Будущий имам, подписывавшийся полным именем Рухолла Аль-Мусави Аль-Хомейни, родился 20 джамади аль-тани 1320 года по лунному календарю хиджры или 30 шахривара 1281 г. по солнечному, принятому в Иране, что приходится на 24 сентября 1902 г., в городке Хомейн, находящемся в центральной части Иранского нагорья, километрах в трехстах к югу от Тегерана.

Уже в самом имени для иранца-шиита заключено много сведений. Рухолла значит «Божий дух». Мусави, перешедшее из имени отца сейида Мустафы Мусави, говорит, что его род восходит к седьмому святому и непорочному имаму Мусе Казему, а следовательно, к пророку Мухаммеду. Фамилия Хомейни появилась в 1935 году, когда предпоследний шах Реза Пехлеви заменил привычное для европейцев название страны Персия на древнее Иран во всех официальных документах и завел паспорта с фамилиями, чего прежде не было. Сперва имам выбрал себе фамилию по имени отца – Мустафави, как это делают и наши мусульмане, но потом образовал ее от названия родного города, что тоже очень часто бывает со знаменитыми людьми на Востоке, и тем самым в конце концов прославил Хомейн на весь мир.

Мне довелось побывать в этом городке, жители которого добывают себе пропитание, качая воду с глубины 60 метров и выращивая бобовые, пшеницу и виноград, а всякой зелени снимая с огорода по четыре урожая в год. На берегу русла речки, которая наполняется водой, сбегающей с остроконечных гор лишь в период таяния снегов, и по сию пору стоит просторный родительский дом, с массивными дверями, переходами, закутками, двориками, украшенными маленькими бассейнами причудливой формы. Это типичный мусульманский дом, какие можно встретить и сейчас в нашей, еще недавно, Средней Азии. В толстых глинобитных стенах – камины и ниши для одежды, книг и нехитрого скарба. Полы кирпичные и глиняные, покрытые коврами, у стен толстые подушки, к которым прислоняются спинами, сидя на полу.

Дед будущего имама сейид Ахмед, скончавшийся в 1868 году, имел прозвище Хинди (Индиец), потому что родился в Кашмире. Он изучал богословие в священном городе Неджефе (Ирак), а потом осел в Хомейне, женившись на сестре местного помещика Юсеф-хана. Он-то и построил дом, поскольку был человеком зажиточным, сочетая религиозные обязанности с ведением хозяйства.

Деда и отца, родившегося в 1861 году, сейчас называют аятоллами, хотя в XIX веке такого звания еще не было, но это недалеко от истины. Сейид Мустафа Мусави тоже закончил высшую богословскую школу в Неджефе и имел диплом муджтахида, дающий право заниматься фикхом или мусульманской юриспруденцией. До Неджефа он учился в Исфахане, где был вхож к известному богослову с пышным званием и именем ахунд хадж мулла Хусейн Хонсари, на дочери которого Бану Ходжар он и женился. Она родила ему трех дочерей и трех сыновей. Рухолла был самый младший. Когда ему было всего пять месяцев, а отцу – 47 лет, случилось несчастье. По дороге в ближайший город Арак, у деревни Хасанабад, отца застрелили, по словам местных жителей, наймиты местного хана Али Бахроми, с которым не ладил строптивый факих.

Есть много других версий этого убийства, в результате которого Рухолла, как и пророк Мухаммед, рано остался сиротой. Есть даже легенда, что будто бы его убил Реза-хан, будущий шах Ирана, династию которого низвергнул Хомейни, но это не более чем красивая выдумка…

Во всяком случае, вдова убитого оставила младенца на попечении его тети Сахибы-ханум, которую Рухолла поминал добрым словом всю жизнь, и отправилась с родственниками в Тегеран искать правды и отмщения. Три года понадобилось, чтобы, наконец, через одного из шахских министров добиться повешения киллера. Голова его была выставлена на главном базаре.

По возвращении вдова взялась за воспитание сына, проча ему ученую карьеру отца и деда. Мальчик оказался очень способным. В мактабе (начальной религиозной школе) и дома с помощью старших братьев он учился каллиграфии и арабскому языку, постигал азы богословия и персидской литературы. Система начального образования в Персии всегда строилась на заучивании огромного количества текстов, исторических сведений и дат.

Но спокойно учиться было совсем непросто в условиях постоянной смуты, когда то и дело восставали племена, а банды воров и грабителей нападали на села и небольшие города. Семье доводилось уходить из города и прятаться.

Не выдержали такой жизни мать и любимая тетя Рухоллы. Они скончались одна за другой, когда ему было пятнадцать лет.

В 1915 году в Персию ввели русский экспедиционный корпус. Рухолла видел русских солдат в Хомейне. Но войска приходили, уходили, а бандиты оставались. Имам Хомейни вспоминал об их налетах на город:

«В Хомейне обычно строили укрытия. У меня, почти ребенка, была винтовка. Нам их выдавали к 16–17 годам и учили стрелять. Из своих укрытий мы отстреливались от нападавших. Хаос царил повсюду. Центральное правительство было бессильным. Однажды его солдаты захватили часть Хомейна, но люди вышибли их оттуда. Народ взялся за оружие, и мы, дети, были вместе со всеми».

Старшие братья поддержали тягу к ученью круглого сироты и в 1920 году помогли ему устроиться в Араке, где была школа знаменитого богослова Хаери Язди, который в следующем году перебрался в священный город Кум, куда потянулся и Рухолла.

* * *

Он застал Кум в запустении, а стены духовной семинарии Фейзие, в которых ему предстояло провести более сорока лет, превратились в развалины и стали убежищем для нищих и сумасшедших. Сейчас Кум представляет собой внушительное зрелище с его тесно сгруппированными мечетями и замкнутыми прямоугольниками богословских школ. В учебных классах и у бассейнов в благоухающих розами дворах занимаются десятки тысяч талибов (студентов), и можно представить себе, какие усилия понадобились великому аятолле Хаери Язди и его сподвижникам, чтобы возродить этот оплот шиитской культуры, которой положил начало шестой непорочный имам Джафар Садек. Здесь находится и могила Фатимы Масумэ, дочери седьмого и сестры восьмого имамов шиитов, мавзолей которой был всегда притягателен для массы паломников.

Для Рухоллы потекли годы напряженного учения.

Он поставил себе за правило во всем следовать примеру пророка и праведных имамов, которые стремились к обретению наибольшего знания, искореняли в себе дурные побуждения, вели себя достойно, были терпимы и даже добродушны, прекрасно разбирались в людях, их чувствах и инстинктах, которые надо было научиться правильно направлять. И при этом приучаться к аскетической жизни, делиться знанием терпеливо, повторяя непонятное по нескольку раз, чтобы лучше запоминалось, не перекладывать на плечи других свою работу, «не высовываться», как сказали бы теперь, то есть не выскакивать прежде всех со своим мнением и не стараться занять важное место в собрании…

Серьезный не по годам, Рухолла не тратил ни минуты зря.

Хаери Язди привлек в богословский центр в Куме авторитетнейших педагогов. Иранцу их имена сами по себе внушают глубокое уважение. Весь список наук настолько внушителен, что его не охватить, но кроме богословия и права, надо упомянуть риторику, этику, арабскую и персидскую литературу, математику, астрономию, философию, просодию и рифмику, теорию познания…

Педагоги семинарии Фейзие не могли не заметить аскетические наклонности и усердие молодого человека. На дочери одного из них Мухаммеда Сакафи Техрани он женился в 1929 году. Разумная и спокойная Батул-ханум пережила своего мужа, а в молодости родила ему семерых детей, двое из которых умерли в младенчестве. Сыновья сейид Мустафа и сейид Ахмед, а также три дочери радовали отца.

Труды Рухоллы Мусави были вознаграждены. Он добился признания как муджтахид в 27 лет. Годом раньше вышел его объемный труд на арабском языке об утренней молитве, в котором он, опираясь на стихи Корана, пытался разобраться в сложных вопросах мистики и мусульманского богословия. В частности, там затронута проблема, которую он часто обсуждал с одним из своих учителей аятоллой Шахабади. В мистике существует противоречие: если истинно верующий в своих молитвах связан непосредственно с Богом, не подрывает ли это институт священнослужителей?

Это говорит о гибкости его ума и пытливости, что обычно приводит к переходу количества накопленных знаний, как учит диалектика, в новое, творческое качество.

Он уже и сам преподавал, писал на арабском том за томом комментарии к преданиям, труды по этике, мистике и мусульманской юриспруденции.

На фарси он сочинял мистические стихотворения, подписывая их псевдонимом «Хинди». Хомейни был не чужд пантеизма в его суфическом осмыслении, поскольку восхвалял в стихах знаменитого мистика X века Аль-Халладжа, который утверждал, что священной правды нет в мечетях и семинариях, и будто бы воскликнул свое знаменитое: «Ана-ль-хакк!» («Я – Истинный, т. е. я Бог»), за что багдадские улемы приговорили его к сожжению, а прах его был брошен в реку Тигр.

Но это говорило лишь о сложности размышлений о пути человека к Богу и о живости воображения, которое мусульманские мыслители считают целым миром, находящемся между миром материальным и миром божественным. Вся персидская классическая лирика, проникнутая благородством и воспевающая нежный цветок любви и женскую красоту, создавалась людьми глубоко верующими, и литературный псевдоним поэта Хафиза переводится, как «тот, кто знает Коран сердцем». В одном из лирических стихотворений Хомейни есть такое:

Некоторые коллеги относились к его опытам неодобрительно, и он еще столкнется с начетчиками, придерживавшимися буквы, но не духа ислама.

* * *

После большевистского переворота в России случилось много важнейших для Ирана событий. Выведен русский экспедиционный корпус. Англичане, оберегая интересы своей Англоперсидской нефтяной компании, полностью подчинили своему влиянию молодого шаха Ахмеда, подкупали членов каджарской семьи и правительства, вовлекали в масонство компрадорскую буржуазию. Подписанное тогда же кабальное соглашение, нацеленное на превращение Персии в английский протекторат, вызвало общенародное движение, заставившее вывести британские войска.

Но их командующий генерал Айронсайд, подготовил путч. Сперва он хотел было заменить в казачьей дивизии, в которую уже превратилась бригада, ушедших русских офицеров английскими, но это не удалось. Тогда он нашел в ней лихого человека, вступившего в казацкое войско в четырнадцатилетнем возрасте. Это был Реза-хан, быстро пробившийся в офицеры и прославившийся своим бесстрашием и жестокосердием. Получив современное оружие, он со своей частью совершил бросок из Казвина на Тегеран, захватил его без боя 21 февраля 1921 года, произвел нужные ему аресты и стал «сильным человеком».

Англо-иранский договор все-таки был отменен, но и советско-иранский заключен такой, что Ирану уступили все концессии и имущество, принадлежавшее Империи и русским подданным. Будучи военным министром, а потом премьером, Реза-хан заигрывал с шиитским духовенством и, в частности, покровительствовал великому аятолле Хаери Язди. Он рассыпал заверения, что желает способствовать независимости и процветанию Персии, наводил порядок, подавлял восстания племен, ездил в Кум, где договорился с шиитскими лидерами о преждевременности установления республики.

В конце 1925 года с согласия парламента Каджары были низвергнуты, и на престоле появился новый шах Реза, принявший претенциозную фамилию Пехлеви, которая ассоциировалась у иранцев с Сасанидами. На дочери Йездегерда, последнего царя этой династии, был женат, по преданию, имам-мученик Хусейн. Сразу же проявились диктаторские замашки шаха Резы и страсть к обогащению. Он грабил всех и вся и даже замахнулся на земли шиитской общины (к 30-м годам он уже владел двумя тысячами деревень).

У нового шаха был пример секуляризации и подражания западному образу правления. Он во многом копировал Ататюрка, незримыми узами связанного с мировым масонством, которое под многими личинами старалось перенять власть над душами людей любой религиозной принадлежности. Шах Реза запретил многие религиозные церемонии, провел закон, разрешавший женщинам не носить чадру, поощрял ношение европейского платья. А главное – ущемлял духовенство материально, реквизируя земельную собственность и другие источники дохода, которые жертвовали и завещали верующие религиозным учреждениям на нужды духовного образования, постройку и содержание мечетей, самих священнослужителей, на помощь бедным, что вменялось Кораном мусульманской общине.

Это не могло не вызывать возмущения Хомейни, как и всего прочего духовенства. Ему приписывают слова, будто бы сказанные еще молодым студентом в 1925 году:

«Иран примирится сам с собой лишь с исчезновением династии Пехлеви».

Известен такой случай: шах Реза публично ударил хлыстом по лицу аятоллу Бафки в Куме, когда тот сделал резкое замечание супруге шаха, явившейся в мечеть при мавзолее святой Масумэ с непокрытой головой. Молодой преподаватель Хомейни призывал своего наставника аятоллу Хаери дать отпор шаху, но у того не хватило духу сделать это. Недовольно было исламское духовенство и желанием шаха прославлять величие доисламского Ирана, а также возрождением зороастризма. Кроме мусульманского календаря лунной хиджры, был введен солнечный календарь. Детей стали называть древними арийскими именами, заговорили о чистоте арийской расы, разрабатывалась национальная идеология, которая претила аятоллам, исповедовавшим исламский интернационализм.

Иранское духовенство, на которое влияла официальная пропаганда, не отстаивало свои взгляды. Ансари, директор Института по изучению трудов Хомейни, пишет: «Даже изучение и преподавание мистицизма (эрфана) и философии, которое подстегивало процесс мышления, пробуждение сознания, было запрещено крючкотворами и отдельными ленивыми представителями духовенства. Положение было таково, что на имама Хомейни началось гонение, его вынудили прекратить чтение лекций по философии, мистицизму и этике».

В 1937 году Хомейни совершил паломничество в Мекку и Неджеф. К тому времени минутах в пятнадцати ходьбы от семинарии Фейзие у него был просторный дом для разросшейся семьи, часть которого и стена сада выходят на узкую улочку. Ныне он не носит мемориально-музейного характера, а поддерживается и убирается соседями, использующими его для собраний и совместных молитв.

Живущий неподалеку аятолла Нури в свое время учился у Хомейни. Сидя на ковре за низеньким письменным столиком в своем кабинете с книжными полками вдоль всех стен (думается, что такая же обстановка была и у Хомейни), он рассказал мне много подробностей последующей бурной жизни своего учителя, характеризовал его как человека чрезвычайно нравственного, спокойного и терпеливого в обращении с учениками, со светлым, по его выражению, лицом. Несмотря на погруженность в теорию, имам любил поговорить о политике, считая, что роль ислама в обществе и государстве надо поднимать, воздействуя на мораль и судьбу каждого человека.

В 1937 же году скончался великий аятолла Хаери Язди, которого Хомейни почитал, как замечательного исламского ученого, талантливого хранителя духовных ценностей, предпочитавшего, однако, не вмешиваться в политику. Почитал он и другого улема, Модарреса, который весь жил в политике с 1910 года, когда его уполномочили богословы в числе пяти муджтахидов контролировать работу парламента, а потом сам стал его членом, не допустил принятия кабального договора с Англией, сидел в тюрьме и достиг такого влияния в народе, что справиться с ним шах Реза мог лишь, отдав приказание убить… В постный месяц Рамазан 1937 года во время ночного разговения его отравили, а для верности еще и задушили, придумав для народа какую-то нелепую историю.

У Хомейни накопился к шаху большой счет…

* * *

От будущих союзников в войне с гитлеризмом не ускользнуло внимание Германии к стране, где появился культ древнеперсидских империй, исключительности арийцев и оказалось немало немцев. После нападения Германии на Россию Черчилль предложил Сталину совместную военную кампанию в Иране.

Уже в сентябре 1941 года советские войска с севера, а английские с юга вошли в Иран. Шаха заставили отречься в пользу своего сына Мухаммеда Резы Пехлеви, которому было всего 22 года.

Объявленный уже в детстве престолонаследником, он соответствующим образом воспитывался английскими и немецкими гувернерами, учился в Швейцарии, а потом закончил военное училище в самом Иране. Характером был в отца, но долгие годы скрывал свою склонность к деспотизму. Бывшего шаха отправили на английском корабле в Южную Африку, где он и скончался через три года от огорчения.

В 1942 году через Иран хлынул поток грузов в СССР по лендлизу, и в страну были введены под предлогом охраны коммуникаций американские войска, что и положило начало затянувшейся «защите интересов США» в районе Персидского залива, так богатого нефтью…

А в 1943-м состоялась знаменитая Тегеранская конференция с участием Черчилля, Рузвельта и Сталина, которого Хомейни потом особенно выделял из тройки за «любовь к церемониалам и аристократизм», заключавшийся в том, что Сталин привез с собой дойную корову и попивал каждое утро парное молочко.

Дабы не делать серьезных заключений, вспомним неприхотливость обоих вождей, бескорыстных настолько, что из личной собственности после кончины одного осталась ношеная шинель и опорки, а другого – четки и молитвенный коврик.

Кстати, тут было бы уместно отметить невероятную работоспособность каждого из них до положенного жизненного предела. Разница была в том, что Сталин заканчивал работу к утру, держа в напряжении всю свою партийную бюрократию и заставляя ее вставлять спички в глаза, а Хомейни всю жизнь ложился спать ровно в десять вечера и вставал затемно, чтобы подготовиться к первому намазу.

И еще раз кстати, я увидел в саду российского посольства того самого, знакомого по фотографии, бронзового Грибоедова, что сидит, скрестив ноги и углубившись в чтение какой-то бумаги в кресле… Он оказался метровой статуэткой, но россиянские мальчишки отломали металлическую бумагу, зажатую в бронзовой руке, в которую, вместо нее, всунули пачку обесценившихся купюр, видимо, в отместку за двойки по уже никому не нужной классической литературе. В нынешние времена даже двухсотлетие со дня его рождения прошло незамеченным, а могила находится в иностранном государстве, в Грузии, которая вместе с Арменией во многом обязаны ему своим существованием.

Статуэтка – шагах в десяти от парадной лестницы, на площадке которой была сделана известнейшая фотография Сталина, Черчилля и Рузвельта. Ради безопасности Рузвельт жил на территории этого бывшего посольства СССР, а Черчилль – в английском посольстве напротив, на другой стороне улицы, через которую перекинули тогда мостик, чтобы ему было удобно ходить на заседания, где ему приходилось против воли, стиснув зубы, вставать при появлении Сталина.

* * *

В том же, 1943, году случилось два события, весьма приметных в жизни имама Хомейни. Первым было создание книги «Раскрытие секретов», ради окончания которой он даже взял двухмесячный отпуск. Этот глубокий ученый труд с очевидной политической подоплекой сразу же сделал его имя широко известным. Он как бы спорил с нашумевшим памфлетом Али Хакимзаде «Тысячелетние секреты», в котором тот подверг сомнению историческую состоятельность шиитских мифов.

В памфлете явно прослеживалось влияние ваххабитов, религиозно-политического движения в суннизме, основанного в XVIII веке проповедником Аль-Ваххабом и требовавшего возвращения к раннему исламу, отказа от поклонения святым местам, что считается «идолопоклонством», от новшеств в одежде, культе. В свое время ваххабиты осквернили могилы мусульманских святых в Медине и других местах, а по некоторым сведениям, и могилу самого пророка Мухаммеда. Тем не менее, ваххабизм распространяется во многих странах и ныне укрепляет свои позиции в Чечне и Дагестане.

Трудно судить о книге, не переиздававшейся и в самом Иране, поскольку почти за полвека произошла трансформация некоторых взглядов имама Хомейни, но мне удалось вычитать отрывки из нее в труде на английском языке, изданном без указания года в Лондоне Хусейном Мусавианом. В своей книге сорокалетний богослов впервые доказал всем, что прекрасно разбирается и в политических хитросплетениях. Приведу несколько примеров такой его прозы в переводе на русский:

«Религия – это единственное, что удерживает человека от предательства и преступлений. К сожалению, власть имущие в Иране имеют искаженное представление о религии или вообще не верят в Бога. Эти демагоги, судорожно твердящие о защите интересов страны, на самом деле радеют лишь о собственных интересах. Если кандидат в члены парламента тратит так много на скупку голосов, то это только потому, что он, будучи избранным, намеревается обогатиться еще больше. Проведя несколько месяцев на своем посту, заведомо бедный министр становится обладателем большого богатства. Так служат ли они стране от всего сердца?».

Вчитываясь в эти слова, вы начинаете понимать, что они универсальны для того мира, в котором мы живем, и если раскавычить их, то мысли имама вполне можно вписать в наисовременнейший трактат о сущности и диктатуры, и разнузданной демократии, и продажного всевластия чиновников при любом режиме.

«И разум, и опыт говорят нам, что правительства, ныне существующие в мире, утвердились силой, на остриях штыков, – писал он. – Ни одна из монархий или правительств не опирается на справедливость или основу, приемлемую для разума. Основы их насквозь прогнили и являются ничем иным, как принуждением и насилием».

Со ссылкой на узурпацию власти Реза-ханом в 1925 году Хомейни доказывает:

«Разум не может примириться с тем, что человек, который ничем не отличается от остальных по своим достоинствам и, возможно, даже хуже их, считает свою власть правильной и справедливой, а свое правление законным только потому, что ему удалось окружить себя бандой для грабежа страны и убийства ее граждан».

