы о человеке. Две мировых войны развязаны христианскими странами. Запад при помощи колониальных режимов и местных деспотов отбросили тот же Иран назад. Теперь мусульмане должны оживить свою культуру и даже перейти в контрнаступление. На Западе лгут, когда говорят о свободе. Их свобода есть свобода похоти, личного действия. Это наносит ущерб другим. Кстати, он сетовал на то, что иранские писатели мало пишут о колониализме.
Говоря об имаме Хомейни, нынешний духовный руководитель Ирана считает, его важнейшим свойством благочестие. Он вспоминает, как в молодости они старались подражать имаму, хотя эта многогранная личность не спешила показать каждому свою душевную красоту. Впервые он увидел имама в 1958 году, когда попал в Кум. Он еще в Мешхеде был наслышан о нем. Обычно молодой семинарист в Куме ищет себе учителя. В семинариях студенту учителя не навязывают. И он вспомнил, как тянулись на занятия Хомейни студенты. В Куме было много замечательных преподавателей, но философию первым стал преподавать Хомейни. Как и этику, потому что очень заботился об укреплении нравственных устоев молодежи.
В 1961 году умер марджа-е таклид аятолла Боруджерди. Это был самый влиятельный священнослужитель. На его место прочили аятоллу Хомейни, но тот отказывался от этой почетной должности.
А через полтора года началось великое исламское движение в стране, которое «по сути дела» возглавил имам Хомейни.
Лидер вспоминал, что когда имама бросили в тюрьму, а потом отправили в ссылку, они, молодые, не воспринимали это как тяжкое наказание, забывая, что Хомейни уже было 63 года. Сами они переносили подпольную борьбу и даже тюремное заключение легко.
В отсутствие имама в подполье действовали самые различные группировки, различные политические партии, но у имама своей партийной организации не было, он обращался ко всему народу и, в сущности, руководил всем революционным движением в стране. Когда умер сын имама, тот сказал, что «смерть Мустафы – это тайная милость Аллаха». Что же это был за человек, который даже трагическое событие истолковывал как скрытую милость бога! Когда его выслали из Ирака и не приняли в Кувейте, он сказал: «Если мне не дадут остановиться ни в одной стране, я буду перелетать из аэропорта в аэропорт и нести свое послание всему миру».
После победы революции имам предстал перед своими учениками как бы в двух лицах: он лидер и глава государственного строя и в то же время мистик и аскет. Самые тяжелые испытания на его долю выпали, когда ему уже исполнилось 80, но он все переносил стоически, оставаясь трезвомыслящим и смелым в своих решениях. Любопытно, что он все-таки всякий раз перед решением обращался к народу, проводил референдум. Исламскую республику выбрал народ. И это случилось через два месяца после победы революции.
В частной жизни имам был очень скромен, аскетичен, погружен в свои религиозно-мистические раздумья, далек от мирской суеты. Он иногда говорил, своим ученикам, что в их душах гнездится «плохой мир». Земля, деревья, небо – все это прекрасно, это «благо, данное Богом». Плох людской эгоизм, излишества.
За десять лет правления, будучи вождем, он даже не купил своему сыну Ахмеду дома. Хаменеи дружил с Ахмедом и бывал у него в тесной двухкомнатной квартирке. Имаму приносили часто подарки, деньги, а он их раздавал во имя Господа.
Аятолла Хаменеи вспоминал:
«Во время одной из моих поездок по стране, ко мне подошла женщина. Она рассказала, что её сын на войне попал в плен, а потом дошла весть, что он убит. Она просила меня передать имаму такие слова: «Я переживаю гибель моего сына на войне, но еще важнее для меня ваше здоровье». Когда я вернулся в Тегеран, то пошел к имаму. Он стоял в своей комнате, и я рассказал ему об этом эпизоде. Внезапно я увидел, что имам – эта неприступная гора, это воплощение выдержки и гордого покоя, согнулся, как мощное дерево в бурю».
Лидер обещал продолжить курс, проложенный имамом, сообразуясь с обстановкой, но не нарушая его исламского характера. Любопытно, что Хаменеи вспоминал слова имама: «Мы делали революцию не ради хлеба!» И при этом он вспомнил, что революция в России, произошла из-за того, что прекратилось снабжение хлебом. А вот исламская революция произошла на основе веры.
Тут хотелось бы уточнить одно очень важное обстоятельство. Во время всей Первой мировой войны в России не было карточек, хлеб продавался свободно. И в самом Петрограде перед февральской революцией был большой запас муки. Но вот что странно. В один день из Петрограда было призвано на военную службу более тысячи пекарей. Образовались большие очереди за хлебом там, где он имелся. Началось народное возмущение, послали казаков усмирять народ. Те отказались делать это, а дальше вы все помните сами… Был ли здесь чей-то злой умысел, сказать трудно, потому что никаких документов об этом не сохранилось, а то, что я рассказываю, мне поведал Василий Витальевич Шульгин, тот самый, который принимал отречение царя Николая II.
Имам, по словам лидера, много думал о том, как накормить народ. Еще тогда поговаривали, что он сидит в теплом местечке, всех поучает, а в стране нет социальной справедливости. Достижение социальной справедливости дело сложное и долгое. Её нет в Иране и по сию пору, но её обещают во всех странах, все обещают, кроме нового поколения богатых русских, утверждающих, что пропасть между богатыми и бедными – это естественное и вечное состояние общества.
Революция создала военно-духовную организацию Корпус стражей, который чем-то напоминает мне гулямов средневековых ханов – рабов-иноземцев, составлявших их гвардию или корпус телохранителей, хотя в данном случае речь идет не об иноземцах, а о сохранении целой Исламской республики. Все-таки, видимо, находящиеся у власти не очень доверяют армии и полиции.
В своих речах рахбар не скрывает, что еще существуют враги нового строя, устраивающие беспорядки, во время которых бьют стекла домов, поджигают магазины и машины. Они находят поддержку у торгашей, сколотивших состояния неправедными путями, всяких пройдох.
Кое-кто из них пытается ввезти в страну контрабандный товар и обречь молодежь на несчастья, болезни и наркотическую зависимость. Не на них ли похожи и те издатели газет, которые подхватывают измышления «Голоса Израиля», или «Голоса Америки». Если исламские власти проявляют порой бдительность, то это не значит, что они против свободы. Они против разложения.
В исламе земная жизнь считается частью вечной, в которой ваши добрые деяния приблизят вас в загробной жизни к Господу, а за дурные дела вас ждет наказание. По исламским понятиям, и сама эта жизнь, проведенная в разврате и поощрении своего эгоизма, может превратиться в ад. Духовенство в Иране считает, что их государственный строй несет миру Божественную пророческую миссию. Сам Иран еще не совершенен, но идея спасения человечества, возникшая в нем, благородна. Свою духовность Иран не собирается навязывать другим, но он предлагает миру, который теряет моральные ценности, новый подход. При всем своем богатстве Соединенные Штаты наводняются отчаявшимися и психически неполноценными людьми. Совершается много убийств и самоубийств. Духовный лидер высказался об этом очень ёмко:
«Сначала убивают сотни, тысячи людей, а потом в припадке лицемерной доброты начинают с помощью вертолетов искать в пустыне заблудившуюся кошку или собаку».
На Западе думали, что религия исчезла, и стали выкорчевывать остатки её из душ людей. И вдруг, на пороге третьего тысячелетия, люди устремились на круги своя. К вере в Бога обращаются молодые, и это знамение того, что в третьем тысячелетии человечество поймет главное и постарается изменить свою жизнь.
Ложное поведение – это все-таки не норма. Что это за народ, который подвержен распутству, склонен к алкогольным возлияниям и прочим непотребствам? Ирану предлагается скверное лекарство, и он не собирается принимать его от Запада.
Когда Ирак напал на Иран, случилось нечто поразительное. Под влиянием религиозного порыва на фронт просились подростки. Они умирали тысячами, останавливали голыми руками танки. Они зачислялись в ополчение, которое называется по-персидски «басидж».