«Вы знаете, что такое справедливость? Если не знаете, спросите свой разум, потому что разум подобен глазам человека. Справедливость – это, когда каждому дозволено свободно распоряжаться собственностью, добытой законными средствами, а несправедливость – это, когда кому-то дозволено нарушать закон в отношении собственности и прав других. Это несправедливо и грешно, кем бы правонарушитель ни был, какой бы властью он ни обладал, и каким бы темным и бессильным ни был человек, обреченный на страдание таким угнетением».

«Многое можно было бы сказать еще из продуманного, но где те уши, которые услышат меня, где я встречу понимание? Короче говоря, эти слабоумные и коварные правители, эти чиновники – высшие и низшие, эти нечестивцы и вымогатели должны быть сменены ради изменений в стране. Иначе вы испытаете времена похуже нынешних, времена настолько худые, что настоящее в сравнении с ними покажется раем».

Хомейни критиковал секуляристскую политику шаха Реза Пехлеви и ее защитников из среды духовенства, привлекая многие исторические факты, а главное – в этой книге впервые прозвучала мысль о необходимости руководства страной мусульманским правоведом на весь срок «сокрытия» двенадцатого имама, до явления Махди. Он остался верен этой идее всю жизнь и через тридцать пять лет приблизился к ее осуществлению вплотную.

* * *

Вторым, нами упомянутым, знаменательным событием в жизни Хомейни было его сближение с сейидом Мухаммедом Боруджерди, который впервые обрел популярность, когда в 1943 году совершил паломничество из родного Боруджерда в священный город Мешхед к гробнице восьмого праведного имама Резы и по дороге остановился в Куме. После кончины аятоллы Хаери ученое духовенство не имело явного лидера, и всех поразили глубокие знания Боруджерди, его умение произносить проповеди и вести диспуты. В 1944 году по требованию шиитской элиты, студентов, паломников он поселился в Куме и был признан великим аятоллой и «вождем шиитов всего мира».

Незадолго до этого Хомейни выпустил первую в своей жизни декларацию, в которой призывал исламских ученых и мусульманское общество едва ли не к восстанию, признавая однако, что при нынешнем состоянии умов скоро рассчитывать на это не приходится. Но талибы (студенты) нашли в декларации созвучие собственным настроениям. Отношения будущего имама с учениками стали доверительней, что имело далекие последствия. Образовывался круг, которому предстояло сыграть значительную роль в грядущей революции.

Число его учеников росло. Любопытно, что единого списка студентов медресе не существовало. У каждого муджтахида, как говорят специалисты, был свой список учеников, который он никому не показывал. Это повелось еще со времен средневековья. Отбирались молодые люди, которые, наряду с благочестием и способностями, обладали физической силой, храбростью и способностью с оружием в руках защищать своих наставников.

Однако аятолла Боруджерди не собирался заниматься политикой. Он сплотил духовенство, на крупные пожертвования содержал медресе и реставрировал мечети не только в Куме и Мешхеде, но и в священных городах Ирака. В 1949 году в медресе Фейзие он провел конференцию-диспут об участии духовенства в политической жизни и настоял на резолюции, запрещавшей тому под любым предлогом вступление в политические партии и организации.

Не все придерживались этой точки зрения в то время, когда иранское общество стало ареной борьбы различных идеологий. Появилось множество правительственных, оппозиционных и даже военизированных исламских организаций. Усилилась прокоммунистическая Народная партия (Туде). Активизировались религиозные меньшинства.

Шах Мухаммед Реза настоял на поправке в конституции, дававшей ему право распускать парламент без ограничений, и тогда же объявил Туде вне закона.

Назревало событие, оказавшее влияние на экономическую обстановку в целом мире. Доктор Мосаддык создал Национальный фронт и выступил за национализацию Англо-иранской нефтяной компании, которая платила больше налогов английскому правительству, чем концессионных денег Ирану. Он выиграл выборы 1951 года и добился своего в 1953 году. Его поддерживал аятолла Кашани, соперник Боруджерди.

Хотя английский и американский флоты бороздили воды Персидского залива, шахскую гвардию разоружили, а сам Мухаммед Реза бежал в Италию. Однако ЦРУ и Моссад спланировали свержение Мосаддыка, а военные осуществили переворот. Шах вернулся в 1955 году и расстрелял неверных ему офицеров. 7 англо-американских компаний создали Международный нефтяной консорциум. 40 % акций отошли к Бритиш Петролеум, 35 % – к американской Стандард Ойл. Ирану дали 50 % чистой прибыли. Шах разбогател и с тех пор стал верным слугой неоколониальных держав, а в отношении своего народа усвоил диктаторские замашки.

Хомейни же по-прежнему живет в Куме и следует указаниям Боруджерди. Он не вмешивается ни в какие политические передряги и размеренно, том за томом, выпускает свои труды, имеющие чисто теоретическо-религиозное значение. Еще не пришло его время. Из любопытства можно подсчитать: за семнадцать лет (1944–1961) им написано и издано более тридцати толстых фолиантов различных исследований и комментариев к священным книгам.

Он стал свояком Боруджерди, выдав одну из своих дочерей за его сына. Он выполнял поручения великого аятоллы и порой встречался с самим шахом. Об этих встречах ходят легенды, одну из которых я слышал от аятоллы Нури. Однажды будто бы шах посетил дом Боруджерди в Куме, когда там был Хомейни, который не встал при появлении Мухаммеда Резы. Великий же аятолла приветствовал властителя стоя. Когда шах ушел. Хомейни заметил, что вставать перед таким человеком не стоило бы. На что Боруджерди будто бы ответил: «Я должен растить вас на благо школы. Противостоять будете потом».

В конце 50-х годов Хомейни стал аятоллой, а в 1961 – великим аятоллой.

* * *

Американцы давно нацелились на иранский рынок сбыта и нефтяные богатства. Американского финансового советника еврея Шустера, грабившего страну до 1911 года вместе со своими соплеменниками, устранили не без помощи русской воинской части. С 1942 года, когда американские войска вошли в Иран, к правительству молодого шаха был приставлен советник Милспо, получивший чрезвычайные экономические и финансовые полномочия. Иранскую жандармерию возглавил тоже американский советник.

После 1955 года не было почти такой области экономики и культуры, куда бы не вмешивались американцы. Особенно они старались направить усилия шаха на борьбу с левыми, не предполагая, что главный удар будет нанесен со стороны духовенства, которое пока молчало, накапливая недовольство начавшейся «вестернизацией».

Шах Мухаммед Реза, чрезвычайно амбициозный человек, был и главнокомандующим, мог распускать парламент по своему усмотрению, хотя с подачи своих американских советников очень много говорил о демократии. Он разрешал существование различных партий, что, как мы теперь и сами прекрасно знаем, ничего не меняло.

Все в стране было под бдительным оком тайной полиции САВАК, созданной в 1957 году. Служащие ее обучались тайнам сыска и изощренным пыткам в Израиле. В самом Иране ею руководили израильские советники. Это становится понятным, когда мы узнаем, что среди самых богатых семей Ирана в то время, прибиравших к рукам банки, промышленность, земли, разорявших миллионы ремесленников и крестьян, было немало людей с двойным гражданством.

Агенты САВАК и полиция никогда не трогали крупных предпринимателей и владельцев, скажем, супермаркетов, но были настоящими «рэкетирами» в отношении ремесленников и базарных торговцев. Придет время и Хомейни скажет:

«Наша страна стала базой для Израиля. Наш базар также находится в его руках. Если такая ситуация продлится и мусульмане останутся индифферентными, наши базары перестанут существовать».

Это было написано по поводу передачи шахом некоторым еврейским семьям монопольного положения в торговле.

Недаром так ненавидят имама Хомейни, Иран, его революцию «все прогрессивное человечество» и купленные на корню средства массовой информации. В 1959 году шах заключил с США военное соглашение, которое предусматривало не только перевооружение армии американской техникой и пребывание в стране десятков тысяч советников, но и введение американских войск в случае угрозы шахскому режиму.

* * *

Многие иранские авторы утверждают не без основания, что политическая деятельность Хомейни не прерывиста, что он готовился к ней со времени написания книги «Раскрытие секретов», после которой студенты валом валили на его лекции, что само преподавание богословия и мусульманской юриспруденции позволило ему выковать несколько поколений будущих революционеров. Вспоминают, что он особенно любил заниматься с молодыми людьми, не слишком твердыми в своих религиозных убеждениях и настроенных скептически. Если такой человек являлся в Кум, встревоженный путаницей в мыслях, Хомейни отменял уроки дня на три и посвящал их целиком колеблющемуся, пока в споре не одерживал победы и не рассеивал чужие сомнения.

От увлеченного своим делом преподавателя студенты часто могли слышать: «Тема, которую я затрону сегодня, еще никем не исследовалась!». Не раз отмечалось, что в своих многочисленных трудах он придерживался арабских и персидских традиций, но излагал тему живо, заботился о композиции. Что же касается его языка и словосочетаний, то многие меткие слова и выражения вошли в живую речь. Правда, это касается его публичных выступлений, а не ученых трудов, слишком насыщенных специальными терминами.

Нынешний первый человек Ирана, рахбар – духовный вождь, аятолла сейид Али Хаменеи, президент страны ходжатольислам сейид Мухаммед Хатами (1998 г. – Д.Ж.), председатель Совета по принятию целесообразных решений аятолла Хашеми Рафсанджани, спикер собрания экспертов аятолла Али Мешкини, глава судебной системы аятолла Мухаммед Язди, спикер парламента (меджлиса) ходжатольислам Али Нури – все прошли выучку у аятоллы Хомейни в Куме, не раз арестовывались шахской охранкой и были самыми активными деятелями исламской революции.

Все они внимали его речам, смысл которых не менялся со времени написания книги «Раскрытие секретов», в которой он советовал:

«Порой войны необходимы ради обороны… например, когда враг наступает, или хочет завоевать исламские города, или хочет заключить мусульман в тюрьму, или хочет конфисковать их собственность. Во всех подобных обстоятельствах необходимо, чтобы жители страны защищали свои жизни и собственность и вели войну против иностранцев…».

* * *

И такое время пришло. 1962 год стал переломным в истории Ирана.

Скончались великий аятолла Боруджерди, ладивший с шахом, но в последние годы все чаще высказывавшийся против шахских нововведений, и великий аятолла Кашани, который в свое время поддержал Мосаддыка и приводил шаха в ярость своими требованиями не подрывать религиозные представления народа, а также осуждением иностранного вмешательства во внутренние дела страны.

Преемник Боруджерди не был назван духовенством, но на роль авторитетного лидера все чаще претендовал Хомейни, оторвавшийся от своих ученых изысканий и ставший проявлять политическую активность, которая с каждым днем увеличивала его популярность среди верующих.

Еще 25 мая 1961 года президент Кеннеди, обращаясь к Конгрессу США, заявил, что «никакое оружие или войска не могут обеспечить безопасность (шахскому режиму – Д.Ж.), если не будут проведены экономические и социальные реформы». В январе следующего года был принят закон о земельной реформе, который приветствовала и «Правда», несмотря на «холодную войну».

Но все началось с законопроекта о создании провинциальных и уездных советов, опубликованного в октябре 1962 года и предусматривавшего, что кандидату не обязательно быть мусульманином, и что давать присягу можно на любой священной книге других религий, а не только на Коране. Несмотря на распространенные настроения отделения религии от политики, это было воспринято как оскорбление ислама.

Хомейни собрал виднейших ученых Кума в доме покойного Хаери Язди. Результатом были телеграммы протеста шаху и правительству, послания духовенству всей страны. Все это публиковалось в газетах и обсуждалось на религиозных собраниях. 1 ноября в стране закрылись базары и многие предприятия. Вырабатывалась тактика постепенного нажима и подготовки революционной ситуации. Хомейни произносил речи, в одной из которых отпустил саркастическую реплику:

– Он (шах – Д.Ж.) говорит: «Мне нет никакого дела до духовенства». Ваше Величество, до вас у духовенства дело есть.

Так в чем же все-таки было дело с этими советами и присягой? Судя по многочисленным интервью и речам имама в то время, он воспользовался возможностью разоблачить тайные отношения между шахом и Израилем, и раскрыть вмешательство сионистов в мусульманские дела. Ясно, кем бы заполнились советы.

Законопроект похерили. И объявили об этом в печати.

9 января 1963 года шах объявил «Шесть пунктов Белой революции», звучавших весьма привлекательно: уничтожение феодальной системы и земельная реформа, национализация лесов и пастбищ, приватизация государственных предприятий с выкупом рабочими акций, избирательные права для всех, борьба с неграмотностью.

На первый взгляд, прогрессивные цели были очевидны. Шах вынес их на всенародный референдум, намеченный на 26 января.

Аятолла Хомейни проницательно предвидел, что референдум носит показной характер и усилит в стране влияние Израиля и Америки, расстройство экономики, скупку предприятий жуликами и иностранцами, посылку в деревни агентов САВАК под видом членов Корпуса ликвидации неграмотности и установление там контроля в противовес духовенству, а главное – он «станет основой уничтожения законодательных принципов, связанных с религией».

Забегая вперед, скажем, что реформы вылились в то, что мы можем наблюдать ныне у себя. Акции, которые предложили рабочим выкупить в кредит, оказались чем-то вроде «ваучеров» из-за разорения мелких предприятий крупными. Крестьянство в новых условиях тоже разорялось и подавалось в города, где был переизбыток рабочей силы. 20 тысяч деревень исчезло с лица земли. По мелким торговцам и ремесленникам ударила инфляция и закон по борьбе со спекуляцией, требовавший от них фиксированных цен, которых не придерживались шикарные магазины.

Крупная буржуазия души не чаяла в монархе. «Новые иранцы», если их так можно назвать, проводили время в расплодившихся казино и публичных домах. Кинотеатры и телевидение затопила низкопробная американская продукция. Громадный процент населения оказался ниже черты бедности, что влекло за собой рост преступности, проституцию, наркоманию…

Проницательный имам персонифицировал угрозу и сделал заявление:

«Итак, мы лицом к лицу противостоим личности шаха, который, несмотря на попытку выжить, несмотря на притворное отступление, угрожает осуществить программу, враждебную нации. Он не только не отступит, но без колебаний употребит силу для борьбы с оппозицией. Поэтому нам следует не ждать отступления, а сражаться с его режимом…».

Это уже был прямой вызов. Демонстранты высыпали на улицы во многих городах. Полиция их разгоняла, давила колесами броневиков. В Тегеране в беспорядках участвовали и студенты университета. Летели кирпичи, камни, бутылки. Религиозные деятели повсюду поддерживали протестующих.

23 января агенты САВАК ворвались на собрание духовенства в Куме и произвели аресты. Демонстрация тегеранских студентов была разогнана нанятым хулиганьем, кричавшим: «Да здравствует шах!». По мере приближения дня референдума – 26 января, тюремные камеры заполнялись все больше.

На подступах к дому Хомейни в Куме толпились тысячи людей. На площади Астане разломали полицейские автомобили. Тогда в город прибыла колонна грузовиков с солдатами, открывшими по толпе огонь, раня и убивая людей.

Когда улицы и семинарии были очищены от народа, жителям приказали не покидать жилищ. Ждали шаха.

Один из современников этих событий вспоминал:

«Массы так привыкли к реакционным идеям отделения религии от политики, что с негодованием встречали всякое вмешательство религиозного лидера в даже малейшие политические дела. Но в результате проповедей имама, их понимание роли высшего духовенства в решении государственных дел изменилось фактически мгновенно».

Круг тем проповедей имама все расширялся. Теперь он говорил о неоколониализме и необходимости борьбы за независимость, предупреждал об опасности интернациональной солидарности угнетателей.

«Я считаю своим религиозным долгом перед иранским народом и мусульманами во всем мире заявить, что священный Коран и ислам в опасности. Политическая независимость народа и его экономики находится под угрозой поглощения сионизмом. Если фатальное молчание мусульман продолжится, сионисты вскоре захватят всю экономику страны и уничтожат мусульманскую нацию. Пока эти опасности не будут устранены, народ не должен молчать, а если кто будет так поступать, то он будет проклят в глазах Всемогущего Бога…».

Многим иранцам такие заявления раскрывали глаза. Они начинали понимать, что творится за стенами шахского дворца, понимать причины своих бедствий. С закрытием дверей парламента и сената еще в 1961 году, политические дебаты были перенесены в народную гущу.

А тем временем режим принимал все меры для дискредитации духовенства. САВАК и его агенты распускали слухи о его отсталости и игре на невежестве народа. Жирующие богачи выставлялись двигателями прогресса. На январь 1963 года в Тегеране был подготовлен парад эмансипированных женщин, на что население ответило забастовками и демонстрациями. Духовенство показало, что оно еще не потеряло своего влияния на верующих, собиравшихся каждую пятницу на общую молитву в тысячах мечетей.

Имам, которому докладывали о событиях, сказал с удовлетворением: «Слава Богу, режим разоблачил себя. Этого мне и хотелось».

Губернатор Кума призвал к себе аятоллу и его коллег, извинился за суровые меры и предложил встретиться с шахом, дабы уладить разногласия. В ответ аятолла заявил, что после произошедшего о такой аудиенции не может быть и речи. Он потребовал сместить премьер-министра и освободить арестованных.

* * *

Потом беседовали с каждым в отдельности, уговаривали прийти на встречу, угрожая закрыть в Куме богословский центр вообще. Но все ссылались на волю Хомейни.

Город заполнили солдаты и агенты тайной полиции. Снайперы сидели даже на минаретах. Когда кортеж машин остановился у священной гробницы Масуме, шах в первую очередь спросил:

– Где духовенство?

Узнав, в чем дело, он долго сквернословил, а потом побежал в направлении, не предусмотренном протоколом. Речь его, произнесенная истерично перед толпой одетых в штатское агентов, изобиловала словами «черные реакционеры», «пособники коммунистов», «предатели»… После речи шах Мухаммед Реза тотчас укатил в Тегеран.

Хотя 26 января улицы многих городов были забиты грузовиками с солдатами, а участки для голосования пустовали, пресса сообщила о ликовании народа и том, что на референдуме предложенные реформы получили 99,99 % голосов.

Первым шаха поздравил Джон Кеннеди. Радио Москвы тоже хвалило реформы и называло их противников «западными агентами и реакционерами».

* * *

Но приближались события еще более грозные, приближался Новый, 1342 год (21 марта 1963). Аятолла Хомейни предложил духовенству Кума отметить его встречу трауром по жертвам режима. Были посланы вестники в священный город Мешхед, в Тегеран, Шираз, Тебриз, Исфахан и другие города. На Новый год аятолла выступил перед собравшимися в семинарии Фейзие, говорил о чести мусульман, поставленной на карту, о беспощадности режима, который своими изменениями конституции хочет оскорбить и привести к деградации народ Ирана. Свое неприятие женского равноправия он объяснил тем, что будет разрушена традиционно крепкая иранская семья, восемнадцатилетних девушек увлекут в «центры коррупции», где проституируется все. Он предположил, что «белая революция» это всего лишь средство укрепить позиции в стране американских сионистов, тех самых, которые наделали бед в Палестине и теперь развязывают себе руки здесь. Он призвал режим Пехлеви сойти со сцены и передать власть «правительству, которое придерживается исламских принципов и разделяет печали иранского народа».

Речь, доведенная до сведения миллионов иранцев, во время совместных намазов, произвела громадное впечатление. Шах был вынужден сделать официальное опровержение, доказывая, что ни одна из законодательных мер не направлена против ислама, и выставляя себя защитником Ирана.

Против духовенства повелась массированная пропаганда, но траурные церемонии в мечетях все равно проводились. В религиозных центрах студенты носили черные флаги с надписями: «Мусульмане не празднуют прихода этого Нового года».

Расплата за свободомыслие последовала скоро. На другой же день после публикации новогодней речи аятоллы бронированные машины Имперской гвардии окружили Кум и ворвались в город. Дворы семинарий были забиты крестьянами, ремесленниками, торговцами, собравшимися со всей страны послушать аятоллу. Они не расходились, несмотря на его предупреждение:

– Приготовьтесь умереть, сесть в тюрьму или быть забранными на военную службу. Приготовьтесь к нападению и оскорблениям, приготовьтесь к трудностям, защищая ислам и независимость…

Аятолла Хомейни неустанно повторял в проповедях, что режим не остановится ни перед какими преступлениями ради достижения своей цели. И в то же время он говорил, что без жертвенности, страдания и риска подвергнуться пыткам и попасть в тюрьму невозможно добиться священных целей исламского революционного движения.

Однако он еще надеялся на то, что шах образумится. Напрасно.

22 марта, на второй день праздника, в Фейзие началась траурная церемония, как и задумывалось. В разгар ее солдаты предприняли штурм семинарии. Ворвавшиеся били преподавателей, студентов, всех, кто попадался под руку. С крыш стреляли в мечущихся по двору людей.

Собравшиеся снаружи люди бросились на помощь. Их лупили прикладами и травили слезоточивым газом. В помещениях разжигали костры из документов и священных книг. То же происходило в семинарии Талибие в Тебризе.

Весть об инциденте разнеслась повсюду, несмотря на меры предосторожности, принятые САВАК. Люди навещали в больнице раненых, а потом тех выкидывали на улицу с незатянувшимися ранами.

Аятолла издал фетву, в которой заявлял, что все члены мусульманской общины и духовенство обязаны извещать массы о действительном состоянии дел и докладывать о любом вреде, причиненном исламу или национальной независимости режимом Пехлеви. Это закрывало двери компромиссу, о котором подумывали некоторые священнослужители.

В результате нечто вроде забастовки духовенства парализовало религиозную и преподавательскую деятельность в крупнейших городах и показало, как силен авторитет аятоллы Хомейни и как слаба шахская власть, неспособная влиять командным порядком на содержание проповедей.

В знак солидарности владельцы лавок на базарах и магазинов закрывали свои заведения. Начались аресты. Агенты САВАК рвали студенческие билеты и забирали талибов в армию. Аятолла Хомейни обратился с призывом служить честно, как полагается «солдатам Махди», поддерживать у других солдат религиозные чувства, совершенствоваться физически и не срамить своего духовного звания.

Выполняя волю аятоллы, эта молодежь читала Коран в гарнизонных мечетях и своим поведением, нравственностью вносила свежую струю в удушливую казарменную жизнь.

На сороковой день после побоища в стенах Фейзие аятолла обратился к нации, обвиняя шаха в нарушении законов и жестокости, и предложил читать похоронные молитвы, поминая ислам и Иран.

В одной из своих речей имам так характеризовал своего монарха:

«Этот тип посылает своего шефа полиции и чиновников своего проклятого правительства по домам почтенных людей. Я даже не пустил их на порог, возжелая выбить им зубы. Они разослали своих агентов по домам почтенных священнослужителей, извещая их о том, что его величество пригрозил: Скажите супротив слово, и ваши дома будут взорваны, их крыши упадут на ваши головы».

* * *

Между тем приближался мухаррам, месяц скорби по третьему безгрешному имаму Хусейну, сыну Али и младшему брату Хасана, первого и второго имамов шиитов. С отрядом в 70 воинов в 680 году он выступил против 4-х тысячного отряда суннитского халифа Язида из династии Омейядов у местечка Кербела и пал в неравном бою, получив десятки колотых и рубленых ран. Голова его была доставлена халифу в Дамаск. Хусейн признан величайшим мучеником, а Кербела – одной из главных святынь и мест паломничества шиитов.

Когда шииты молятся, они на коленях склоняются и касаются лбами положенных на ковры красных шайбочек из глины, добытой в Кербеле и пропитанной, по поверью, кровью безгрешного имама Хусейна. Каждый год 10 мухаррама отмечается главная дата шиитского религиозного календаря, названная «Ашурой». Совершаются траурные шествия, в мистериях воспроизводятся эпизоды злополучной битвы. Все горестно кричат:

«Шах Хусейн, вай Хусейн!», что сливается для европейца в восклицание «Шахсей-вахсей», которое и стало для них названием Ашуры. Прежде многие наносили себе кровоточащие раны, что запечатлено на картине великого художника В. В. Верещагина. Остро и действенно проявляет себя характерный для шиитов культ жертвенности, мучеников за веру (шахидов).

Религиозные церемонии в 1963 году были запрещены правительством, но аятолла Хомейни 3 июня читал в Куме проповедь, в которой сравнивал режим шаха с приспешниками Язида Омейяда и призывал духовенство и всех верующих сказать свое слово против шаха и его американских и сионистских советников. О себе он сказал:

«Я ныне выставляю свое сердце против острия ваших штыков, но никогда не поддамся вашим угрозам, не признаю вашего угнетения и деспотизма».

Первые религиозные демонстрации начались в Тегеране. Со сжатыми кулаками люди проходили мимо шахского Мраморного дворца, выкрикивая: «Смерть диктатору!». Распространялись листовки с портретами аятоллы и его призывами. Участники траурных процессий во всех крупных городах разбивали витрины магазинов, переворачивали автобусы… Были попытки захватить правительственные здания. Продолжал звучать голос аятоллы Хомейни:

«Иранский народ! Те, кому за тридцать или сорок, помнят, как три державы напали на нас во время Второй мировой войны. Собственность людей подвергалась опасности, их честь была попрана. Но Господь знает, что все были счастливы, потому что шах Реза Пехлеви исчез!».

Он обращался к нынешнему шаху:

«Несчастный, прошло сорок пять лет твоей жизни. Не пора ли тебе подумать, поразмыслить немного о том, куда все это заведет тебя, извлечь урок из опыта своего отца?..».

Пройдясь по советникам шаха, он предрекал:

«Неужели ты не понимаешь, что однажды случится взрыв, и столы будут перевернуты, но никто из этих людей, окружающих тебя, не окажется в твоих друзьях? Они друзья доллара. У них нет ни религии, ни верности. Они затянут удавку ответственности на твоей жалкой шее!».

Знаток жизни имама Хомейни господин Ансари сравнивает подобные слова с ударами молотка по голове шаха, одурманенной властью и тщеславием.

* * *

Шах отдал приказ заглушить голос, призывавший к восстанию. 4 июня 1963 года были арестованы друзья и сторонники аятоллы. Следующий день, 15 хордада 1342 года по иранскому летоисчислению, вошел в историю страны как «благодатное зерно революции», брошенное в почву и взошедшее через 15 лет – 22 бахмана 1357 года (11 февраля 1979).

В 3 часа утра сотни десантников перекрыли все пути из Кума. Агенты безопасности не знали, что с начала мухаррама аятолла решил ночевать в доме своего сына Мустафы, стоявшем напротив. Хомейни не спалось. Он встал, чтобы помолиться и услышал какое-то движение со стороны собственного дома. Разбуженный Мустафа поднялся на крышу и увидел лезущих через забор чужаков. Вскоре внимание аятоллы было привлечено криками его помощников, которых начали избивать в его доме агенты охранки. Он решительно направился к калитке. При виде первых же агентов, он громко сказал:

– Я Рухолла Хомейни. Почему вы бьете этих людей?

И вот тут надо помнить, что все это происходит все-таки в исламской стране. Агенты смешались и стали бормотать:

– Мы пришли, чтобы засвидетельствовать вам свое уважение, мы верующие мусульмане. Мы никого не били…

Улочка, разделяющая ряды домов там очень узкая две машины не разъедутся. По словам одних соседей, подъехал черный фольксваген. Другие говорили мне, что БМВ. Аятоллу посадили в машину и повезли в Тегеран. Мне рассказывали, что по пути аятолла еще и утешал агентов.

Сначала его держали в Офицерском клубе, потом перевели в тюрьму Каср.

Весть об аресте аятоллы разнеслась по Куму и окрестностям. Люди шли к его дому и кричали: «Хомейни или смерть!». На центральной площади слышались автоматные очереди. В небе барражировали самолеты.

На подступах к Тегерану танки расстреливали людей, шедших в столицу. Громадные толпы собрались у базара и в центре города. С южной стороны колонны демонстрантов вели два человека по фамилии Резаи, которых в ноябре того же года приговорили к смертной казни. Друг шаха генерал Фардуст рассказывает в своих мемуарах, какая паника царила в окружении шаха и как американцы подбирали кадры для подавления восстания, действуя примерно так же, как много позже в Москве при расстреле парламента.

Был отдан приказ стрелять на поражение в самом Тегеране и других крупных городах. Было убито и тяжело ранено тысяч пятнадцать человек. Заработали военные трибуналы и тюрьмы снова переполнились. В газетах инициатива восстания почему-то приписывалась агентам Гамаль Абдель Hacepa[1].

Восстание было подавлено, но началась крупнейшая кампания по освобождению аятоллы Хомейни, которого на девятнадцатый день перевели в тюрьму военной базы в Эшратабаде. На допросах он отказался отвечать наотрез, в одиночке читал историю иранской конституции и книгу Дживахарлала Неру.

В Тегеран стекалось духовенство со всего Ирана и требовало освобождения аятоллы, что и было сделано. Однако его не отпустили домой, а поселили в тегеранском районе Давудия, изолировав мощной охраной. В тот же день у дома собралась громадная толпа, которую немедленно разогнали солдаты. Информационное агентство сообщило лживую новость о том, что аятолла и шах пришли к взаимопониманию. Хомейни перевозили из дома в дом, пока не стало понятно, что это напрасная трата времени, и 7 апреля 1964 года он был доставлен в Кум со специальным правительственным эскортом.

Горожане устроили большое празднество по этому поводу, на котором аятолла опроверг утверждения о своем соглашении с режимом не вмешиваться в политику. Он сказал:

«Реформы не делаются штыками. Сегодняшний праздник не имеет смысла. Народ будет скорбеть по погибшим 15-го хордада, пока существует».

* * *

15 апреля в мечети Азам в Куме аятолла произнес большую речь о мучениках 15 хордада. Тысячи священнослужителей, студентов, торговцев, паломников зарыдали с первых же слов. Он рассказывал о своем состоянии после ареста, защищал ислам от обвинений в реакционности пронзительными словами… Пересказывать речи – дело неблагодарное.

Впрочем, хотелось бы дать общее представление о риторической манере аятоллы и его откровенных высказываниях.

Как всегда, он начал с формулы: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердного», на этот раз присовокупив к ней стихи:

Я нахожу убежище в Боге от проклятого сатаны.

Мы, Божьи создания, вернемся к Нему…

«Я никогда не чувствовал себя таким слабым и неспособным говорить. Неспособным выразить печаль, которую испытываю по поводу общего состояния ислама и государства Иран, а также событий этого злополучного года, таких, как штурм учебных заведений и восстание 15 хордада. Только когда мое тюремное заключение сменилось пребыванием под надзором, я узнал о том, что случилось. Один Бог знает, какое горе обрушилось на меня (Слушатели плачут)… Я вижу сирот, матерей, потерявших детей, женщин, лишившихся братьев, искалеченных мужчин… Нас изображают традиционалистами и реакционерами… Иностранные газеты щедро подкупаются, чтобы представлять нас антиреформистами, сопротивляющимися модернизации. Ахунды в них путешествуют на ишаках и оспаривают пользование электричеством и авиацией. Говорят, они хотят возвращения в Темное Средневековье…»

Аятолла легко разбил эти утверждения, обосновав право каждого мусульманина на свободу, на борьбу против деспотизма, право умереть за ислам. Он уверял, что Бог даст такую же силу, как «двадцати тысячам арабов, положивших такую большую страну, как Иран, к своим ногам», а сам он не знает страха и говорил своим тюремщикам, что его зря выпускают на волю, так как покоя он им не даст. С исламскими принципами страна шагнет далеко вперед, покончит с коррупцией и неоколониализмом. Ислам с первых веков своего существования не был врагом точных наук. В Иране улемов не допускают к радио и телевидению, захваченными сионистами.

«Радио и телевизионные программы расшатывают нервы».

Это и нам теперь знакомо, как и многое другое, отмеченное в речи имама Хомейни:

«Мы считаем, что программы наших реформ на самом деле разработаны Израилем, и это к Израилю вы обращаетесь за помощью и советом, когда надо составить план. Вы зовете израильских советников в нашу страну. Вы посылаете студентов из нашей страны в Израиль. Как будто нельзя послать их куда-нибудь еще: в Америку или даже в Англию, например. Но нет – именно в Израиль!.. Бог знает, чему они могут научиться у евреев, кроме искусства мошенничать, обманывать и предавать?..».

Это он обращался к шаху, которого считал недоразвитым и недалеким человеком.

«Даже если Хомейни придет к соглашению с вами, иранский народ этого не потерпит! Мы против законов, одобренных парламентом, если они вредят исламу. Мы против силы и обмана. Любимый мой народ ненавидит Израиль, ненавидит любое правительство, заискивающее перед Израилем».

В том же году, рассказывая о разорении крестьян и их голодных скитаниях после того, как у них махинациями израильтян были отняты хорошие фермы, аятолла упомянул о «гвалте», случившемся за два дня до этого в Тегеране.

«Четыре или пять сотен вороватых евреев собрались вместе, и все их речи сводились к восхвалению одного и поношению другого, а потом они провозгласили, что более великих, чем евреи нет, что они избраны Богом – мы, мол, народ, который должен править, мы против диктатуры, мы против гитлеризма и так далее и тому подобное. Таково было содержание их речей. Эти люди знают наше правительство до мозга костей и открыто говорят об этом…».

Логика у аятоллы железная. Если евреи против диктатуры, то почему диктатура не заткнет им рты, хотя они прямо заявляют о своих претензиях на власть? Да потому что они восхваляют шаха, который является их орудием и оскорбляют духовенство, выступающее в защиту обездоленных.

«Не стоит любой стране доверять евреям. Разве то, что мы говорим сейчас, очень плохо? Конечно, такую горькую пилюлю трудно проглотить, вам проглотить. Тем не менее, гибельно для любой исламской страны, для мусульман, доверять им, иметь отношения и заключать договоры с правительством, которое сейчас враг ислама, которое противостоит исламу и незаконно захватило Палестину».

Трогательно звучат его слова о собственной объективности и призыв к единению:

«Если кто-нибудь оскорбит меня, даст мне пощечину или отшлепает моих детей, ради Бога, я не стану призывать кого бы то ни было восставать и защищаться. Я знаю, что некоторые нарочито или по невежеству стараются создавать трения. Я целую руки улемам, всем улемам, здесь, в Неджефе, Мешхеде, Тегеране, где бы они ни были. Я целую руки всему мусульманскому духовенству. Наша цель выше всяких мелочей. Я протягиваю братскую руку всем исламским народам, мусульманам всего мира, на Востоке и на Западе…».

* * *

С созданием ОПЕК и ростом цен на нефть у шаха появились большие деньги, и его вынудили потратить 6 миллиардов долларов на американское оружие, чтобы в конечном счете создать из Ирана форпост против СССР. В стране появилось еще больше американских и израильских советников (до 40 тысяч), чувствовавших себя вольготно, потому что все они пользовались дипломатическим иммунитетом.

В 1963 году был «избран» послушный шаху парламент, который 14 октября 1964 года принял закон об экстерриториальности американских военных и невоенных специалистов, включая членов их семей и обслуживающий персонал, в соответствии с Венской конвенцией. А она, кстати, касалась лишь дипломатических представителей одной страны в другой, и согласно ей их нельзя ни задерживать, ни арестовывать, ни облагать налогами и пошлинами. Но тут речь шла о тысячах и тысячах самонадеянных солдафонов, заполнивших улицы Тегерана и злачные места, часто пьяных и скандальных. Опять начались демонстрации и драки с американцами.

Приближался день рождения шаха, проводившийся всегда весьма пышно. Предполагая реакцию аятоллы на принятие закона, Мухаммед Реза послал своего представителя в Кум, чтобы попробовать договориться. Хомейни отказался принять его. Послание шаха вручили сыну аятоллы Мустафе.

25 октября аятолла, несмотря на угрозы, выступил в Куме перед духовенством и представителями многих городов. Кроме прочего, он сказал:

«Я не могу выразить печаль моего сердца. Сердце сжимается… Я почти не сплю… Наша честь попрана, нравственное величие Ирана оплевано… Если какой-нибудь американский служащий убьет на рынке вашего духовного наставника, иранская полиция не посмеет вмешаться, а иранский суд не имеет права его судить. Судьба его будет решаться в Америке, Иранский народ поставили в положение хуже американской собаки. Ведь если кто задавит американскую собаку, его привлекут к ответственности, даже если это сделает шах Ирана. Но если американский повар (на своей машине) задавит шаха Ирана, высшее лицо в государстве, никто не сможет вмешаться…

Некоторые говорят, что надо молчать. И сейчас надо молчать? Именем Божьим, всякий, кто сейчас не возвысит свой голос, станет грешником… ведь это государственная измена…

… Америка хуже Англии, Англия хуже Советского Союза, и Советы хуже обеих!!! Но сейчас вся мерзость воплотилась в Америке. Пусть президент США знает, что наш народ ненавидит его больше всех… Все наши беды исходят из Америки, от Израиля, что рядом, и Израиля, что в Америке!!!».

На рассвете, 4 ноября 1964 года, Кум снова заполнили десантники. Когда стали ломиться в дверь дома аятоллы, он уже молился. Одевшись, он спокойно открыл дверь. 130 километров до Тегерана были покрыты за полтора часа. Хомейни привезли прямо в аэропорт Мехрабад и вручили паспорт.

Военный транспортный самолет взял курс на Анкару. Родину аятолла увидит лишь через много лет.

* * *

В 9 утра в Куме арестовали сына аятоллы Мустафу и многих других и отправили их в Тегеран, где, как и в других городах, начались волнения. Премьер-министр Мансур сделал заявление об обезвреживании «пятой колонны» (чьей?).

В Турции имаму приходилось нелегко, ему запретили носить одеяние священнослужителя. Переводили из гостиницы в гостиницу, наводняя вестибюли и коридоры тайными агентами. Хомейни вел себя с большим достоинством и открыто принимал вестников из Ирана. Узнав, что сын его тоже арестован, он сказал, что «тюрьма – это очень эффективный и полезный опыт в подготовке к будущности», но вскоре Мустафу тоже выслали в Турцию.

Для большей изоляции имама перевели в Бурсу.

Всего он пробыл в Турции 11 месяцев, в течение которых написал много писем родственникам и духовенству. В завуалированной форме, цитируя священные тексты, он напоминал о неизменности своих убеждений и призывал к сопротивлению. Также им было написано два тома исследований по мусульманскому праву.

В Иране в это время, несмотря на усилия шахской охранки и многочисленные аресты, духовенство в проповедях неустанно поминало имя Хомейни. Создавались и подпольные боевые организации, член одной из которых Мухаммед Бохараи 22 января 1965 года совершил успешное покушение на премьер-министра Мансура, на место которого шах тотчас назначил своего приспешника Амира Ховейду.

Казалось, можно было бы задаться вопросом, почему шахские агенты просто не уничтожили Хомейни. В том-то и дело, что все было совсем не просто. Авторитет имама был настолько высок, что когда он за короткое время превратился из скромного преподавателя и духовного писателя в символ сопротивления шахскому режиму, убийство его для верующих поставило бы его в ряд шиитских праведных мучеников и грозило бы всеобщим восстанием, которое возглавили бы десятки духовных и светских вождей, настроенных в то время еще более радикально. Имя его гремело по всему мусульманскому миру, и протесты против его ареста и высылки сыпались со всех сторон, включая ректора знаменитого каирского университета Аль-Азхар и генерального секретаря ООН У Тана.

Шах осознавал угрозу, но пока лишь предпринимал попытки нейтрализовать влияние Хомейни. Во время второй годовщины кровавых новогодних событий он снова приказал расстреливать демонстрации.

13 октября 1965 года имам Хомейни вместе с сыном Мустафой были высланы в Ирак. Турецкое правительство не желало больше быть причастным к преследованиям и играть роль тюремщика. С другой стороны, шах меньше всего хотел возвращения Хомейни в Иран, где намеревался все-таки добиться умиротворения и, выслуживаясь перед США, осуществить свою «белую революцию». Перевод имама в богословский центр священного города шиитов Неджефа выглядел пристойно, но тем не менее оставался ссылкой.

Совершив паломничество к гробницам праведных имамов в Каземейне, Самарре и Кербеле, имам прибыл в Неджеф, где была могила первого Имама Али. При встрече с представителем президента Ирака, тогда еще Арефа, он отклонил предложенное интервью и встречи, которые передавалась бы по радио и телевидению, подчеркнув тем самым, что не хочет быть разменной пешкой в политической игре.

Уже в ноябре он начал читать свой знаменитый курс лекций по мусульманскому праву в богословском центре при мечети Шейха Ансари в Неджефе. Очень скоро красноречие и энциклопедичность знаний Хомейни сделали свое дело. На лекции собиралось до 1200 слушателей, среди которых были не только студенты, но и ученые из самого Ирака, а также из Пакистана, Афганистана, Индии, стран Персидского залива, не говоря уже об Иране. Его бывшие ученики хотели в полном составе эмигрировать в Ирак, но имам посоветовал воздержаться от этого и сохранить дух богословских собраний, существовавший при нем в Иране.

День рождения двенадцатого имама Махди был отмечен 10 декабря в Большой мечети Кума тысячами приверженцев Хомейни, большая фотография которого была вывешена на самом видном месте. 28 февраля 1966 года в Куме отмечалась очередная годовщина разгрома семинарии Фейзие шахской охранкой, а празднование мусульманского Нового года ознаменовалось демонстрациями протеста, и обвалом телеграмм в защиту Хомейни, и многочисленными арестами высших духовных лиц. Это уже становилось традицией.

Бунтовщиков расстреливали, но и сам Мухаммед Реза Пехлеви едва не стал жертвой стража собственного Мраморного дворца. Телохранители шаха оказались проворней.

Положение шаха было двойственным. С одной стороны, он вроде бы соглашался со статьями конституции, в которых ислам шиитского толка провозглашался государственной религией, но когда духовенство начинало настаивать на своем праве вмешиваться в политику, поскольку ислам предусматривал неразделимость духовной и светской власти, он предпочитал руководствоваться принципом: «Шах – тень Бога на земле».