Лидер приводит такой пример «свободы». Если директор школы попытается противостоять развращению детей, которым подбрасывают наркотики и похабные фотографии, то можно ли сказать что он ущемляет свободу? Можно ли бороться с этим, только лишь рассказывая о вреде героина? Вот тут и задумаешься, почему приходится бороться с некоторыми средствами массовой информации, которые исподволь учат молодых людей всякой мерзости, а в западной печати много шумят об ущемлении свободы слова в Иране, желая, чтобы публиковалось все, что заблагорассудится журналистам.
Но тут возникает вопрос, как сделать телевидение и газеты настолько интересными, чтобы не было соблазна вызывать интерес всякой «клубничкой»? Может быть, все-таки стоит пойти на некоторые самоограничения ради морального и физического здоровья подрастающего поколения.
При последнем шахе студентов в стране было в десять раз меньше, чем сейчас. Едва ли не каждый месяц открывается новое учебное заведение. Сейчас в Иране стараются возродить у людей веру в себя и чувство независимости, ведь если человеку долго говорить, что он ни на что не способен, то он и в самом деле станет таким.
С 9 по 11 декабря 1997 года в Тегеране заседала конференция глав исламских стран. Все гостиницы были заполнены участниками конференции и их свитами. Нас с известным поэтом, ныне покойным, Игорем Ляпиным, впервые попавших в Тегеран, гостеприимным хозяевам из Института трудов имама Хомейни пришлось разместить в специальной гостинице военно-воздушных сил Ирана.
И не одни мы из иностранцев попали туда. В номере напротив жил китаец, страшно деловой, не расстававшийся с компьютером, и, как выяснилось из разговора, он добивался подряда для КНР на какое-то крупное строительство. Китайцы времени даром не теряют – изготавливают, продают, строят за валюту. Не слишком качественно, зато дешево и очень много.
Нам было очень уютно в доме, стоявшем в небольшом парке, где цвели розы и призывно распахивал двери крытый бассейн, но только в те дни, когда в нем не плавали женщины. Обслуживали эту небольшую гостиницу молодые солдаты срочной службы – веселые, приветливые, с умными и ясными глазами.
Когда мы летели в Тегеран, в самолете зашел разговор о сухом законе в Иране. Мой спутник Ляпин, вдруг спохватился и сказал, что взял с собой три бутылки водки, чтобы дарить новым знакомым. Ему тут же и разъяснили, что он попадется уже на таможне, и он с сожалением засунул бутылки в мешок переднего кресла, и вышел из самолета без них. Но, как оказалось, ни он, ни я не были привержены к зеленому змию и вполне обходились возвышенными разговорами о поэзии.
В Иране для нас все было ново: и еда, и поведение людей, во взоре которых отсутствовала озлобленность, появившаяся у наших соотечественников в последнее время. Мы забредали в отдаленные уголки города, присматривались в лавчонках к людям и товарам и видели, что жизнь течет размеренная. Мы удивлялись невероятному числу машин на узких улицах, где было очень мало светофоров и полицейских. И все-таки машины умудрялись протискиваться, разворачиваться, не задевать друг друга, повинуясь каким-то загадочным знакам водителей.
12 мая 2000 года лидер Исламской революции аятолла сейид Али Хаменеи произнес пятничную проповедь под большим навесом на территории Тегеранского университета, куда обычно собираются тысячи людей для совместной молитвы. Я уже не раз бывал там и слушал аятоллу Хаменеи, президента Хатами и многих других высших лиц иранского государства, старавшихся в своих пространных речах охватить насущные политические проблемы, что было еще одним подтверждением неразрывности ислама со всеми аспектами жизни мусульманина.
Получилось так, что, не зная фарси, я послушал немного голос аятоллы, приятного тембра, с некой как бы трещинкой, придававшей страстность всем его высказываниям, и ушел с проповеди, пытаясь поспеть всюду и объять необъятное. В воскресном номере местной газеты, издававшейся на английском языке, мне попалась целая полоса с его пятничной речью, которую я удосужился прочесть лишь в последнее время и обнаружил в ней четкое определение соперничающих в Иране группировок.