Однако эта «тень», как она признавалась впоследствии, послушно выполняла указания «наших верных и проверенных друзей» – посла США и представителя ЦРУ. Высокопоставленные женщины шахского двора занимались перетасовкой министров, депутатов и судей. Сестра шаха Ашраф была известна своим развратным поведением и операциями по контрабанде наркотиков, за что ее при дворе называли «мастерицей на все руки».

Назначенный после гибели Мансура премьер-министром Амир Аббас Ховейда по рождению своему принадлежал к бехаитам и оказался верным цепным «псом Его Величества». В середине прошлого века Иран был охвачен восстаниями, которые возглавлял Али Ширази, объявивший себя сперва Бабом (врата мессии), а потом «мессиеймахди». Шиитскими муджтахидами он был признан еретиком и позднее казнен. Один из учеников Баба объявил себя Беха-уллой (блеск Божий), пророком, призванным своим учением заменить Коран. Бехаизм претендует ни больше, ни меньше, чем на универсальную религию, обещая покончить с национальными, государственными и социальными границами и создать единый язык для всех. Противопоставляя себя исламу и терпя гонения со стороны шиитского духовенства, бехаиты, благодаря сектантской спайке, постепенно прибрали к рукам часть иранской экономики, но главные свои центры по сию пору держат в США и Германии, а штаб-квартиру в Хайфе (Израиль). Прикрываясь различными религиозными личинами, они являют собой нечто вроде мусульманского масонства, служа объективно целям «избранного народа», которому заповедано, согласно Ветхому завету, «пасти народы жезлом железным».

Недаром имам Хомейни ставил в один ряд сионистов, повинных в страданиях более миллиона лишенных крова мусульман, и их агентуру в Иране. Ховейда, осуществляя громкие заявления шаха о модернизации ради создания «великой цивилизации», не только способствовал проституированию культуры на западный образец, но и поощрял раскрадывание национальных богатств сотнями американских и европейских фирм, разрушение сельского хозяйства и отток «излишнего» сельского населения в городские окраины, где из люмпенов плодились преступники.

Шах вовсю старался превратить Иран в «прогрессивное государство». Заморские товары вытесняли отечественные. Исчезли вывески и реклама на фарси, их заменили на англоязычные.

Схема, теперь уже знакомая читателю, дополнялась полным подчинением американскому диктату. Великие нефтяные богатства стран Персидского залива предполагалось эксплуатировать и защищать от потенциальной угрозы СССР не только под прикрытием авианосного флота США, но и путем создания мощной буферной иранской армии, что обошлось бы американцам дешевле, поскольку траты на нее перекладывались на чужие плечи. В 1970–1977 годах Иран израсходовал на покупку американского оружия более 6-ти миллиардов долларов. Только за один 1980 год шах собирался истратить на вооружение 12 миллиардов долларов полученных от продажи нефти, и довести число американских инструкторов до 60 тысяч, но эти планы были сорваны исламской революцией в Иране.

* * *

Тринадцать лет пребывания имама Хомейни в Ираке были исполнены трудов по подготовке революции. Поражает энергия этого человека, который на седьмом десятке лет своей жизни успевал заниматься глубокими теоретическими разработками, быть в курсе политического положения в Иране и во всем мире, произносить речи, откликаясь на все злободневные события, едва ли не ежедневно писать письма своим сторонникам на родине, подбадривая их непреклонной уверенностью в грядущем социальном и политическом взрыве. Соратников аятоллы удивляла его работоспособность, быстрота реакции, умение очень четко формулировать свои мысли в самое кратчайшее время. Самые важные документы он набрасывал почти мгновенно, если учитывать, что страницу своим каллиграфическим убористым почерком он писал без помарок всего пятнадцать минут. За этим стояли десятилетия упорной работы, всесторонняя образованность, феноменальная память и умение сконцентрироваться на главном.

В Неджефе вокруг него образовалось мощное ядро верных ему недюжинных людей, взявших на себя штабные и охранные обязанности, пропаганду идей аятоллы, связи с политическими эмигрантами во всех странах. В Иран его послания доставлялись многочисленными курьерами, преодолевавшими смертельные ловушки, расставленные шахской охранкой.

Особенно горячим был 1967 год. 16 апреля он обратился к иранским богословским центрам:

«Я заверяю вас, господа, и иранский народ, что режим потерпит поражение. Шахских предшественников смел ислам и его сметет… Стойте на своем твердо, не поддавайтесь угнетению. Угнетатели уйдут, а вы останетесь… Эти тупые заемные мечи будут вложены в ножны!».

И в тот же день он написал открытое письмо премьер-министру Ховейде, в котором кроме разоблачения тирании шаха, было и такое предостережение:

«Не заключайте братских отношений с Израилем, этим врагом ислама, который сделал бездомными более миллиона мусульман… Не давайте больше Израилю и его агентам запускать руку в рынки мусульман. Не подвергайте опасности экономику страны ради Израиля и его агентов. Не жертвуйте культурой ради удовлетворения греховных желаний…».

Обстановка накалялась. Арабские страны были на грани войны с Израилем, а тот, пользуясь режимом наибольшего благоприятствования, таможенными и налоговыми льготами, заваливал Иран яйцами, курами и другими гнилыми западными продуктами, подрывая сельское хозяйство. Куры были тощие, и тегеранские острословы шутили: мол, тель-авивские куры потому отощали, что долго аплодировали ирано-израильской дружбе и шаху.

7 июня, во время шестидневной войны между израильтянами и арабами, аятолла издал фетву, запрещавшую любые политические отношения с Израилем и потребление израильских товаров в мусульманских общинах. Верующие оказывали на шаха давление своими заявлениями.

В ответ шах приказал совершить налет на дом Хомейни в Куме. Его труды уничтожались и в доме и в семинариях. Были арестованы его сын Ахмед и многие другие, но и это не могло воспрепятствовать регулярной посылке денежного содержания аятолле, которое выделялось из народных пожертвований на религиозные нужды и полагалось ему по сану. Несмотря на оцепление вокруг дома имама, его сторонники пробирались туда по ночам, потому что сама его семья была не только символом сопротивления, но и активной участницей его.

17 июля 1967 года к власти в Ираке пришла партия Баас, ревниво отнесшаяся к авторитету аятоллы, который воспользовался настроениями исламского мира во время арабо-израильской войны и развернул широкую пропаганду своих идей. Уже через год он постановил, чтобы часть денег собираемых шиитским духовенством для распределения среди бедных, выделялась и палестинской партизанской организации Аль-Фатх.

Положение аятоллы усложнилось тем, что между партией Баас и шахским режимом возникли трения по поводу границы, проходившей по реке Шатт-аль-Араб. Баасисты начали выселение из Ирака живших там иранцев и одновременно оказывали давление на аятоллу, желая использовать его враждебное отношение к шаху. Ему обещали всяческое содействие, но он твердо знал – стоит его движению попасть в зависимость от иностранного государства, ввязаться в чужие политические интриги, и чистота помыслов будет нарушена, а обычная политическая практика приведет к неудаче всю задуманную революцию. Он не поступился своими идеалами и принципами и поступил весьма мудро. Его сын Мустафа вручил официальное послание имама иракскому президенту Хасану Аль-Бакру. В нем на весь мир заявлялся протест против высылки из Ирака иранцев и содержался твердый отказ пойти на сотрудничество с баасистами.

Когда сионисты сожгли часть мечети Аль-Акса в Иерусалиме, второй, по значению, святыни мусульман, шах поспешил сделать заявление, что оплатит ее восстановление. Он хотел оказать еще одну услугу Израилю, а заодно утихомирить разгневанных мусульман, но у аятоллы было другое мнение:

«Поскольку Палестина не освобождена, мусульмане не должны восстанавливать мечеть. Пусть преступление Израиля остается наглядным и будет еще одной побудительной причиной освобождения Палестины».

К 1969 году, когда это случилось, авторитет Хомейни стал неоспоримым для очень многих не только в стране, но и в других странах. Тогда же имам прочел серию лекций об исламском правлении или руководстве исламского правоведа. Публикация сборника лекций под названием «Велайят-е Факих» (Правление исламского правоведа) в Иране, Ираке, Ливане и распространение ее во время сезона хаджа не только познакомили мусульман с историей борьбы и целями движения, возглавляемого аятоллой Хомейни, но и определили будущее Ирана.

В апреле 1970 года в Иран прибыла группа влиятельных американских капиталистов во главе с Рокфеллером для переговоров о нефтяных доходах. Хотя в стране гайки были завинчены туго и части духовенства, преданной имамату, запретили читать проповеди и лекции, посыпались протесты против усиления американского влияния в стране. Охранка арестовала и запытала до смерти несколько крупных религиозных деятелей. Аятолла Хомейни писал, что это делается с намерением «удушить нацию во имя получения больших прибылей».

Добыча нефти составляла 6 миллионов баррелей в день, а стоимость каждого из них доходила до 30 долларов, особенно во время арабо-израильской войны. Для процветания тогдашних 33 миллионов иранцев этого хватило бы за глаза, однако деньги разворовывались и уходили за границу (такое делается и у нас). Не доставало даже асфальта для изъязвленных шоссе, не говоря уже о сельских дорогах, хотя по запасам нефти и газа Иран стоит тотчас за богатейшей Россией. О газификации села никто не думал, в больницах ощущалась нехватка лекарств, 50 % населения было неграмотным, а в результате земельной реформы Иран, прежде экспортировавший пшеницу, стал ввозить ее из Америки и России.

* * *

И в такое время шах Мухаммед Реза надумал отпраздновать 2500-летие существования монархии в Иране. По свидетельству очевидцев, срочно красились в веселенькие цвета тюрьмы, в которых сидели борцы против режима, вдоль дорог высаживались цветы, из парижских салонов выписывались парикмахеры, ткались ковры с изображениями всех коронованных особ и глав правительств, приглашенных на празднество, дабы было чем одаривать.

Студентов университетов предупредили, что с 11 по 18 октября 1971 года у них будут каникулы, и в это время им лучше сидеть дома. Газеты отмечали, что происходят схватки агентов САВАК с боевыми группами мусульманских боевиков. И еще почему-то поднимали вопрос о необходимости введения сексуального образования в школах.

У развалин Пасаргада были возведены грандиозные декорации, а роскошную еду там готовили повара «Максима», которые привезли с собой из Парижа все, кроме иранской осетровой икры.

И когда все было готово, шах обратился к пустой гробнице Кира Великого, девяти королям, пяти королевам, двадцать одной принцессе, многочисленным президентам и премьер-министрам различных стран, а также к 10 тысячам приглашенных с речью:

– Тебе, Кир, великий царь, царь царей, от меня, шахиншаха Ирана, и моего народа, ура!!! Мы находимся здесь в тот момент, когда Иран вновь отдает должное истории, и весь народ выражает громадную благодарность тебе, бессмертному историческому герою, основателю самой древней империи в мире, величайшему освободителю всех времен, достойному сыну человечества. Кир, мы стоим перед твоей вечной усыпальницей и произносим эти торжественные слова: «Покойся в мире, потому что мы проснулись и будем зорко стеречь твое славное наследие!».

Ему внимал и председатель Верховного совета СССР Подгорный, которому доложили перед этим монархическим праздником, что Кир II Великий, а по древне-персидски – Куруш, из династии Ахеменидов, создал большую империю, протянувшуюся от пригородов нынешнего Стамбула до нынешнего же Пакистана, включая древнюю Вавилонию и Среднюю Азию, где он и погиб в 530 году до н. э., за год до даты, взятой произвольно для того, чтобы отметить 2500-летие монархии в Иране. Он успел заложить столицу своего государства Пасаргад, где и был похоронен.

Но через два столетия Александр Македонский разметал в прах персидскую империю, что, думается, прошло мимо ушей Подгорного, не дожившего до кончины империи большевистской.

Аятолла Хомейни возмущался громадными тратами на юбилейные пиры и высказался от имени иранского народа недвусмысленно:

«Нам не нужно это празднование, мы голодны, положите конец голоду мусульманского народа; не пируйте на трупах людей».

Для шаха празднество было демонстрацией мощи и стабильности режима, для аятоллы – поводом для показа отсталости страны и разоблачения нравов, царивших в иранском обществе.

* * *

Положение имама в Ираке все осложнялось. Исторически сложилось так, что граница между Ираном и Ираком с 1937 года проходила по иракскому берегу реки Шатт-аль-Араб. Все иранские суда, направлявшиеся в Персидский залив, подвергались иракскому пограничному и таможенному контролю. В 1969 году шах потребовал пересмотреть старое соглашение и поддерживал курдских повстанцев в Ираке. В 1971 году, когда англичане ушли из этого региона, Иран занял три острова в Ормузском проливе и получил возможность контролировать все перевозки нефти из портов Персидского залива. Иракская госбезопасность Мухабарат ужесточила контроль над иранцами, проживавшими в стране, все больше их выдворялось за границу. Имам Хомейни протестовал и уже решил было покинуть Ирак, но ему не дали сделать это.

1973 год ознаменовался неожиданным нефтяным бойкотом арабских стран против США и Голландии, главных союзников Израиля, что вызвало крупнейший кризис на Западе, позволило национализировать нефтяную промышленность во многих странах, укрепило позиции ОПЕК (Организации стран экспортеров нефти) и дало ей возможность диктовать цены на нефть в мировом масштабе. Это пошло на пользу СССР, нефтяной торговлей закрывавшего бреши, которые возникли в результате бездарного ведения народного хозяйства, и Ирану, поспешившему прийти на помощь США и Израилю, в которых уже начались драки у бензоколонок.

Во время 4-й арабо-израильской войны аятолла Хомейни призвал мусульманские народы оказывать моральную и материальную помощь палестинским бойцам, сдавать кровь, поставлять лекарства, оружие, продовольствие.

«Исламская нация, – писал он, – не познает радости и покоя, пока не вырвет с корнем гниющую язву (Израиль), и Иран не увидит дня свободы, пока позорная династия (Пехлеви) остается у власти».

Он и сам жертвовал большие деньги боевым организациям Аль-Фатх и Хамаз, действовавшим в Палестине и Ливане, из своего фонда, доходившего до 25 миллионов долларов.

Не отпуская руки от пульса страны, он откликался на все события, происходившие в Иране. Так, когда шах, подавив внешнее сопротивление в стране, укрепил свою автократию и решил установить однопартийную систему, формируя Растахиз или Партию возрождения иранской нации, в которую предложил вступить всем, а несогласным покинуть страну, аятолла Хомейни своим декретом запретил мусульманам-шиитам участие в шахском предприятии, поскольку оно служит злу, жестокости и угнетению. О себе он сказал:

«Здесь, в своей изоляции, я испытываю муки из-за страшных условий, в которых живет иранский народ. Как хорошо было бы, если бы я мог быть с ним в эти тревожные времена и сотрудничать в борьбе за спасение ислама и Ирана».

Под пеплом тлел огонь. Многие улемы в самой стране поддержали запрет. Дите оказалось мертворожденным, и через несколько лет партия, имевшая придворный характер, была распущена. День восстания 15 хордада отмечался регулярно и кончался избиениями и арестами. Круг оппозиционеров становился все шире. Имам с надеждой отмечал:

«Оппозиция в университетах, повсюду в стране, как это признано шахом, оппозиция высшего духовенства, студентов и различных слоев нашего населения – все это является знамением нашей свободы и избавления от ига колониализма».

Любопытна эта борьба между всемогущим шахом и мудрым изгнанником, имя которого, однако было в Иране у всех на устах. В феврале 1975 года шах отменил официальный календарь страны, берущий свое начало с хиджры, и ввел новый, согласовав его с началом правления Ахеменидов. И по нему пошел 2535 шахиншахский год. Имам Хомейни счел это покушением на ислам и запретил пользоваться календарем, который был непривычен для народа, обрекшего его на ту же судьбу, что и партию Растахиз.

А между тем над головой имама сгущались тучи.

Шах все-таки настоял на том, чтобы граница с Ираком была отодвинута до средней линии русла реки Шатталь-Араб, обещая прекратить поддержку мятежных курдов. В дни работы конференции ОПЕК на высшем уровне в Алжире при посредничестве алжирского президента Хуари Бумедьена такое соглашение было подписано шахом и новым персонажем на мировой политической арене иракским вице-президентом Саддамом Хусейном.

Возможно, были какие-то устные договоренности, но, во всяком случае, дом имама в Неджефе был плотно окружен агентами Мухабарат, что, однако, не могло заставить его прекратить чтение проповедей и лекций, встречи с революционными деятелями, приезжавшими из Ирана, куда они отвозили его послания. В 1976 году его посетил аятолла Мотаххари, с которым уже обсуждались проблемы более эффективных методов борьбы, чем пропаганда революционных идей. Речь шла о создании организации и сотрудничестве с другими оппозиционными силами. Ядро такой организации уже существовало, возглавляемое аятоллой Хаменеи и погибшими впоследствии Бехешти, Мотаххари и Бахонаром и получившее название Общество революционного духовенства. Оно положило начало другим органам будущей революции, а потом и Исламской республиканской партии.

Иранский посол в Багдаде сообщал в Тегеран: «Аятолла не сидит сложа руки в Ираке. Он активно работает против нашего правительства. Прошу инструкций для внесения ясности в нашу задачу». Шах ответил коротко и злобно: «Я уже несколько раз говорил – заткните ему глотку!».

На американских выборах 1976 года шах оказывал финансовую помощь республиканцам, но в Белый дом пришел демократ Джимми Картер, победивший благодаря обещаниям защищать права людей и сократить экспорт оружия. Демократы руководствовались желанием справиться с экономической депрессией внутри страны, развеять антиамериканские настроения за границей и выторговать у СССР уступки в осуществлении контроля над ядерным оружием. Уже в марте 1977 года «Амнести интернэшнл» в Гааге осудила бесчеловечное обращение с заключенными в Иране, и шах поспешил выслужиться перед Демократической партией, сместив премьер-министра Ховейду и объявив об «открытой политической атмосфере». Но визит Картера с супругой в Тегеран выявил, что бояться шаху немилости американцев нечего, поскольку демократы тоже считали шаха своим цепным псом в зоне Персидского залива и не собирались устанавливать лимит на поставки американского оружия.

* * *

Однако, как это часто бывает в политике, события развивались согласно русской поговорке – увяз коготок, всей птичке пропасть. Объявленная либерализация режима вызвала необыкновенное оживление в общественной жизни, возрождение старых партий и групп, появление множества партий левого, центристского и правого толка. Интеллигенция развернула борьбу за расширение конституционных прав и свобод, требовала ограничения единоличной власти шаха. И, естественно, в новых условиях самую широкую опору на массы имело духовенство.

Коммунистическая партия Туде давно уже раскололась. Часть ее занималась внутрипартийными дрязгами за границей, ограничиваясь копированием позиций Москвы, которая, несмотря на антиколониальные, антиимпериалистические и тираноборческие призывы, поддерживала отношения с шахом ради экономических выгод. Другая часть ее руководителей пошла на службу к шаху. Однако и сейчас признается в Иране, что коммунистическая революционная практика и марксистская критика западной цивилизации и капитализма не оказалась бесполезной для оппозиционно настроенного духовенства.

Воспрял Национальный фронт, образованный еще Мосаддыком, которому теперь были ближе идеи аятоллы Хомейни. Освободительное движение было сильно в университетских кругах и эмигрантской среде. Выдвинулся ряд просветителей, лекции которых перекликались с идеями аятоллы Хомейни и объективно способствовали движению Ирана по революционному пути.

Хомейни внимательно следил за международной и внутрипартийной обстановкой и в августе 1977 года заговорил о представившейся возможности, «которая должна быть тотчас использована академическими и культурными обществами, патриотами и студентами как дома, так и за границей, а также исламскими ассоциациями, в деле осуществления насущных задач».

Но раз запущенная сионистами машина шахской охранки САВАК продолжала раскручиваться, и 23 октября 1977 года имаму Хомейни был нанесен жесточайший удар. Отравили его старшего сына Мустафу, видного ученого, аятоллу, друга и правую руку имама, что было если не «затыканием глотки», то серьезной душевной травмой для отца и большой потерей для его неджефского «штаба». Однако Хомейни воспринял беду стоически. 1 ноября, выступая в мечети шейха Ансари, он увидел в смерти сына «скрытое благословение Божие», что было вполне в духе жертвенности шиитов.

И действительно, во многих городах Ирана смерть уважаемого и самоотверженного ученого была отмечена траурными церемониями и демонстрациями, в которых участвовали все слои общества. В силу «политической открытости», когда шах был вынужден отменить страшные пытки в тюрьмах и разрешить своему новому премьер-министру Джамшиду Амузегару слегка критиковать старые порядки, охранка не посмела отменять траурные церемонии на третий, седьмой и сороковой день гибели Мустафы, а имя его многострадального отца произносилось с великой надеждой.

Это и еще один поступок шахской охранки стали тем запальным шнуром, который вызвал взрыв. 7 января 1978 года в газете «Эттелаат» под псевдонимом Ахмед Мотлак была опубликована статья под заглавием «Красный и черный империализм в Иране». Море клеветы было вылито на имама Хомейни. Достаточно привести один абзац:

«Начало шахско-народной революции 6 бахмана 2521 года по имперскому календарю (26 февраля 1963 года) объединило красный и черный империализм в Иране, у каждого из которых был, по-видимому, свой план действий в нашей стране, и это тесное сотрудничество проявилось в бунтах 15 и 16 хордада 2522 года (5 и 6 июня 1963) в Тегеране… Рухолла Хомейни был весьма подходящим агентом для осуществления этого плана, и красно-черная реакция сочла его достойным возглавить оппозицию революции в Иране».