Аятолла сразу заявил, что он, пока остается верховным лидером, не даст ни одной группе увести страну в сторону от прямой линии исламской государственности, которая запечатлена в конституции, и не позволит никому проводить политические реформы, подрывающие религиозную составную системы и возвращающую Иран к дикой междоусобице.
Заявление было недвусмысленным, однако аятолла счел необходимым разъяснить, что национально-идеологическим подгруппам следовало бы провести четкую линию раздела между собственными политическими лозунгами и тем, что хотят враги государства по обе стороны границы, а хотят они ликвидации завоеваний Исламской революции.
Одни стоят за политические реформы, другие заботятся о сохранении религиозной основы революции, а третьи ставят во главе всего экономику. Враги стараются вовлечь соперников в разрушительную для государства войну, подорвать доверие народа к политической, идеологической и административным системам.
Идеальным было бы гармоничное сочетание таких устремлений, но одни ставят во главу угла «независимость» страны от тисков мировой экономики, другие – «этику и мораль», третьи – «политическую свободу».
Аятолла сказал, что не видит кардинальной разницы между теми, кто стоит за традиционные «ценности», а кто – за «развитие». Он сравнил фундаменталистов и прогрессистов с двумя крыльями птицы, и важно, чтобы оба крыла были сильными, дабы птица государства не заваливалась в полете.
Но тех и других подстерегают опасности. Те, кто выступают против реформ, могут в силу своей отсталой ментальности тормозить прогресс, а те, кто за реформы и развитие, пренебрегая традиционными ценностями, могут уклониться от правильного пути.
И как тут не вспомнить товарища Сталина, который сказал в тридцатые годы о правом и левом уклонах, что они «оба хуже». Разница между постреволюционными обстановками в Иране и России именно в этом. Сталин признавал только собственное мнение и, не прислушиваясь ни к кому, физически уничтожил сторонников обоих уклонов.
Аятолла же Хаменеи пока предлагает обоим лагерям подумать о проникновении в их ряды людей, доводящих все до абсурда – до религиозного обскурантизма одних и до принятия капитализма западного образца других.
Наибольшей опасностью аятолла Хаменеи считает возможность захвата культурных учреждений и средств массовой информации сторонниками капитализма западного образца, что приведет к деспотизму денежных мешков, разглагольствующих о правах человека, и американскому контролю над культурой и экономикой.
Аятолла ссылается при этом на предостережения покойного имама Хомейни. Однако, думается, он неплохо осведомлен о том, что творится в нашей стране, где народ не только растерял духовные ценности, но и перестал производить материальные блага для себя, впав в полную зависимость от Запада, в развитие экономики которого ушли все наши накопления и уходят процентов сорок бюджета и сырье, оставляя большую часть населения за чертой бедности.
«Я призываю моих дорогих братьев пересмотреть ваши идеологические границы», – сказал в заключение своей проповеди аятолла Хаменеи, ставя себя как бы над схваткой.
«Теперь мне хотелось бы побудить народ сохранять верность ценностям системы. Я считаю, что большинство чиновников, президент и другие официальные лица в состоянии убедить народ, что будущее нации перспективно, и я чувствую уверенность, что наши враги не смогут приостановить наше поступательное движение».
«Никто не должен думать, что создание экономической безопасности означает создание благоприятных условий для жуликов и пиявок, присосавшихся к телу экономики страны».
В современном Иране экономическая безопасность трактуется так: любой человек из любого слоя общества, желающий заняться предпринимательством, найдет поддержку в законах страны. Те же, что сколотили капитал незаконными способами, пользуясь неразберихой послереволюционного и военного времени, подпадают под надзор правоохранительных структур и судебной власти. Особенное внимание обращается на преступников, которые ввозят в страну контрабандный товар и обрекают молодежь на несчастья, болезни и наркотическую зависимость.