Неизвестно, кто подсунул министру информации Хамаюну статью с грязными намеками, что имам сотрудничает с колониальными державами.

Неизвестно, кто додумался сделать единое целое из коммунистов-атеистов и верующих шиитов, но видна та же сионистская рука, которая сотворила «красно-коричневых» в современной России.

Реакция была мгновенной. Прошло чуть больше недели с тех пор, как президент Картер в Мраморном дворце в присутствии иорданского короля Хусейна произнес тост: «Иран – остров стабильности в одном из самых беспокойных регионов мира. Ваше Величество, и все благодаря вам, вашему руководству и уважению, восхищению и всенародной любви к вам. Нет такого лидера в мире, к которому я испытывал такую благодарность и дружеские чувства, как к шаху», и вот уже народ высыпал на улицы, спешит к домам духовенства. Из скромности мой знакомый аятолла Хусейн Нури не рассказал, что тогда в Куме он произнес зажигательную речь, перечислив в ней гонения на Хомейни, его достоинства, революционные события, начиная с восстания 15 хордада, и предрек окончательную победу движения имама. Статья в газете была упомянута, как очевидная нелепость и оскорбление народных чувств.

Колонна демонстрантов с криками «Да здравствует Хомейни!» и «Смерть династии Пехлеви!» двинулась в центр, и на площади Шухада ее обстреляли. Студенты и жители все прибывали, и к вечеру демонстрация захлебнулась в крови под шквальным пулеметным огнем. Больницы переполнились, а ночью агенты охранки добивали раненых и убирали трупы с улиц, увозя их в неизвестном направлении, что обострило горе и желание мстить у верующих родственников, трепетно относящихся к похоронным ритуалам.

Что бы там ни писали правительственные газеты о «святотатственном союзе красных и черных реакционеров», взрывы гнева охватили всю страну. Громили винные магазины, полицейские участки, но на подступах к государственным учреждениям демонстрантов (а кое-где и восставших) встречали воинские части, обрушивавшиеся на них всей своей огневой мощью.

Шах старался делать вид, что ничего серьезного не происходит и отправился с ответным визитом в Америку, а шахиня Фарах – по приглашению супруги Садата в Египет. Однако мировые информационные агентства своими сообщениями из Ирана не давали оснований для благодушия. Шахскому режиму оставалось жить всего один год.

Поминки по всё новым жертвам на третий, седьмой, сороковой день выливались всякий раз в волнения и расстрелы, и этот процесс становился непрерывным. Прокламации имама и магнитофонные кассеты с записями его речей размножались и распространялись его сторонниками по всей стране, твердо определяя курс на свержение монархии и установление исламского правления. Кстати, от обвинения в сотрудничестве с красными Хомейни отмахивался короткими упоминаниями о тирании Сталина и его наследников, а из собственного опыта общения с людьми из СССР он мог припомнить лишь встречу с советскими солдатами во время паломничества в Мешхед автобусом в свои молодые годы, когда в оккупированном Хорасане они просили у проезжих дать им закурить. Для контраста он ссылался при этом на злополучную сталинскую корову.

«Они были довольны, если кто-нибудь угощал их сигаретой, и уходили, посвистывая! Коммунизм – это средство обмана людей, и ничего больше. Разве станут неверующие, не признающие невидимого, заботиться о людях и поправлять их дела? Нет, это обман».

Так он связывал неосуществимость коммунистических идей с атеизмом. А что касается сигареты, то стрельнуть ее в прежние времена у нас не считалось попрошайничеством.

* * *

Однако может создаться впечатление, что духовенство было целиком настроено революционно и признавало авторитет аятоллы Хомейни. Некоторым претил его радикализм, который не соответствовал старой пословице: «Богу – богово, а кесарю – кесарево». Они стояли за старые методы преподавания, старались ограничить круг знаний, даваемых богословскими центрами, лишь тем, что освящено средневековой традицией.

Сравнительно недавно ученик имама шейх Казем Рашид рассказал мне, как аятолла Табатабаи при поддержке Хомейни добивался у сдержанного великого аятоллы Боруджерди в свое время введения расширенного курса философии в семинариях и как тот обдумывал это 24 часа, прежде чем дал разрешение, несмотря на сопротивление обскурантов.

В письме к младшему сыну Ахмеду имам четко, как всегда определил свои отношения с этим кругом, который доставит ему еще много хлопот:

«Раны, наносимые намеренно и ненамеренно иностранными агентами (подразумеваются те, которых у нас принято называть «агентами влияния» – Д.Ж.) в среде духовенства, были и остаются во много раз более глубокими, чем те, что наносятся нашими противниками. На заре исламской борьбы, если кто-нибудь говорил:

«Шах – изменник», то тотчас следовало в ответ: «Шах – шиит». Группа отсталых формалистов считала все запрещенным религиозным законом, и никто не мог им перечить. Душевная боль твоего старого отца из-за этой косной группы несравнима с той, которая вызывалась давлением и преследованиями со стороны других… Изучение иностранного языка, занятия философией и теорией познания считались греховными и политеистическими. В медресе Фейзие мой бедный сын, покойный Мустафа, попил воды из чашки, так они потом тщательно помыли эту чашку. И сделали это, потому что я преподавал философию!!!» (Выделено мною – Д.Ж.)

С 1961 по 1964 год Хомейни подвергался не только гонениям шаха, но и бесконечным лицемерным придиркам некоторых коллег по богословскому центру в Куме. После смерти аятоллы Боруджерди места его в качестве духовного лидера шиитской общины стал добиваться аятолла Шариатмадари. В Куме он имел немало сторонников, которые считали, что Хомейни еще слишком молод (в 60 лет) для такого положения, что у него мало богословских сочинений (?), что свои лекции он читает слишком живо, включая в них острые политические вопросы, вопреки общепринятым схоластическим методам.

Шариатмадари даже арестовывался во время событий 1963 года, но вскоре его освободили, поскольку выяснилось, что он стоит за неучастие в политике и поддерживает начинания шаха. Но по авторитету у верующих, молодых преподавателей, студентов он не шел ни в какое сравнение с Хомейни, который предлагал активную тактику и решительную стратегию в борьбе с коррупцией и иностранным засильем.

Шах подыскивал на место лидера более авторитетную личность. Он обратился к аятолле Хакиму, который руководил религиозными центрами Ирака и пользовался большим влиянием у шиитов Ирана, Сирии, Ливана, Индии и Пакистана, но иранское духовенство настаивало на том, чтобы резиденцией великого аятоллы всех шиитов был Кум. Хаким сделать это отказался, хотя фактически стал главой шиитского мусульманского мира, то есть стал преемником Боруджерди. Но это не значило, что в его руках сосредоточена высшая религиозная власть, поскольку, напомним, никакой жесткой властной пирамиды не существовало, и чем больше пытаешься вникнуть в систему влияний различных духовных лидеров, тем более убеждаешься в своеобразном демократизме шиитской системы, поддерживаемом свободой высказывания мнений, которая всеми принималась, как должное, если не выходила за рамки основ мусульманской религии.

Эти рамки не могли быть нарушены и самим шахом, который излагал свою идеологию в многочисленных интервью и книгах «Мое служение родине», «Белая революция», «К великой цивилизации». В них он пытался доказать исконную приверженность иранского народа монархии, убедить, что его политика – это «революция шаха и народа», что в аграрной реформе, в акционировании предприятий он видит установление социальной справедливости.

Но история насмешлива. Вот шах клянется быть верным «священным принципам ислама», но тут же обвиняет мусульманских лидеров в корыстных, демагогических и реакционных целях, явно неистовствуя из-за того, что не может создать прочный служебно-религиозный каркас и подчинить себе всю богословскую элиту, а, следовательно, их многомиллионную паству. И он начинает действовать в собственной стране как мародер, опираясь на компрадорскую буржуазию, тайную полицию и армию, руководимую американо-израильскими советниками.

Изгнав Хомейни и превратив его в глазах народа в мученика и героя, шах лишь подстегнул антимонархические настроения, задел национальную гордость и, по сути, стал могильщиком монархии.

Все обращалось против него. Вроде бы он боролся за прогресс и просвещение, опираясь на изречение из Корана об обязанности каждого правоверного приобретать знания, но с этим никто и не спорил. Вопрос был в том – какие знания? Развращающие или укрепляющие народную нравственность? Воспринимать многовековую исламскую культуру поведения в быту и обществе или следовать «вестернизации» ее со всеми вытекающими и знакомыми уже нам последствиями?

Он призывал духовенство не заниматься политикой, которая – всегда игра, а «политики – игроки даже в лучшие времена», что казалось явным лицемерием «шаха – тени Бога на земле» и противоречило основам ислама, круто замешанном именно на политике.

И именно это обстоятельство побудило Хомейни и его сторонников обратиться к традиции, к духу и букве Корана, но действовать вполне современными методами. Они исходили из того, что покорность воле Божией не отрицает духовной свободы, единственно реальной свободы в мире, где властители говорят одно, а делают совсем другое.

Да, западная цивилизация с ее техническими достижениями вызвала у некоторых пренебрежение к собственным культурным и религиозным традициям, но гораздо меньшее, чем в христианском мире, где религия задвинута на третий план, не выполняет своей роли и лишена всякой власти.

В Иране «вестернизация» развратила верха и отчасти молодежь, но устои живы в народной глубинке, на которую и надо опираться. Марксисты тоже не найдут там опоры, поскольку они атеисты, да и мировоззрение их, возникшее на Западе, мало чем отличается от буржуазного практицизма, который сулит народу угнетение, а правителям благоденствие в любом случае.

Что же касается науки и современных технических достижений, то разве не известен хадис, где Мухаммед говорит: «Я – град знания, а Али – врата его». Великие державы силою обстоятельств ушли вперед в производстве компьютеров, но прибавилось ли там нравственности и морали? А технический прогресс – дело наживное. При должном исламском руководстве коллегам Хомейни виделся «третий путь» развития, не предусмотренный ни столпами капитализма и неоколониализма, ни светочами коммунизма, который, по словам аятоллы Телегани, «не изменяет психологии человека», остающейся «частнособственнической».

Лишь ислам способен воспитать богобоязненного человека в духе свободы, равенства и гуманизма. Заимствование научных и технических достижений Запада и Востока – не грех, но в «третьем пути» не будет места запрещенному Кораном ростовщичеству. Деньги даются банками под процент, независимо от того, как пойдут дела на производстве или в торговле. Исламские банки должны не пускать производство с молотка, чтобы выбить свой процент, а заботиться о нем, в зависимости от состояния дел у производителей имея свой доход или убытки.

Так говорили хомейнисты…

* * *

И снова возник вопрос о власти. Репрессии в связи с шахскими реформами включали и запрет на публикацию журналов и сборников Кумским богословским центром, а также закрытие Центра исламской пропаганды в Тегеране. Однако это привело к еще большей активности богословов, чье слово звучало в обращениях к верующим с проигрываемых в мечетях магнитофонных пленок и в политизированных пятничных проповедях мулл. Люди особенно внимательно прислушивались к голосу, доставляемому нелегально из Неджефа, что вызывало особенную ярость шаха. За найденные листовки с текстами люди жестоко наказывались, но подмять под себя мечети монарх при всей своей очень развитой системе безопасности никак не мог.

Мы помним, что до шестидесяти лет Хомейни не проявлял себя как политик, сосредоточившись на мусульманской мистической теории познания и юриспруденции. Именно последняя послужила ему отправной точкой для борьбы с монархией. Его лекции о понимании характера власти и правления в шиитском государстве, прочитанные в Неджефе и собранные в книгу в 1971 году, впоследствии определили цели исламской революции.

Он ни на шаг не отступал от положений Корана, говоря, что жизнь человека, душа, имущество всецело принадлежат Богу, который есть воплощение абсолютной власти, абсолютного совершенства, абсолютного знания. В природе человека заложено стремление к власти, совершенству, знанию, и чем больше он познает и совершенствуется, тем ближе он к недосягаемому абсолюту. Кстати, у мусульманских богословов есть интересное сравнение соотношения познанного и непознанного – это капля в океане.

Современное общество он делил на обездоленных и процветающих. Шаха, его окружение, американских и прочих империалистов он относил к дьявольскому отродью. Благоденствие обездоленных может быть достигнуто лишь беспощадной борьбой с сатанинскими силами.

Это общие положения. Конкретно же стоял вопрос о верховной власти в исламском государстве в отсутствие Махди, «сокрытого имама». Хомейни обычно цитировал хадис о том, как на вопрос пророку Мухаммеду, кто придет после него, тот ответил: «Человек, который в мое отсутствие будет передавать мое учение, предписания и традиции народу». Шиитские богословы утверждали, что пророк хотел видеть своим преемником имама Али. О наследственных правах «безгрешных имамов» мы уже говорили…

И вот главное в учении Хомейни. Должно ли высшее шиитское духовенство в ожидании «сокрытого имама» заниматься лишь богословием и вести себя пассивно в современных условиях? Он предлагает вспомнить, как каждый из безгрешных имамов до самой своей мученической смерти за веру боролся против тиранов и несправедливого правления. Не пора ли выдающимся богословам современности последовать их примеру и заняться преобразованием исламского общества?

Используя сложную систему доказательств своих предшественников, ссылавшихся на Коран и сказания, Хомейни пока еще предположил, что до пришествия Махди идеальным государственным устройством была бы исламская республика, а не монархия. Теоретически он представлял себе ее так: власть осуществляют коллективно три группы. Это Наблюдательный совет, состоящий из наиболее авторитетных факихов (богословов-юристов), контролирующий все и вся изданием фетв и предписаний, составленных в строгом соответствии с мусульманским правом. Это совещательный орган (меджлис), который на Западе часто отождествляется с парламентом, поскольку депутаты его избираются народом и принимают законы. Это исполнительная власть в лице коллегии министров.

Такая схема, впервые предложенная в исламском мире Хомейни, в течение революционного процесса развивалась, уточнялась, конкретизировалась. Но главное в ней осталось неизменным – это представление верховной власти высшему богословскому авторитету, законоведу, знатоку Корана и всех почитаемых книг, уважаемому всеми верующими так, что мнения его воспринимаются беспрекословно.

Что же касается взаимоотношений всего общества, то, по Хомейни они должны были строиться на основе мусульманской этики, уважения личности и праведно нажитой собственности. Это помогло бы создать экономику удовлетворения скромных и разумных потребностей человека и в городе, и в деревне, уничтожить пропасть между доходами немногих богатых и большинства бедных.

Больше всего Хомейни был озабочен вопросами нравственности, в которой он видел панацею от присущей человеку в тяжелые времена злобности, доходящей до преступного отношения друг к другу. Радость общения с Богом, многократная ежедневная молитва, неуклонное исполнение заповедей Пророка, по его мнению, должно исправить каждого человека, а через него и все общество.

Но он не был утопистом, чтобы забывать о предписаниях шариата, по которому строго наказывались воровство, супружеская неверность, несоблюдение поста, употребление алкоголя, наркотиков… Недаром в медресе Неджефа он прочел пятнадцать лекций по шариату, подробно останавливаясь на всех правилах и подробностях поведения мусульман в повседневной жизни.

В своих неджефских лекциях Хомейни осуждал предшествующее поколение духовенства, допустившего принятие конституции в начале века, за то, что она была списана с западных и несовместима с духом ислама, для которого неприемлем принцип разделения мирской и духовной власти. Позже он скажет в одном из интервью:

«Мы ничего не хотим от Запада и его анархии… Мы не боимся западной науки и техники. Мы боимся ваших идей и образа жизни. Мы не хотим, чтобы вы вмешивались в нашу экономику, политику и наши обычаи».

В другой раз он говорил, что мусульманские духовные ценности не должны быть объектом купли-продажи и что «западная идеология парализует оригинальное мышление мусульман».

Оригинальность учения Хомейни проявлялась во многом. В частности, в подходе к толкованию принципа шестого безгрешного имама Джафара Садека, который оправдывал приспособление шиитов к несправедливому правлению из чувства самосохранения. Задавшись целью свергнуть тиранический режим, Хомейни звал к открытой борьбе, но из тактических соображений допускал проникновение некоторых молодых мулл и студентов в аппарат власти. Допускал и террористические действия. Но во всех случаях, если борец погибал, то его объявляли «шахидом» (мучеником за веру).

Идея жертвенности сыграла потом большую роль в революции. Студентов на своих лекциях он призывал идти в низы города и деревни, готовить революцию и в случае массовых выступлений быть в первых рядах, несмотря на смертельную угрозу.

Показал он себя и превосходным организатором. В Неджефе и Куме были созданы весьма мощные группы из молодых мулл, преподавателей, талибов, которых он подбирал сам, воспитывал и давал тайные поручения. Они охраняли своего имама, служили гонцами в самые разные страны, откуда поступали большие средства в Фонд Хомейни.

Своим лидером его считали уже шииты не только Ирана, но и Ливана, Пакистана, Кувейта, Саудовской Аравии, Бахрейна. Через Фонд финансировалась борьба палестинцев против израильских оккупантов, отряды Хезболла и другие военные формирования, а также подготовка будущих бойцов революции за границей. Особенно активно помогали ему сыновья Мустафа и Ахмед, его секретари и казначеи, сами уже получившие солидное образование и высокие духовные звания.

Идеи Хомейни привлекали на его сторону не только, как выражаются в Иране, «людей базара», но и университетских интеллектуалов, настроенных оппозиционно к шахскому режиму. Было бы несправедливым не вспомнить других шиитских теоретиков, таких как Али Шариати, Мехди Базаргана, аятолл Мотаххари, Бехешти, Талегани и еще многих, которые были генераторами реформаторских и революционных идей, страдали за свои убеждения. Однако развитию этой темы препятствует недостаток места в этой книге, а не их сложные взаимоотношения с Хомейни.

* * *

До лета 1978 года аятолла Хомейни выпустил великое множество воззваний, из которых черпались лозунги народных выступлений. Их можно сгруппировать так:

1. Шах – агент США и Израиля, источник всех зол, он стоит на краю пропасти и должен быть отстранен от власти вместе со всей династией Пехлеви. На нем кровь жертв, и всякий, кто не стремится к мести за них, совершает предательство в отношении ислама.

2. Конфликтов между собой не должно быть, только сплочение и взаимопонимание народа, как и самопожертвование во имя ислама и Корана, вырвет с корнем колониализм. Молчание и смирение, пацифизм и любые призывы, уводящие народ в сторону от всеобщего восстания, должны быть осуждены, ибо сейчас они – от дьявола.

3. Никакого отделения религии от политики, любая политическая сила без духовенства не стоит и гроша, а потому антиисламские элементы должны быть изгнаны из революционно настроенной среды. Даже во имя свержения шаха нельзя сотрудничать с марксистами, которые, согласно с их понятиями, непременно нанесут удар в спину.

Шах метался в заколдованном круге, его агентам не было ходу в тысячи мечетей, где ковалась революция. В месяце рамазан, совпавшем с июлем 1978 года, после молитвенных собраний народ выходил на улицы, выкрикивая: «Смерть шаху!» и подвергался расстрелу. Новые жертвы разжигали фанатизм, который пугал шаха, шедшего на либеральные уступки, лишь плодившие множество партий, групп, ассоциаций. Но число их сторонников было мало, они тонули в общем движении.

Назначенный новым премьер-министром масон Джафар Шариф-Имами ратовал за «правительство национального примирения», прикидывался отчаянным правоверным, ездил в Кум к аятолле Шариатмадари, которого прочили за отстраненность от политики на место номинального главы шиитского духовенства, но было уже поздно. Требования имама Хомейни становились все жестче. Всю парламентскую деятельность и партийную возню он считал бесполезной до восстания народа, социальных изменений и культурной революции, основанной на мусульманской этике. В своей изоляции он не мог напрямую общаться с народом в Иране, но средства массовой информации всего мира не могли пройти мимо выдающихся событий и его высказываний – эфир был полон сообщений о них, технический прогресс стал на службу тому, кого и Вашингтон, и Москва обвиняли в «мракобесии».

Любопытно, что немалая часть населения Ирана, обработанная телевизионной и иной пропагандой, воспринявшая «вестернизацию», привыкшая уже к развязности, эгоистичности, неправедной наживе, посещению расплодившихся злачных мест, под влиянием наэлектризованной обстановки, общественного мнения, задумывалась над смыслом своего существования, проникалась благочестием и общими настроениями, менялась на глазах.

Современные адепты психотронной войны терпели поражение. Отработанные до мелочей приемы доведения общества до морального распада и чувства рабской обреченности, сработали в России, где народ позволял помыкать собой нагло, открыто, поскольку привык жить в условиях казарменного атеизма за семьдесят лет двойного мышления. В Иране религиозные чувства и традиции не успели выветрится в народной толще. И кроме того, все-таки остается загадкой мгновенность вспышек общенародного единомыслия и действий в шарнирах мировой истории, что вселяет надежду на предотвращение бессмысленной гибели России, несмотря на великолепно оснащенное технически подстрекание к центробежности. Исламская революция и фигура Хомейни еще ждут пытливых исследователей, хотя человечество и не склонно учиться на собственных ошибках…

* * *

7 сентября 1978 года в связи с окончанием мусульманского поста, духовенство организовало гигантскую демонстрацию, в которой принимали участие женщины в чадрах. Люди скандировали лозунги: «Независимость, свобода, исламское правление!», «Аллах велик, Хомейни – наш вождь!». Сидевшие в грузовиках военные не вмешивались, им бросали цветы. Было объявлено, что на следующий день назначается манифестация на тегеранской площади Жале, впоследствии переименованной в Площадь шахидов (мучеников).