Ислам рационален. Это здоровая и рассудочная религия. Многократный дневной намаз, который даже западные богословы считают великой тайной, всего лишь установление, не позволяющее верующему забывать о Боге на долгое время, потому что «этот мир – пашня, на которой всходят посевы для того мира», загробного. И даже этот мир может превратиться в чистилище и даже в ад, если человек становится рабом своих животных страстей.
Многие знающие Хаменеи иранцы рассказывают, что аятолла любит искусство, пишет стихи и очень много читает. От иных я слышал, что он очень добрый, искренний, веселый человек. Он свободно говорит по-арабски, по-английски и по-турецки.
У Хаменеи бывают утверждения, противоречащие друг другу. То он гордится древней цивилизацией Ирана, то вдруг начисто отрицает ценность Авесты, утверждает, что нравственность и поступки Рустама из «Шахнаме» Фирдоуси берут свое начало в исламском мировоззрении, авестийского же мировоззрения и вовсе не существовало, а это довольно странно для знатока классической поэзии.
Наследник Хомейни полностью воспринял его взгляды на сионистский режим.
«Мир – это хорошо, но когда и с кем? Кто-то взломает дверь вашего дома, ворвется к вам, надругается над вашей женой и детьми и из трех комнат вашего дома оставит вам только половину комнаты, а потом будет удивляться, почему вы постоянно на него жалуетесь и не хотите жить с ним в мире».
Он даже Арафата называет предателем за переговоры с евреями, в то время как 4–5 миллионов палестинцев живут за границей, а 3 миллиона скучены в той самой половине комнаты и не допускаются даже в свою мечеть «Аль-Акса» в Иерусалиме. Хаменеи рассказывает, как хитро были скуплены земли, где работали арабы, у латифундистов, живших в Европе и Америке, причем одним из посредников был сейид Зия, способствовавший восхождению к власти Реза-хана в 1920 году. Потом арабов стали убивать и изгонять.
Аятолла вспоминал, что в юности увлекался Жаном-Полем Сартром, которого тоже обманула пропаганда массовых средств информации, уже тогда находившихся в руках евреев, и тот сказал в одной книге о Палестине: «Народ без земли, земля без людей!». А на земле все-таки жили арабы.
«Знайте, что за 50 лет, что сионисты правят Палестиной, Совет Безопасности ООН принял 29 резолюций с осуждением политики Израиля, но Америка всякий раз использовала свое право вето, чтобы их заблокировать. А вот уже десять лет (после распада СССР), как она вообще не позволяет, чтобы в Совете Безопасности была принята хоть одна резолюция против Израиля».
А в России несколько лет тому назад судебным порядком запретили издание «Завещания» имама Хомейни. Теперь его нельзя ни печатать, ни продавать, ни распространять, поскольку оно вошло в список материалов Федеральной регистрационной службы, признанных экстремистскими. Сделано едва ли не в годовщину смерти лидера иранской революции.
Ведущий российский иранист Алексей Малашенко заявил: «Глупость – единственное, что можно сказать». В этом списке уже более 150 произведений различных авторов (и весьма неглупых). Отменить решение суда городка Городище Пензенской области можно тоже только через суд. Прочитав фразу: «Вы сами должны подняться на борьбу ради жизненно важного дела осуществления свободы и независимости» и воспользовавшись энциклопедией издания 1982 года, две девицы – сотрудницы криминальной экспертизы – заключили, что она является призывом к насилию и опасна для России.
На сессии Генеральной Ассамблеи ООН 23 сентября 2010 года президент Ирана Махмуд Ахмадинежад сказал: «Жажда капитала и господства над другими заменили веру в единого Бога, который открывает врата к единству и любви». И еще: «Мир нуждается в управлении такими добродетельными людьми, как божественные пророки».
В общем, его взгляды полностью совпадают со взглядами имама Хомейни и, исходя из логики судейских городка Городище, кое-что из таких высказываний должно быть запрещено к публикации на просторах России.
Махмуд Ахмадинежад родился в семье бедного кузнеца 28 октября 1956 года. О его национальности пишут разное – иранский азербайджанец, талыш (есть такое племя) и даже еврей. Последнее считается еврейскими специалистами «уткой». Однако достоверно известно, что отец его был глубоко верующий шиит, а мать – сейидой, т. е. причисляется к потомкам пророка Мухаммеда.