С утра в пятницу, позже названную «кровавой», по радио объявили о введении военного положения в Тегеране и других городах. Несмотря на это, на улицы столицы вышло более миллиона человек. Военным было приказано открыть огонь. До сих пор не могут подсчитать, сколько тысяч человек погибло в тот день. «Мы вам цветы, а вы нам – пули!» – кричали люди. Но армия, вымуштрованная американскими и израильскими советниками, была безжалостна.

С этого дня демонстрации и расстрелы не прекращались. Сторонники Хомейни вооружались и их крепко сколоченные группы давали отпор. Но и все население не соблюдало комендантского часа. Мне рассказывали, что по ночам плоские крыши домов заполнялись жителями, хором выкрикивавшими: «Аллах акбар!», «Долой шаха!», «Слава Хомейни!». Автоматные очереди слышны были во всех закоулках, но стоило военным проехать дальше, и ночной крик возобновлялся.

Имам Хомейни обратился к народу с призывом начать забастовки. Откликнулись все, даже служащие Центрального и частных банков, потребовавшие повышения жалования. Это задержало выплату зарплаты рабочим промышленных предприятий, и те тотчас прекратили работу, потребовали увольнения особенно ненавистных мастеров, улучшения жилищных условий. Бастовали медики и железнодорожники, служащие министерства финансов, торговли, юстиции… Все встало.

А тем временем министры иностранных дел Ирана и Ирака договорились о высылке имама Хомейни из Ирака. Дом его в Неджефе по распоряжению вице-президента Саддама Хусейна был окружен военными. Руководители САВАК связались с шефом иракской безопасности Садуном Шакиром, который ультимативно потребовал от Хомейни отказаться от политической деятельности или уехать и получил категоричный ответ:

«Для меня политика и религия неразрывны, и я никогда не сделаю шага назад и не откажусь от своих политических взглядов».

По воспоминаниям, имам был удивительно спокоен и немногословен. В свои семьдесят шесть лет он подавал своему окружению пример стойкости и присутствия духа, хотя все знали, что сердце его начало сдавать. На всякий случай, до этого велись переговоры о переезде в Ливан или Сирию через Кувейт, откуда частным образом было получено приглашение. Охранники Ирака и Ирана угрожали преследованиями родственникам и друзьям имама.

4 октября он распорядился выехать к кувейтской границе. В ночь перед этим никто в семье не спал, все волновались: жена, его дочь, Хусейн (сын погибшего старшего сына Мустафы), невестки. Имам Хомейни успокаивал всех, говорил о своем религиозном долге и лег спать в свой обычный час.

В трех машинах на рассвете после молитвы отправились имам, его сын Ахмед и несколько друзей. Следом ехали люди в штатском из иракской службы безопасности. Кувейтские пограничники, несмотря на полученную заранее визу, целый час вели по телефону переговоры с начальством. Во въезде в Кувейт было отказано из-за нежелания портить отношения с шахом. Иракские агенты держали имама со спутниками у границы с двух часов дня от одиннадцати вечера. Имам очень устал и требовал разрешения выехать в Багдад.

Наконец разрешили ехать. По воспоминаниям Ахмеда Хомейни, они доехали до Басры и заночевали в гостинице. Ночью перебирали страны, куда можно было бы выехать. Ахмед предложил Францию, где, остановившись на короткое время, можно было бы наладить связь со всеми и принять решение, что делать дальше. Имам согласился, хотя из европейских городов только в Гамбурге была шиитская мечеть. Решение, как потом оказалось, было мудрым.

Имам плохо чувствовал себя, но утром твердо отказался от настояний иракских офицеров вернуться в Неджеф, и его доставили самолетом в Багдад. На другое утро он вылетел из Багдада.

В пятницу 6 октября 1978 года самолет приземлился в парижском аэропорту Орли.

Французский президент Жискар д'Эстен отдал приказ выслать имама, если тот не даст обещания не заниматься политикой.

Хомейни заявил:

– Мы думали, что здесь будет по-иному, чем в Ираке. Куда бы я ни поехал, я буду говорить то, что хочу, я буду перелетать из аэропорта в аэропорт, из города в город, чтобы говорить миру, что все правительства угнетателей объединились, чтобы не дать угнетенным услышать правду. Но, несмотря на все их усилия, я сделаю так, чтобы голос храброго иранского народа услышали все на земном шаре, я расскажу миру, что происходит в Иране.

Он еще тонко заметил, что считал Францию демократической страной, а дипломаты шаха посоветовали президенту остерегаться иранцев и сами попросили предоставить им охрану.

С этого времени аятолла Хомейни стал средоточием внимания всех средств массовой информации. К нему стекались эмигранты. В первой же речи перед ними он сказал, что шаха предадут и его армия, и двор, стоит проклятым Богом американцам лишить его защиты. Но и им следует поберечься…

По сравнению с Ираком, связь с Ираном осуществлялась легко – стоило снять телефонную трубку… Через два дня богатый иранец Асгари предоставил имаму свое имение в городке Нофльле-Шато, находящемся в 25 километрах от Парижа. Туда ринулись за ним репортеры и его сторонники. Четыре месяца он давал интервью и произносил речи, излагая свои взгляды на исламское правление, руководя своими сторонниками в Иране. Даже при беглом взгляде на опубликованные в этот период материалы, совершенно невозможно представить себе, что в этих тысячах страниц запечатлена деятельность одного очень пожилого человека за четверть года.

В Иране шах то назначал военное правительство во главе с генералом Азхари и требовал убивать как можно больше бунтовщиков, то наведывался в американское и английское посольства за бесполезными советами, но многомиллионные демонстрации, приуроченные к религиозным праздникам, продолжались. Шах произносил речи, признавая свои ошибки, и даже делал вид, что громит коррупционеров. Но ему, обладателю двух миллиардов долларов, лежавших в швейцарских банках, многочисленных роскошных поместий в Старом и Новом свете, никто не верил.

Последним «верным человеком Америки» был один из лидеров Национального фронта Шапур Бахтияр, представленный шаху в качестве нового премьер-министра, согласно договоренности лидеров четырех индустриальных государств в Гваделупе. Заместитель главнокомандующего войск НАТО в Европе генерал Хайзер прибыл в Иран с секретным планом отстранить шаха, подготовить военный переворот, а потом вернуть шаха в страну, как это уже было в 1953 году. Но обстановка была не та. Хомейни настаивал на продолжении революционных боев.

В Нофль-ле-Шато прибывали студенты-иранцы из США, Европы и Азии, многие приезжали из Ирана.

В имении имаму Хомейни было отведено два небольших дома. В меньшем жил он сам с семьей, а в доме напротив встречался с иранцами, проводил молитвенные собрания, и там же располагались его помощники. Для приезжих был арендован третий дом, где порой в каждой комнате спало до тридцати гостей. Имам был столь щепетилен в отношении религиозных фондов, что запрещал брать из них деньги, предназначенные на благотворительные цели, и общежитие оплачивалось по принципу: плати, если в состоянии помочь.

Получалась обратная связь – имама информировали о событиях, а он давал указания духовенству и делал ставку на молодежь, к которой обращался чаще всего, призывая идти в глубинку и поднимать народ. Молодые офицеры и солдаты все больше прислушивались к голосу имама и присоединялись к восставшим.

Бахтияр не скупился на обещания заставить шаха уехать, возродить демократию, распустить САВАК, соблюдать исламские предписания, вернуть привилегии духовенству, свободу прессе, освободить политических заключенных и арестовать продажных политиков и коррупционеров, что и было частично сделано. Взамен он требовал доверия.

А иначе, грозил он, в Иране победит коммунизм, русские захватят страну и разделят ее. Если припомнить афганские события, начавшиеся в то время, основания для внушения подозрительности были.

Но имам Хомейни объявил правительство Бахтияра незаконным.

* * *

Всенародное движение не было монолитным. Множество группировок объединяла ненависть к тирании шаха, но каждая преследовала свои цели, недооценивала влияние духовенства и рассчитывала воспользоваться завоеваниями революции по-своему. Из тюрем выходили непримиримые коммунисты из партии Туде, вливались в революционное движение, пробивались в его руководство, создавали все новые ячейки. Левые, Организация партизан-федаев и Организация моджахедов, опираясь на заслуги в вооруженной борьбе против шахского режима, напоминая о жестокой расправе САВАК с ними, привлекали многих молодых людей, но имам, повидавшись с их представителями, которые клялись в верности исламу, и, задав несколько вопросов, счел их веру в Бога неглубокой и орнаментальной, прикрывающей неприязнь к духовенству.

Группы либеральных интеллигентов рады были бы возглавить общество, но стихийные выступления, подогреваемые воззваниями имама, диктовали свои условия, и они тоже становились попутчиками, занимавшими видное место в движении. Но Хомейни мерил своими, религиозными, мерками их зыбкую преданность. Позже он испытает бешеное сопротивление своим действиям и назовет попутчиков, а потом врагов, «лицемерами», кличкой, данной нестойким новообращенным мусульманам пророком Мухаммедом.

В декабре 1978 года имам Хомейни создал Революционный совет, а 16 января 1979 года шах бежал из страны через два дня после заседания Монархического совета, заручившись поддержкой кабинета Бахтияра.

13 января 1979 года при громадном стечении народа у Тегеранского университета было зачитано послание имама Хомейни:

«В силу шариатского права и на основании вотума доверия, данного мне большинством иранского народа, в целях осуществления исламских целей временно назначается Совет исламской революции, состоящей из компетентных, преданных и заслуживающих доверия мусульманских деятелей…».

В стране установилось двоевластие. Улицы Тегерана заполнили ликующие толпы. Люди пели и танцевали. Они требовали скорейшего возвращения Хомейни, но продолжало действовать военное положение, и Бахтияр с генералом Хайзером и другими американскими советниками все не хотели сдаваться, военные делали вооруженные вылазки из казарм, все аэропорты были закрыты. Ходили слухи, что самолет Хомейни собираются взорвать.

Ожидавшийся прилет был отложен на шесть дней.

Наиболее уважаемые религиозные авторитеты сели в бест в мечети Тегеранского университета, т. е. отказывались выходить оттуда до возвращения имама. В Тегеран стекались люди со всей страны, в них стреляли, их давили танками, но остановить поток людей было невозможно.

Наконец, 1 февраля Хомейни ступил на родную землю. Его встречало, по разным сведениям, от 4 до 6 миллионов человек. Имам произнес благодарственную речь и тотчас отправился на кладбище Бехешт-е Захра, где хоронили мучеников революции.

Там он провозгласил назначение нового правительства.

Бахтияр не верил своим ушам, но через два дня стало известно имя другого премьера, религиозного человека, инженера Базаргана, которого, несмотря на его принадлежность к либеральному Движению за свободу, рекомендовал Революционный совет.

Бахтияр с Хайзером лихорадочно готовили военный переворот, но встречать имама пришли и многие военные. Потом на сторону народа стали переходить целые соединения. 9 февраля в Тегеране началось смятение. Дивизия шахской гвардии напала на персонал военно-воздушной базы, ставшей на сторону революции. Народ бросился поддерживать его. Бои шли всю ночь, люди получали оружие из арсенала базы.

На другой день радио по приказу генералов объявило, что с 16 часов никому не разрешается выходить на улицу. Имам Хомейни заявил, что это противоречит шариату.

«Дорогие братья и сестры, не пускайте страх в свои сердца, ибо по воле Всевышнего истина победит…»

Сейчас даже трудно представить себе, что происходило. Известно, что Бастилию взяли малой кровью. Февральская революция в России была почти бескровной, а во время октябрьского большевистского переворота погибло всего шесть человек. В Тегеране же казармы различных родов войск атаковали многотысячные толпы, скудно вооруженные, при пока еще незначительной поддержке откликнувшихся на призыв Хомейни военных. Танки и орудия били прямой наводкой, громоздя буквально горы трупов, но люди шли и шли под огонь, облепляли танки.

Захваченные радио и телевидение 11 февраля 1979 года объявили об окончательной победе Исламской революции и установлении Исламского правления.

* * *

«Кровь победит меч» – таков был девиз Хомейни, считавшего жертвенность высшей стадией духовного совершенства. Теперь, воспользовавшись революционным подъемом, он поставил перед собой задачу создать здоровое общество на основе уважения каждым его членом исламских традиций и соблюдения заповедей пророка Мухаммеда и непорочных имамов. Но для этого необходимо было построение исламского государства, идеологию и структуру которого он разрабатывал в течение всего своего длительного изгнания.

Разумеется, Хомейни был идеалистом в общепринятом значении этого слова, то есть никогда не изменял своим идеалам, в благочестии своем верил в Божественное Провидение и загробное воздаяние, постоянно совершенствуясь и сводя до минимума свои мирские грехи. Но это был тот редкий случаи, когда идеалист оказался прозорливым политиком, очень наблюдательным, трудолюбивым практиком. Временное правительство Базаргана, включавшее специалистов, подчинялось Совету Исламской революции, состоявшему из революционного духовенства, и оба были под контролем Хомейни.

Наряду с ними был создан Комитет Исламской революции, пытавшийся взять под свое начало вооружившихся во время восстания людей и отвечать за порядок, безопасность. Но не все шло гладко…

Обстановка была сложная, поскольку к прежним политическим организациям прибавились новые, и далеко не все поддерживали идеи исламского правления. В условиях провозглашенной демократии все они требовали себе места под солнцем и даже создавали собственные вооруженные отряды. В противовес духовенство собирало свою массовую партию, во главе которой стали такие соратники Хомейни, как Бехешти, Ардебили, Хаменеи, Хашеми-Рафсанджани и Бахонар[2], Партию Исламской Республики (ПИР)…

В стране, где при численности шахской армии в 400 тысяч человек в руках народа оказалось 300 тысяч единиц огнестрельного оружия, какого бы то ни было спокойствия ожидать было трудно. Местные революционные комитеты и трибуналы ставили к стенке лиц, сотрудничавших с шахским режимом, в которые попадали не только саваковцы и армейцы, принимавшие участие в расстрелах демонстраций, но и чиновники, промышленники, интеллигенты. Революционный террор осуществлялся не централизованно, по указанию руководства, как это было в России, когда кучка новоявленных правителей, принадлежавших к иудейскому племени, используя низменные и классовые инстинкты, натравливала коренное население друг на друга, уничтожало людей, традиции, религию.

Хомейни был встревожен и призвал население сдавать оружие, но местные комитеты заносило, и было далеко еще до воплощения исламского образа правления, когда, по его словам, «вся нация – начальники и подчиненные, сотрудники учреждений и торговцы, религиозные деятели и студенты, работодатели и рабочие все будут братьями и равноправными. Совершенно очевидно, что между ними будет господствовать братство, не будет существовать конфликтов по поводу постов, рангов, богатства и т. п.; имущество всех и каждого будет чистосердечно предоставлено в распоряжение всех и каждого».

А пока он сделал, по-видимому, единственный правильный ход в условиях революционного кипения и стремления групп всех оттенков политического спектра, особенно леворадикальных боевых дружин, оттеснить духовенство от руководства революционным процессом. Удержать власть можно было лишь создав военно-политическую организацию, в которую бы вошли вооруженные отряды разрозненных революционных комитетов и отдельные боевики, плененные харизматической личностью имама.

И такая дисциплинированная организация была создана 24 февраля 1979 года под названием Корпуса стражей исламской революции (КСИР). Она была призвана в противовес армии, тоже признавшей авторитет духовенства, но еще не удостоенной полного его доверия, «стойко и бдительно защищать исламскую революцию от происков ее врагов».

Как и во время всякой революции, страну лихорадило. В провинциях восставали национальные меньшинства. Террористические группы совершали покушения на многих видных религиозных деятелей, пополняя список мучеников. Американские агенты вербовали людей среди недовольных новым режимом и даже близких к либеральному Временному правительству. Советские – подстегивали боевые коммунистические группы.

Экономика страны разваливалась на глазах. Как только было объявлено о конфискации собственности шаха и членов его семьи и передачи ее в Фонд обездоленных, крупные предприниматели бросились вывозить капиталы из страны. Рабочие захватывали предприятия, но не могли наладить функционирование их без опыта и денег. Нефти добывалось меньше, да и цены на нее падали стараниями Саудовской Аравии и США. Иранские авуары, хранившиеся в американских банках, были арестованы. Импорт промышленных и продовольственных товаров, достигший при шахе колоссальных размеров, резко сократился. Экономическая блокада, инфляция, безработица… Недовольных хватало.

Нельзя сказать, что богослов и правовед Хомейни был силен в конкретной экономике, поскольку руководствовался лишь общими понятиями о справедливости. В Ираке вместе с шиитским идеологом ас-Садром они разработали такие принципы: сохранение доходов на уровне потребностей, борьба против излишеств и сосредоточения богатств в руках немногих, регулирование цен, запрещение ростовщичества, введение бесплатного образования и медицинского обслуживания. Экономический советник имама Бани Садр написал книгу «Тоухидная экономика» (тоухид – единство, божественная гармония), в которой обосновывалось органическое сочетание частной и общественной собственности. Распределение по труду, а не по капиталу, намечалось впоследствии заменить принципом: «от каждого по способностям, каждому по благочестию», что вполне отвечало взглядам моралиста Хомейни, который вначале вводил своими указами бесплатные коммунальные услуги, передачу конфискованного обездоленным, бесплатный проезд, не считаясь с правительством, но это вызвало такой наплыв населения в Тегеран, что создались великие трудности, и решение экономических вопросов приняло более умеренный и расчетливый характер.

В частности, Хомейни объявил «созидательный джихад». По его призыву тысячи специалистов и революционных отрядов хлынули в отсталые районы страны, строились дороги, медицинские центры, электростанции, улучшались условия жизни, а заодно создавались исламские советы, призванные оживить жизнь в провинции и сделать ее сносной.

* * *

1 марта имам Хомейни вернулся в ликующий Кум, где 16 лет назад положил начало революционному движению. Он плохо себя чувствовал, но дело его уже находилось в крепких и верных руках. Оставалось закрепить революционные завоевания. 30 марта был проведен народный плебисцит и 98 % пришедших на избирательные участки высказались за провозглашение Исламской Республики Иран (ИРИ), и 1 апреля, день подведения итогов голосования, отмечается празднично и поныне.

В Куме имам Хомейни едва ли не каждый день встречался и говорил с тысячами своих сторонников в семинарии Фейзие.

А говорить было о чем. Если трибуналы приговорили к смертной казни бывшего премьера Ховейду, главу САВАК генерала Насири и многих других, то группа левых террористов «Форкан» уничтожала сподвижников Хомейни, среди которых были революционные генералы, аятоллы Мотаххари, Табатабаи, Эраги. Горели элеваторы, взрывались нефтепроводы. А тем временем конфискованные земли шаха и других крупных землевладельцев распределялись среди крестьян…

* * *

В стране было три силы: либеральные и демократические партии, на которые опиралось Временное правительство, технократы и политичная элита; левые и радикалы коммунистического и даже исламского толка, тоже яростные борцы с шахским режимом; хомейнисты, духовенство, опиравшееся на широчайшие массы верующих.

Реальная власть все больше переходила к последним, недовольным кабинетом Базаргана, который, в свою очередь, пытался контролировать деятельность великих аятолл, реанимировать армию, собрать в единый кулак светскую интеллигенцию и студентов.

Переговоры членов Временного правительства и Исламского революционного совета продолжались порой до десяти часов и ни к чему не приводили. Сторонники Хомейни имели своих эмиссаров во всех органах власти и проводили свою политику, опираясь на отряды стражей исламской революции и Хезболла (партии Аллаха). А левые, партизаны-федаи и моджахеды, даже решили бойкотировать референдум об исламской республике.

Все решил призыв Хомейни. За ним пошли и студенты. 12 августа 1979 года раскол среди них стал очевиден. В Тегеранском университете начались столкновения различных группировок, были сотни раненых. Хомейни оправдывал своих сторонников.

– Я приеду в Тегеран, – грозился он, – и буду действовать в революционном духе.

А дальше произошло то, что имам Хомейни назвал «второй исламской революцией». 3 ноября он опубликовал воззвание к студентам и учащимся и призвал их к «мощной атаке против интересов Америки и Израиля». На другой день группа молодежи, назвавшая себя «студентами-мусульманами – последователями курса имама», захватила штурмом посольство США и взяла в заложники его сотрудников. Одновременно ЦК Партии Исламской Республики сделал запрос правительству, на каком основании премьер Базарган ведет в Алжире необъявленные переговоры с советником Белого дома по вопросам безопасности Бжезинским? Правительство Базаргана пало.