Он закончил Тегеранский университет науки и технологий, а в 1997 защитил докторскую диссертацию. В революционные годы примыкал к сторонникам Хомейни. В 1980 году отправился добровольцем на ирано-иракскую войну, участвовал в диверсионных операциях. Потом сделал политическую карьеру, был мэром различных городов. Вышел в отставку с поста советника министра культуры в 1997 г., после победы на президентских выборах Хатами, и вернулся к преподаванию, чем и занимался 6 лет. В 2003 году был избран мэром Тегерана и сразу свернул часть либеральных реформ, проводимых его предшественниками. Закрыл все западные заведения быстрого питания (фастфуда), открыв на их месте отечественные…
Еще через два года Ахмадинежад выиграл президентские выборы, победив Али Хашеми-Рафсанджани. У нового президента не было духовного сана, но он пользовался поддержкой Корпуса стражей исламской революции, подчиняющегося непосредственно рахбару Хаменеи. Пользуясь поддержкой военных и духовных лидеров, он решительно покончил с либеральной политикой Хатами и стал на сторону тех, кто не участвовал в дележе основных богатств Ирана после исламской революции.
12 июня 2009 года Ахмадинежад снова выиграл президентские выборы, набрав 63 % голосов, что говорит и о народной поддержке. Он ослабил контроль иранских олигархов над добычей нефти, заявил о намерении пересмотреть контракты с иностранными компаниями и перераспределить доходы от ее продажи.
Особенный шум в мировой печати вызвало его мнение, что холокоста не было, а если и был, то его используют против миллионов палестинцев, изгнанных со своих земель при формировании нынешнего Израиля. В свое время он сказал, что желательно перенести еврейское государство из Палестины на часть территории Германии или Австрии, потому что эти страны, а не палестинцы, обязаны компенсировать евреям страдания, причиненные им в годы Второй мировой войны.
После победы Ахмадинежада на выборах сторонники его конкурента Мир-Хосейна Мусави вышли на улицы Тегерана. Это были интеллигенты, богачи, часть студентов… В общем, электорат небедный, мечтавший об американских порядках – о либерально-экономических реформах, о возможности обогащаться, ничего не давая стране, о возвращении «свободы нравов».
Сравнительно недавно иранский президент сказал: «Главная миссия нашей революции – проложить путь для второго прихода Двенадцатого Имама, Махди. Именно поэтому Иран должен стать мощным, развитым и образцовым исламским государством. Сегодня нам следует определить наши политические, экономические и культурные задачи таким образом, чтобы они соответствовали плану возвращения Махди. Мы должны тщательно избегать подражания любым схемам, навязываемым нам Западом».
Теперь уже и в нашей печати говорят о склонности Ахмадинежада к религиозному мистицизму из-за его упования на приход Махди (а в это верит каждый шиит) и почитания аятоллы Мухаммеда Язди, который был ближайшим соратником имама Хомейни со времен борьбы с шахским режимом, за что не раз побывал в тюрьме и ссылке. Он крупнейший специалист по мусульманскому праву и написал на персидском и арабском языках множество научных трудов еще до Исламской революции.
Ясно одно – идеи и дела имама Хомейни продолжают торжествовать.
Молитва Хомейни:
«Господи! Благослови Твоего добронравного и скромного раба имама Хомейни, который предпочел Твое благоволение благоволению других; который претерпел все лишения и страдания во имя возвышения Твоего слова и возрождения Твоей религии; который приложил все усилия во имя народа Ибрагима и традиции Мухаммеда (да приветствует Аллах его и его род!), не давая себе ни на минуту остановиться в этом движении. Он жил с твоим именем на устах и вознесся в рай с надеждой на Тебя и с любовью к Тебе. Сделай слово его возвышающим, а путь его – сияющим. Сохрани его единственное наследие, осуществи его желания и цели и сделай нас его достойными продолжателями».
Москва – Переделкино
2011 г.