Бумаги, обнаруженные в посольстве, потом были постепенно опубликованы под заглавием «Документы американского шпионского гнезда в Иране» и составили 50 томов. Сразу же стали известны имена американских агентов и методы шпионажа не только в Иране, но и других странах. Имам выступил с речью, смысл которой сводился к фразе: «Все наши трудности – из-за Америки».

Москва объявила все эти действия «антиамериканской истерией», что было более чем странно, поскольку Исламская революция обернулась для ее соперников в «холодной войне» потерей громадного плацдарма у протяженной южной границы СССР. Кого-то устраивал союзник Израиля и американский жандарм в районе Персидского залива. Кого-то не вдохновлял пример успешной освободительной борьбы. Любопытно, что именно в это время пал зависимый от США никарагуанский режим, усилилось сопротивление народов Палестины и Ливана, воспряли исламские движения во всех арабских странах и Турции, а проамериканские советники Кремля спровоцировали его на приказ о кровавом перевороте в Афганистане и безнадежную войну с еще не покорявшимся никому гордым народом, надеясь обложить Иран с востока.

В самом Иране проявилось удивительное единодушие левых и правых контрреволюционеров, руководствовавшихся указаниями из советского и американских посольств. Координировались и действия США и СССР по лихорадочному вооружению Саддама Хусейна, пришедшего к власти в Ираке. Аятолла Хомейни придерживался твердого принципа: «Не Запад и не Восток».

А ненавидеть Америку было за что. Не говоря уже о 22 миллиардах долларов заблокированных авуаров, из которых все-таки черпались средства на борьбу с революцией, американцы пригласили шаха, скитавшегося из страны в страну, к себе подлечиться и отказывались выдать преступника, виновного в смерти десятков тысяч иранцев.

* * *

Еще летом 1979 года после выборов в Совет экспертов был разработан новый проект конституции ИРИ, которой, по мысли Хомейни, предстояло закрепить принцип «велает-е факих» (управление богослова-правоведа). У либералов был свой проект. Не поддерживала Хомейни и часть духовенства во главе с великим аятоллой Шариатмадари, который в его отсутствие считался главным религиозным авторитетом в Иране и, не без основания, боялся еще большего роста влияния имама на революционные события.

Однако, победил проект конституции, отразивший взгляды Хомейни на исламское правление. Он был принят на референдуме и утвержден конституционным собранием 24 абана 1358 года, что соответствует 15 ноября 1979 года. Через десять лет по указу духовного лидера страны некоторые статьи ее были пересмотрены, ибо того требовал накопленный государственный опыт.

Эту конституцию, в корне отличающуюся от основных законов старых демократий, которые списывают тупо, приспосабливая их под то или иное правящее лицо и в интересах групп, дорвавшихся до власти и денег, было бы интересно изучить и сопроводить должными комментариями, что за недостатком места в кратком очерке сделать невозможно.

Воздав должное 60 тысячам павших шахидов (мучеников за веру) и сотням тысяч раненых, создатели Конституции подчеркивали, что нация самоорганизуется, дабы достичь конечной цели (придти к Богу), а на этом пути – создать образцовое исламское общество, пример для исламских и народных движений за границей.

Отчетливо прослеживается в конституции желание утвердить религиозный контроль над всеми сторонами политической и общественной жизни страны и забота о морали и развитии способностей каждого мусульманина. Над всеми ставится признанный духовный вождь нации, который в силу своих личных качеств и учености способен оценить действия президента, премьера, министров, законодательного собрания, опираясь на указания священных книг («Дела вершатся улемами, точно выполняющими повеления Бога о дозволенном и недозволенном», – сказано в священном хадисе).

Экономика объявлена не целью (поскольку концентрация и увеличение личного богатства, согласно мировому опыту, приводят лишь к деградации личности и разложению общества), а средством достижения конечной цели. Главное в исламском правлении – вера в единого Бога, в установленные им законы шариата, в Страшный суд, в божественные откровения и справедливость, в преемственность имамов, в изначальное благородство и ценность каждого человека, в отрицание угнетения и гегемонии.

Другое дело – как этого достичь. Известно, что рыба гниет с головы. Государственным служащим запрещается всякая деловая деятельность, включая адвокатскую, за исключением преподавательской. Скажете, что вы об этом уже слышали и знаете, как ловко попираются законы при коррумпированных тоталитарных и демократических режимах, но ни в одной из конституций я не читал ничего подобного статье 142 Конституции ИРИ:

«Собственность лидера страны, Президента, заместителей Президента, министров, а также их жен и детей проверяется главой судебной власти до и после окончания службы указанных лиц на предмет предотвращения ее незаконного приращения».

При этом судебная власть полностью независима и возглавляется одним из высших религиозных авторитетов, который руководствуется не только буквой закона, но и моралью исламских источников.

Прибыв в марте в Кум, аятолла Хомейни заявил:

«Мы не хотим, чтобы наша судебная система была системой Запада и чтобы наши законы были законами Запада, так как у нас есть свои, божественные, исламские законы».

Довольных среди грешников, естественно, было мало, но честные люди одобряли нововведения, и последствия, даже когда суровые революционные законы были смягчены, стали очевидными. «Международная прогрессивная общественность» протестовала против «дикого средневековья», руководствуясь, как всегда двойной моралью, делая вид, что не замечает, как от убийств гибнет в тысячи раз больше людей, чем от казней.

Кстати, безупречная сингапурская демократия еще раньше приняла законы, наказывающие непременным расстрелом владение оружием без разрешения и торговлю наркотиками. И это никого не удивляет, как и спокойствие американцев по поводу того, что во многих штатах введена строгая цензура на показ секса и сцен насилия по телевидению, осуществляемая и на ретрансляционных станциях, чего не скажешь о нашей телевизионной помойке, куда сливаются нечистоты со всего мира.

Всякому, посетившему Иран в последнее время, заметна незлобивость его жителей по отношению друг к другу, отсутствие угодливости перед вышестоящими по положению, если не считать традиционного уважения старших по возрасту, что нельзя было бы полностью отнести к требованию конституции считать «всеобщей обязанностью призыв к добру, проповедь одобряемого и запрещение неодобряемого» без уточнений, защищающих честь и достоинство каждого. В армии, например, запрещается любое использование чего-либо казенного в личных целях, даже труда солдата при переезде офицера с квартиры на квартиру…

Иностранцам ни баз, ни концессий, ни любых фирм, ни службы, ни собственности по конституции в Иране не видать. Такого не было даже при нашем убогом социализме. Зато честно нажитая собственность охраняется законом. Но государство не упускает из рук крупной промышленности, банков, страхования, электроэнергии, связи, бесплатного среднего образования… И не отказывается от планирования. От пятилеток!

Что же касается честности, то законы, оберегающие мораль граждан весьма строги, и особенно, если это касается нечестной наживы, поскольку она – мать всех пороков. Самые большие деньги наживаются присвоением чужой собственности, взятками, растратами и на слабостях человеческих, на разврате и азартных играх. Кстати, аятолла выразил свое мнение об азартных играх в фетве, запрещающей их мусульманам, включая шахматы, но потом для последних сделал исключение, как для развивающих у молодых людей быстроту разума.

К числу неодобряемых исламом издревле родов деятельности относится ростовщичество. Впрочем, и христианство подвергало его запрету, отдав на откуп иудеям, которые за тысячелетия на ростовщичестве, работорговле и содержании притонов скопили неимоверные богатства, употребляемые ныне еврейскими националистами для скупки по-дешевке всего, что плохо лежит, приобретения средств массовой информации, подкупа влиятельных лиц и укрепления вдруг резко обозначившейся своей власти.

Но как же функционируют банки, если нельзя отдавать деньги в рост, если это запрещается исламскими установлениями, столь ревностно поддерживавшимися имамом Хомейни? Банк обычно безжалостен. Он даст деньги под проценты и, по истечении срока, заберет себе твое имущество и предприятие. У нас он переправляет деньги за границу, уменьшая денежное обращение, разоряя производство, лишая людей законного заработка. В Иране банки дают беспроцентные ссуды и ставят себя в рискованную зависимость от прибыльности производства, направляют, подправляют, подпитывают его, дабы не нести убытки, а получать оговоренный доход.

Ислам по своей сущности интернационален, он не признает исключительности ни крови, ни расы. Поэтому Хомейни был так суров к увлечению шаха арийством, к национализму вообще и никогда не выделял персов среди многочисленных арабов, азербайджанцев, туркменов, курдов. Конституция считает официальным языком персидский, но и любой другой язык не ущемляется ни в школах, ни на телевидении, нигде, хотя административное деление страны по национальному признаку не строится. Снисходительность к другим религиям проявляется в статье конституции, предусматривающей отдельные выборы зороастрийцев, иудеев, ассирийцев, халдеев и христиан-армян, по одному депутату в парламент, состоящий из 270 человек, что даже превышает их процентную численность в стране. Кстати, все попытки обвинить Хомейни в антисемитизме осыпались, как шелуха, поскольку гнев его распространялся лишь на сионистов и жуликов, поспешивших после победы революции из Ирана вон, поскольку мошенники оказались не в чести, к какой бы национальности они не принадлежали. Тем более, что у него была добрая толика арабской, то бишь семитской, крови.

* * *

После отставки Временного правительства Революционный совет на основе принятой конституции создал новое правительство, в котором прочно утвердились религиозные деятели, ученики Хомейни. Но волнения в стране продолжались. Кроме левых и либералов, действовали и недовольные создаваемой Хомейни властной иерархией некоторые шиитские авторитеты, считавшие это нарушением традиций. Их «Партия мусульманского народа» тоже провоцировала беспорядки и создавала свои боевые группы. В каше заговоров, интриг, мгновенно возникавших и распадавшихся союзов, террора пути ее пересекались с путями коммунистических и монархических групп, и она была распущена…

Сердце имама Хомейни не выдержало постоянного напряжения, и в феврале 1980 года его свалил инфаркт. После 39 дней лечения в Тегеранской кардиологической клинике он поселился в столичном округе Дарбанд. Весной он переехал с семьей в небольшой дом в пригороде столицы Джамаран, где жил до самой своей кончины.

А страна готовилась к выборам президента. Хомейни еще до инфаркта верил, что им не должен быть представитель духовенства. Среди кандидатов началась война компроматов, чему способствовали документы, захваченные в американском посольстве. Среди всех имам выделил Абольхасана Бани Садра, сорокасемилетнего сына аятоллы Садра, с 60-х годов принимавшего участие в оппозиционном движении. Его арестовывали, потом он эмигрировал, закончил Сорбонну. Это в его парижской квартире провел свои первые дни во Франции имам, с которым Бани Садр и вернулся в Иран.

Однако в предвыборных заявлениях Бани Садра не подчеркивалась особая роль шиитского духовенства, и оно с трудом скрывало свое раздражение по поводу его победы, тем более что кандидат Партии Исламской республики, которой руководил аятолла Бехешти, получил всего полмиллиона голосов из 14 миллионов.

Бани Садра вызвали в клинику, где лежал Хомейни, и он поцеловал руку имама, который пожелал ему успехов, не зная еще, что тот задумал втайне свести на нет достижения исламской революции. Клерикалы отыгрались на парламентских выборах и среди депутатов меджлиса более половины носили чалмы. Началась борьба между группировками Бехешти и Бани Садра, которого на первых порах поддерживал сам Хомейни.

Шли свары из-за министерских портфелей. Но аскетичный имам напоминал обеим сторонам о сирых и голодных:

«Ведь именно они дали вам революцию и позволили занять ваши посты. Так можете ли вы спорить из-за постов?».

Но такова уж природа людей, дорвавшихся до власти – каждый, даже мулла, хотел иметь красивый дом, красивую машину, красивую жену.

«Перестаньте тратить так много! – сердился имам. – Вспомните, как вы ограничивали себя прежде!»

После захвата студентами заложников в американском посольстве, Запад, в свою очередь, подверг экономической и политической осаде весь Иран. Создавался опасный прецедент, чреватый войной. Имам Хомейни уже говорил о необходимости создания двадцатимиллионной армии…

* * *

22 апреля шесть американских самолетов С-130 приземлились на своей бывшей военной базе в Табасе, в пустыне на востоке Ирана. Перед летчиками поставили задачу: после прибытия самолетов-заправщиков и 8 вертолетов взять курс на Тегеран, где десантники должны были с помощью американской агентуры сбросить бомбы на жилище имама Хомейни в Джамаране и другие важные объекты и в возникшей панике под шумок напасть на американское посольство и вызволить заложников.

Но случилось то, что теперь иначе, чем чудом не называют. Разразилась песчаная буря. Часть вертолетов вернулась на авианосец «Нимитц», а другие спешно приземлились. Один из них столкнулся с уже севшим самолетом, и оба взорвались, восемь человек погибли, остальные бежали, бросив несколько самолетов, вертолетов и иное снаряжение.

В августе в Египте скончался шах. Отпало требование выдать его в обмен на заложников, и их отпустили после того, как в Алжире на переговорах США обязались не вмешиваться во внутренние дела Ирана и разблокировать иранские авуары. Кстати, деньги американцы так и не отдали.

Была и еще одна попытка офицерского заговора, финансируемого американцами, но приближалось еще большее испытание. Саддам Хусейн в августе же с большой помпой совершил хадж в Мекку, где встретился со многими видными людьми и выяснил, что честолюбивым планам сделать Ирак мощнейшей державой за счет захвата нефтяных богатств Ирана препятствовать не будут. Еще летом 1978 года он заявил: «Один из двух баррелей нефти, добываемой в мире, должен поступать из Ирака».

22 сентября иракские танковые колонны, перейдя границу, устремились вглубь провинций Хузестан, Илам, Курдистан, Керманшах. МИГи и «Миражи» обстреливали и бомбили иранские аэродромы, включая столичный аэропорт Мехрабад. Захваченный крупный город Хорремшехр тотчас был переименован в Аль-Мухаммару, как он назывался тысячу лет назад, во времена халифов, что говорило об амбициях Саддама.

Расчет был такой: во-первых, мощнейшая иракская армия, снабженная современным оружием и Западом и Востоком, быстро разгромит иранскую армию, которая после революции находилась в процессе восстановления, и, во-вторых, Саддаму казалось, что нефтеносный Хузестан, населенный арабами, восстанет против персов и образует государство Арабистан под патронатом Ирака.

Ни того, ни другого не случилось. Восстания арабов в Иране не произошло, граждане всех национальностей оказались верными родине. Что же касается блиц-крига, то даже элемент внезапности не сработал.

Имам Хомейни немедленно выступил с обращением к народу. «Мы должны быть благодарны Аллаху за войну, которая объединяет нас», – сказал он, казалось бы, странную фразу и призвал иранцев не щадить жизни во имя спасения ислама. Но он знал, что говорил, превосходно знал историю революций, после которых непременные войны гражданские были страшнее войн против внешнего врага. А развязывание гражданской войны было в планах, обнаруженных в американском посольстве.

На пути иракцев встала армия и Корпус стражей исламской революции, вскоре к ним присоединились добровольцы. Миллионы молодых людей записывались в ополчение (басидж). Воодушевление было таково, что, слабовооруженные, они шли толпами на пулеметы и танки регулярной иракской армии, гибли тысячами, но вражеское наступление было остановлено. Восемь лет после этого продолжалась война, которую можно назвать позиционной, поскольку крупных подвижек войск не было, а освобождение Хорремшехра было с ликованием воспринято населением всей страны.

Слишком велик был иранский кусок для малого иракского рта.

* * *

Война войной, а борьба за власть продолжалась. По-прежнему Партия Исламской Республики (ПИР) во главе с религиозными деятелями Бехешти, Рафсанджани, Хаменеи и другими внимательно наблюдали за деятельностью президента Бани Садра, назначенного, к тому же, главнокомандующим вооруженными силами.

Премьер-министр Раджаи, действуя совместно с руководством ПИР, назначал в министерства своих людей. Бывший министр иностранных дел Готбзаде, который, кстати, добыл в Париже за 200 тысяч долларов тайный план возвратить с помощью Ирака на трон шаха, когда он был еще жив, резко критиковал духовенство, отражая взгляды Бани Садра. Его арестовали. Сторонники Бани Садра устраивали манифестации, требуя ограничить деятельность духовенства мечетями. Ответные манифестации проводились «против заговора, имевшего целью подрыв позиций духовенства и ислама». Доходило до рукопашных схваток на улицах.

Имам Хомейни увидел в действиях Бани Садра, все более удалявшегося от него, отклонение от начальных целей революции, совершенной во имя исламского правления. За Бани Садра выступали многие торговцы, студенты, интеллигенты. В витринах магазинов появились его портреты. Часть духовенства была недовольна религиозной пирамидой, которая строилась взамен прежней системы независимых авторитетов, и обвиняла Хомейни в претензии стать «мусульманским папой».

Дошло до того, что 5 марта 1981 года на митинге в Тегеранском университете, где присутствовали и либералы, и левые, а также члены ПИР и Хезболла, Бани Садр фактически призвал к физической расправе со своими противниками. В столкновении тут же было ранено 45 человек. Манифестации и схватки обеих сторон продолжались. Бани Садр, побывав на фронте и заручившись поддержкой некоторых высших офицеров, начал готовить переворот. Но заговор был сорван.

Бехешти и Хашеми-Рафсанджани предоставили имаму доказательства вины президента и потребовали снятия его с поста главнокомандующего. Но имам не хотел «выставлять противнику напоказ наши разногласия». Председатель верховного суда аятолла Бехешти заявил:

«Если вы его не уничтожите, то тогда я сам и мои друзья уничтожим его и всех соучастников».

И все же имам освободил Бани Садра от обязанностей верховного главнокомандующего, а парламент, обвинив его в недостаточной приверженности к «линии имама» и даже в симпатиях к США, лишил президентства. Бывший личный пилот шаха и лидер боевой организации «Моджахедин-е халк» (народные борцы) Раджави увез его в женском платье на летное поле аэродрома Мехрабад и доставил на самолете в Париж. Это напоминало бегство Керенского из Гатчины.

С этого дня начались массовые демонстрации сторонников Бани Садра, разгон их, аресты моджахедов. А те объявили террор. Был серьезно ранен аятолла Хаменеи. 28 июня в здании штаб-квартиры Партии Исламской Революции во время большого собрания раздался взрыв. Под обломками здания остались аятолла Бехешти, четыре министра, двадцать семь депутатов парламента – всего 72 человека.

Идеализм Хомейни разбивался о людское жестокосердие. Его идеи подхватывались людьми очень решительными, но для воплощения их в жизнь требовалось время, потому что сопротивление оказывали люди тоже очень решительные.

Новым президентом был избран Раджаи, а премьер-министром впервые назначено духовное лицо – Бахонар. Вместе с председателем парламента Хашеми-Рафсанджани они составили триумвират, начавший устранение моджахедов, некогда самоотверженно боровшихся против шахского режима. Было арестовано 7 тысяч, а полтысячи казнено. Эти исламисты с марксистской экономической программой (бывает и такое) оказались серьезной силой. 30 августа в канцелярии главы правительства прогремел новый взрыв. Погибли новый президент и премьер-министр.

Все-таки это была гражданская война со своими вандеями, лагерями боевых отрядов моджахедов и федаев, партизанскими действиями и индивидуальным террором. Не говоря уже о потерях армии и стражей революции, было убито более двух тысяч высших политических и религиозных деятелей. Из семи улемов, посланных Хомейни управлять различными районами страны, погибли и тяжело ранены шесть. Но революционное правительство при поддержке большинства народа успешно теснило иностранную агентуру…

* * *

Через месяц после гибели Раджаи президентом был избран аятолла Хаменеи. Набирал силу великий аятолла Монтазери, возглавлявший штаб исламской культурной революции и находившийся возле имама с семнадцати лет. Всенародно избранный Совет экспертов прочил его в преемники имама.

Война с Ираком протекала вяло, но послужила возрождению вооруженных сил. В армии и Корпусе стражей было уже по полумиллиону человек, и пополнялись они из трехмиллионного ополчения, но до «20-миллионной исламской армии», задуманной Хомейни, было еще далеко. Однако и этого оказалось достаточно, чтобы теснить армию Саддама Хусейна, который на деньги арабских шейхов, закупал оружие и в западных странах, и в СССР. И все в один голос, в том числе и Кувейт, уговаривали иранское руководство заключить перемирие, на что согласиться было невозможно, так как оставались оккупированными несколько тысяч квадратных километров, и потом их пришлось бы выпрашивать. В результате мировой пропагандистской шумихи у несведущих людей уже создавалось впечатление, что Иран напал на Ирак, а не наоборот.

Более того, когда обстановка стала меняться в пользу Ирана, в Персидском заливе появились французский, британский и советский флоты. Началась «танкерная война» – Ирану не давали вывозить нефть. Досматривались и арестовывались коммерческие суда, доставлявшие необходимые товары. В прибрежных водах поджигались иранские нефтяные скважины. Иракцы подвергли химической бомбардировке город Халабче, где от удушья скончалось до пяти тысяч человек.

Дошло до того, что 3 июля 1988 года в чистом небе над заливом двумя ракетами с американского военного корабля «Винсент» был сбит аэробус (рейс N655) с 297 пассажирами, среди которых были женщины и дети. Их гибель была подана, как чистая случайность, и можно лишь представить себе, какой шум поднялся бы, если бы был сбит израильский или американский самолет. Достаточно вспомнить взрыв самолета над Англией, когда подозрения пали на Ливию, в результате чего столицу суверенного государств бомбили и были жертвы в семье Каддафи.

С самого начала имам Хомейни объявил войну с Ираком священной, направленной против США и международного сионизма. Он призывал к жертвенности, и народ внял его зову. Войну эту можно назвать отечественной. И, естественно, сионисты рассматривали ее цинично, радуясь междоусобице мусульман, стремясь попользоваться ею. Израильский министр обороны Рабин сказал: «Победа Ирака или Ирана в войне в Заливе станет угрозой для безопасности Израиля. Выгодно, чтобы эта война продолжалась как можно дольше». То же, примерно, говорил Трумэн, когда мы воевали с Германией.

В 1986 году у Хомейни был второй инфаркт, сорок дней он провел в клинике, где, превозмогая боль, живо интересовался делами на фронте и в тылу, в котором после подавления левой и правой оппозиции разгоралась нешуточная борьба за лидерство в случае кончины имама.

Через год Совет безопасности ООН принял резолюцию 598, в которой был учтены некоторые требования Ирана. Имам принял решение создать комиссию из сведущих людей, чтобы изучить новые условия перемирия. Свое мнение он высказал еще через год в «Послании принятия», где дал исчерпывающий анализ своего видения политики противостояния супердержавам и осуществления идеалов и целей революции. Вот отрывок:

«Что же касается принятия резолюции, которая, в сущности, является делом горьким и бесполезным для всех и особенно для меня, то еще несколько дней назад я считал, что надо придерживаться оборонительной тактики и позиции, которых мы придерживались в течение всей войны. Я полагал, что это будет полезным и выгодным для Порядка, для Страны и Революции, но события, которые мне сейчас не нравятся и станут ясными, по Божьей воле, в свое время и которые рассмотрели все высокопоставленные политические и военные специалисты, чьей верности я доверяю, привели меня к решению согласиться с резолюцией и примирением. В настоящее время я считаю это целесообразным для Революции и Системы, хотя и не вдохновляющим всех нас, но мы должны пожертвовать своей честью и постоянством ради пользы для ислама и мусульман. Я бы не согласился, принимая во внимание, что мученическая смерть принесла бы мне больше радости, но что поделаешь? Все должны подчиняться воле всемогущего Бога, что непременно выполнялось и будет выполняться храбрым народом Ирана…».

Однако примирительная нота была воспринята Саддамом, как слабость. Было предпринято новое наступление на юге. Моджахеды, «лицемеры», как их называл имам, при поддержке иракской армии, проникли в Иран со стороны западной границы, но, пройдя город Исламабад, были истреблены в результате операции «Мерсад». Коварство Саддама и проникновенное слово имама снова всколыхнули народ, враг был отброшен.

Наконец 20 августа 1988 года между Ираном и Ираком было заключено перемирие, на границе появились наблюдатели ООН. Судя по воспоминаниям, большинством народа это было воспринято с унынием, поскольку готовность иранцев-шиитов жертвовать собой ради общего дела поразительна.

* * *

Уже мелькнуло в послании имама Хомейни слово «целесообразно». Несмотря на войну, кровавые политические разборки, блокаду, экономическая жизнь не замирала. Строились дороги, плотины, увеличивалась добыча нефти. Новое послание Хомейни о политике и планах реконструкции страны из 9 пунктов предусматривало и создание Совета по определению государственной целесообразности, призванного примирить соперничающие стороны в самом хомейнистком движении и обратить их усилия на процветание государства, на борьбу с разрастанием раковой опухоли сионизма, на полную независимость от великих держав.

Покончив с притонами, развратом, пьянством, власти столкнулись с проблемой наркотиков, особенно острой на Востоке (а теперь и в нашей стране). Еще во время войны на афганской и пакистанской границе были сосредоточены войска для борьбы с контрабандистами, да и в самой стране проблема была решена самым радикальным образом. Укрепление семьи, нравственных устоев, чистая от химикалий пища не замедлили сказаться на здоровье нации.

За двадцать лет, прошедших после революции, численность населения увеличилась почти вдвое. При этом две трети его моложе двадцати пяти. Среди молодых людей царит настоящий культ знаний, удовлетворяемый в великом множестве новых университетов и других учебных заведений, которые готовят специалистов для работы в самых различных областях – от ядерных исследований до ветеринарного дела, не говоря уже о богословии, правоведении и философии, основы основ идеологии исламского государства.

Однако в связи с распространенным знанием английского языка, представление о русской культуре они получают искаженное. Энциклопедии, справочники, учебные пособия, находящиеся под контролем международного сионизма, называют лишь имена русскоязычных деятелей, оставляя за бортом громадный слой русских писателей и деятелей подлинно национальной культуры. Впрочем, то же под влиянием средств массовой информации происходит в нашей стране, где население, убывает, в отличие от иранского, каждый год более чем на миллион, а влачащие нищенское существование основные массы, при полном отсутствии какой-либо положительной идеологии и харизматических вождей, при соглашательстве православной иерархии, все больше охватываются чувством отчаяния, имея перед глазами весьма небольшой выбор «идеалов» – неправедную наживу, политическую беспринципность и преступность. Иранские студенты, обучающиеся в наших университетах, под пристальным вниманием просионистских элементов тоже подвергаются усиленной промывке мозгов…

* * *

Третий инфаркт имам Хомейни перенес в 1988 году. Когда человеку восемьдесят шесть лет, он, естественно, думает о близости мгновения соединения с Богом. Мистические настроения, завладевшие им, давали силы для молитв и благочестивых размышлений, но жизнь грубо вторгалась, нарушая их и тяжко раня сердце.

Нелегко ему далось решение о перемирии. «Словно выпил яду», – сказал имам. Ранило известие, пришедшее из Мекки, где во время хаджа фанатичные ваххабиты с оружием в руках вдруг напали на пилигримов из Ирана и других мусульманских стран, которые, по призыву Хомейни, совершали марш, провозглашая единение в борьбе против США, СССР и Израиля, рассадников мирового безбожья. На улицах Мекки погибло 400 пилигримов, 5000 было ранено. Осквернение святого места при потворстве саудовских правителей, тесно связанных с Америкой, вызвало праведный гнев имама.

Его стараниями затихли раздоры между суннитами и шиитами. Создавался единый фронт мусульман, основанный на общности культурно-исторических ценностей и религиозных догм. Однако идеологический натиск Запада под видом поощрения этического вольнодумства продолжался. У всех на слуху была в свое время история с романом Салмана Рушди «Сатанинские стихи». Помнится, какой резонанс вызвал у нас демонстративный показ фильма о Христе, искажающий Евангелие. Но всякий, познакомившийся с некоторыми страницами «Сатанинских стихов», счел бы фильм скучной фантазией, потому что иносказания о жизни пророка Мухаммеда и его семьи отражают все мерзости, порожденные современной «сексуальной революцией» и воображением развратника-извращенца. Исламские общины всех стран протестовали против появления книги в печатном виде, но правительства англоязычных стран взяли публикацию ее под свое покровительство, видя в ней превосходное оружие против крепнувшей мусульманской морали.

Пылкое религиозное чувство и нравственная чистота Хомейни были оскорблены. Он издал декрет, в котором отлучал Рушди от ислама и призвал верующих наказать его смертью, что вызвало бурю в западных средствах информации. Однако впоследствии международная организация Исламская конференция, разобравшись в деле, подтвердила отлучение без указания на казнь Рушди и его издателей. Любопытно, что единодушие мусульман, независимо от их места жительства и убеждений, настолько охладило притворное негодование западных деятелей, что они стали нащупывать пути сближения с Ираном.

Бежавший в Париж Бани Садр сказал в своих мемуарах об имаме: «Он и при смерти будет работать».

4 января 1989 года имам Хомейни написал послание Горбачеву, а 7-го в Москву прибыл его ученик аятолла Амоли в сопровождении заместителя министра иностранных дел Ирана и госпожи Дабах, члена парламента. На другой день они были приняты в Кремле Горбачевым, и во время двухчасовой беседы ему было вручено послание Хомейни. Документ оказался настолько впечатляющим, что его скрыли от советского народа, а опубликован он был задним числом и лишь в оппозиционном «Дне» тогда, когда уже никакое разоблачение или свежая мысль не воспринимались читающей публикой, замороченной телевизионными говорящими головами самых разных политических оттенков и приученной к тупому созерцанию обвала несчастий.

Письмо аятоллы было философским, каждая фраза его, исполненная смысла, требовала внимания, и можно только представить себе, как поверхностно образованный, льющий в речах одну воду Горбачев воспринял его. Слабый властитель, игрушка в руках марксистско-капиталистических деятелей, которые, повертев ею, отбросили за ненадобностью, был, разумеется, польщен дипломатичной лестью мудрого старца о «смелости и дерзаниях», однако генсека компартии не могли не смутить утверждения, что «отныне коммунизм следует искать в музеях политической истории», и что коммунизм загнил, не добившись создания справедливого общества из негодного озлобленного атеистического материала, и «хруст костей его уже услышан потомками».

Но Хомейни явно метал бисер перед свиньями, когда старался внушить атеисту Горбачеву, что человек нуждается в познании мироздания и конечной цели своей жизни, что дело совсем не в вопросах собственности, экономики и свободы, а в спасении человека от кризиса веры и духовности, от трясины подлости, от тупика, в который загонял и загоняет Россию дьявольский Запад, который сам болен и погряз в тех же проблемах, что и коммунизм, хотя и в других формах.

«Разумеется, в результате дурной экономической политики прежних коммунистических властей на вас мог произвести впечатление Западный мир, этакий иллюзорный рай, но правды Вы там не найдете. Если вы питаете надежду разрубить экономические гордиевы узлы социализма и коммунизма, обратившись к средоточию Западного капитализма, то не излечив ни одного недуга вашего общества, Вы совершите ошибку, исправлять которую придется тем, кто, в конце концов, придут на Ваше место», – писал Хомейни.

Материалистических потуг исправить человечество в последние века было предостаточно. Хомейни предлагал Горбачеву отказаться как от утопий, так и «естественного отбора» в царстве наживы, и обратиться к каждому отдельному человеку, который «по своей природе старается во всем достичь абсолютного совершенства». В ходе своих рассуждений Хомейни приходит к выводу, что абсолютное знание, как и абсолютная власть, которые так притягивают человека, должны существовать. Это-то и есть всемогущий Бог.

«Человек стремится к абсолютной истине, чтобы раствориться в ней, в Господе. И, вообще, стремление к Вечной жизни заложено в каждом человеке, и оно свидетельствует о существовании Бессмертного мира».

Бедный Горбачев! Его засыпали философскими и религиозными терминами, цитатами из десятка Мудрецов, из которых он слышал, пожалуй, лишь о Платоне, Аристотеле и Авиценне. Ему даже посоветовали направить в Иран специалистов, дабы они излечились от «американской религии», этого истинного «опиума для народа», и набрались ума-разума.

Что уж там понял из послания Горбачев, не знаю.

Но ответ он с помощью «специалистов» составил[3] и поручил доставить его… Шеварднадзе. Этот бывший министр иностранных дел, тогда уже сильно навредивший России и обкорнавший ее в угоду Америке, ожидал роскошного приема во дворце духовного вождя Ирана, всяческих церемоний, а оказался в 12-метровой комнатушке саманного дома в Джамаране, на северной окраине Тегерана.

Длинный ЗИЛ пришлось оставить, не въезжая в улицу Шахида Хасана, где ему не развернуться было, и пешком проследовать к дому да еще снять туфли у входа. Внутри обстановка была спартанская: низенький столик с Кораном и четками на нем, кушетка, стул, газеты, радиоприемник, молитвенный коврик… вот, пожалуй, и все. Старец предложил Шеварднадзе стул, а сам сел на пол рядом со столиком, что пришлось сделать и какому-то высокопоставленному советскому чиновнику, сопровождавшему Шеварднадзе. Им принесли по чашке чая с двумя кусочками сахара, и они, видимо, подумали, что их разыгрывают[4], нарочито унижают, тем более, что спокойный старец принял их сухо, проницательно разглядев, что это за птицы. Им, коммунистическим вельможам, привыкшим к спецобслуживанию, и в голову не приходило, что значение и влияние великого религиозного, государственного и общественного деятеля далеко не всегда вяжется с показной роскошью и прочими атрибутами власти. Кстати, мне говорили, что имам не любил говорить по телефону – ему надо было видеть глаза собеседника, и правда редко укрывалась от него…

Письмо Горбачеву оказалось пророческим. Россию и в самом деле загнали в экономический тупик и трясину пошлости, предопределив ее населению рабскую долю в сырьевом обслуживании «золотого миллиарда».

Исследователь трудов имама Хомейни господин Ансари недавно прокомментировал обращение к Горбачеву так:

«К сожалению, русские лидеры не вняли этим предупреждениям и советам, и американские и европейские корпорации и компании превратили современную Россию в экономический полигон, где испытываются новые формы эксплуатации для будущего, в котором нет ничего, кроме темноты и глухих закоулков, если только народ страны не восстанет!»

* * *

Старый революционер давно уже подготовился к встрече с Всевышним, но земные дела все не давали покоя. Он не мог примириться с захватом исламских земель сионистами, зверствами их в Ливане, расправами с палестинцами, компромиссом правителей некоторых арабских государств с мировым сионизмом, выкачивавшим из одной Америки три миллиарда долларов в год для ненавистного Израиля, который не собирался возвращать мусульманам священный город Иерусалим.

Он еще шесть лет назад в подробном завещании проанализировал главенствующие порядки в современном мировом сообществе и попытался дать полезные советы всем слоям населения родной страны. Пожалуй, главным в его религиозно-политическом кредо было стремление различить два типа ислама. Один, названный им «американской версией ислама», поддерживается деспотическими колониальными правителями и лживыми клириками. В нем остаются математически выверенные обязанности верующего, но забываются коранические заповеди и традиции, отменяются заветы, определяющие социальные и экономические взаимоотношения, исламское правосудие, поощрение добра и борьба со злом, забывается джихад, как высшее напряжение духовных и физических сил во имя ислама, а сама религия рассматривается, как некое число молящихся и занимающихся религиозными обрядами, независимо от собственной философии и подлинного состояния души. Именно такой ислам позволяет дегенеративной западной культуре проникать глубоко в исламское общество, навязывать свои нравы, институты и законы, что в конце концов приведет если не к гибели, то выхолащиванию веры и жалкому существованию мусульман.

Этому он противопоставил «чистый» ортодоксальный ислам, лишенный недостатков «американского» и способный не только поднять общество на восстание, как это было сделано в Иране, но и, морально укрепив каждого, добиться процветания и указать человечеству выход из нынешнего тупика безверия и торжества сил зла.

Он твердо верил в мировое признание своих идеалов и заповедал нынешнему и будущим поколениям распространять свое учение, надеясь, что его подхватят и воплотят в жизнь все обездоленные.

Но было и еще одно обстоятельство, тревожившее старика. Занятый вопросами высокими и мистическими, он верил и в человеческий фактор, в сильную личность, которая могла бы подхватить знамя в случае его кончины. В 1983 году, как мы помним, Совет экспертов избрал его преемником аятоллу Монтазери, верного ученика имама, прошедшего вместе с ним весь тернистый путь и пользовавшегося большим влиянием.

Однако ни для кого не было секретом, что личностью Монтазери оказался слабой, часто подпадал под влияние сомнительных лиц, совершал оплошности. Имам поправлял его, наставлял, доверял важные задания, чтобы тот поднабрался опыта, и вдруг, по прошествии шести лет, имам Хомейни стал сомневаться, сможет ли тот действовать самостоятельно. Монтазери получил от него письмо, в котором уже было твердо сказано, что для принятия на себя тяжкой и серьезной ответственности духовного лидера страны (подразумевалась кончина имама) у того «не хватит жизненных сил».

Трудно сознаваться в собственных ошибках, но все отмечают, что он умел это делать. Он открыто говорил о своих сомнениях, отдаваясь на суд сподвижников. 10 апреля 1989 года он обратился к парламенту и кабинету:

«…мой религиозный долг взывает к принятию решения для защиты порядка и ислама, и поэтому я с кровоточащим сердцем увольняю плод моих жизненных усилий (Монтазери) с должности…»[5].

* * *

«Со спокойным сердцем радостной и уверенной душой и с надеждой на мудрость Господа я расстаюсь с братьями и сестрами по вере и отправляюсь в мир вечный. Я очень нуждаюсь в ваших добрых молитвах. Я прошу милостивого и милосердного Господа простить мои прегрешения, ошибки и недостатки и надеюсь, что народ тоже простит мои упущения и недостатки и мощно и уверенно пойдет вперед…».

Так писал он в завещании еще в 1983 году, добавив, что поручает зачитать его после своей кончины сыну Ахмеду, который теперь не отходил от постели больного. Отказывало сердце и пищеварительная система. Имаму делали операции в небольшой больнице, специально построенной на соседней улице. Там постоянно дежурила бригада врачей, а имаму говорили, что это общая больница, для всего околотка. И в самом деле, там лежали больные, чтобы имам не догадался, что его как-то выделили из народа.

Я видел поразительный фильм, смотреть который было больно, тревожно, даже муторно. У меня на руках умирали близкие… Ощущение было почти такое же. В палате установили скрытую телевизионную камеру, а потом смонтировали отрезки ленты… Сперва это был красивый старик с его замечательной бородой, которому помогали встать с постели и опуститься на коврик для молитвы… Проходило время, и во все новых кадрах человек истаивал. Истаивал на глазах, пока не превратился в тень…

Говорят, что, наряду с зачитываемыми бюллетенями о состоянии здоровья имама, по телевидению показывали некоторые кадры. Люди плакали у экранов и молились. «О ты, ничем не омраченная душа! Вернись к Владыке своему, ему угодной и довольной…» – говорится в Коране.

В 22 часа 20 минут 3 июня 1989 года отлетел последний вздох вместе с недосказанной молитвой. В ту ночь многие иранцы из-за переживаний были доставлены в клиники, и несколько десятков скончалось от сердечных приступов.

На другой день в Совете экспертов, вместо занемогшего Ахмеда Хомейни, завещание имама было оглашено аятоллой Хаменеи, и он же был избран преемником покойного.

5 июня или 15 хордада, в годовщину восстания 1963 года, миллионы жителей Тегерана и пришельцев из других городов собрались вокруг высокой платформы, закрытой зеленой материей, на площади Мусалла и прилегающих улицах. Все происходило без обычных церемоний. Одетые в черное люди рыдали. Ночью загорелись тысячи свечей, никто не уходил. Наутро стали хором читать похоронную молитву.

Подсчитано, что если встречали имама, когда он прилетел из изгнания, 6 миллионов человек, то провожали в последний путь 9 миллионов. Дети, женщины, мужчины громко стенали, били себя в грудь и по голове. Похоронная процессия в сторону Бехешт-е-Захра, кладбища мучеников Исламской Революции, не могла тронуться с места. Сохранились кадры кино, на которых видно, как цепляются люди за вертолет с телом имама, как вертолет пытается взлететь, и люди падают…

Когда тело было все-таки доставлено на кладбище, оцепление не смогло сдержать толпы. Еле удалось вырвать гроб из рук, и тело увезли обратно в Джамаран, к жилищу имама. Объявили, что похоронная церемония откладывается, но это было против обычая, и, к тому же, в Тегеран прибывало все больше народу. Несмотря на все трудности, похороны состоялись в тот же день. Тело имама, завернутое в саван, опустили в могилу, головой к Мекке.

Над могилой давно уже вырос мавзолей – с золоченым куполом и четырьмя минаретами мечеть, гигантская, тысяч в десять квадратных метров, с мраморным полом, устланным коврами. Она находится на южной окраине Тегерана, у дороги в Кум, с которым было столько связано у имама. Со всего Ирана стекаются сюда паломники, чтобы помолиться и поклониться праху имама. Растет гостиничный комплекс, тянутся вверх деревья в парке-оазисе среди каменистой пустыни. Планируется построить университет и студенческий городок.

Я оказался у могилы Хомейни на третий день своего приезда в Иран, у прозрачного решетчатого куба над ней, кажущегося крошечным в циклопическом пространстве мечети. Там не было никаких часовых, люди подходили к кубу и тотчас рассредоточивались, стелили на пол молитвенные коврики, садились на пятки лицом в сторону михраба, ниши, указывающей направление на Каабу, каменный куб в Мекке, в который вмурован черный метеорит. Они углублялись в себя, шепча молитвы, восхваляющие Господа.

И вдруг поразило одно явление, не виданное мною ни в одном из храмов или молитвенных домов, а тем более в усыпальницах и пантеонах. То и дело привозили детей, мальчиков и девочек, нарядно одетых в светлые рубашки и блузки (темная чадра на голове появляется лишь в девичьем возрасте), целые классы, школы. Дети щебетали, вскрикивали, шалили, гоняли по мечети взапуски, и никто из молящихся не повернул головы, не сделал им замечания.

Как-то стало светло в этом доме смерти. Подумалось, что и Хомейни возрадовался бы в том мире, откуда, как сказал Шекспир, «еще никто не возвращался». Вспомнились стихи Пушкина: «И пусть у гробового входа младая жизнь будет играть…».