В истории ислама не так просто определить, кто был суфием, а кто нет. Многие мусульманские поэты проходили посвящение в то или иное братство, но вели совершенно светский образ жизни, полный веселья и вина, хотя и писали духовные стихи. Кто знает, был ли суфием Омар Хайям?
Находилось и немало мошенников, которые выдавали себя за суфиев ради корысти. Аль-Максиди описывает, как в одной общине его приняли за суфия, потому что он был в шерстяной одежде. Его тепло встретили, накормили и ввели в жизнь братства. Ему ничего не стоило прикинуться своим: он пел и кричал вместе со всеми, декларировал стихи и участвовал в религиозных чтениях. Вскоре он приобрел большой авторитет и стал считаться образцом добродетели и благочестия. Люди старались коснуться его одежды, просили его благословения, говоря, что никогда не видели такого великого факира, несли ему в дар деньги и одежду. Так продолжалось, пока аль-Максиди не сбежал из братства, выяснив о «святых» все, что хотел.
В то же время в истории ислама было немало выдающихся личностей, относительно взглядов которых нет никаких сомнений. Некоторые из них стали признанными столпами суфизма, другие прославились скорей как политики или поэты.
Первым в их ряду можно назвать имя Шихаб ад-Дина Йахьи ас-Сухраварди, «однофамильца» создателя одноименного тариката. Этот неоднозначный богослов в своей книге «Хикмат аль-ишрак» разработал учение об озарении – ишрак, где мусульманские догматы были связаны с эзотерическими школами Персии и теориями исмаилитов. С точки зрения ортодоксального ислама взгляды Сухраварди выглядели более чем спорно. По сути дела, он проповедовал синкретическую смесь разных теософских идей, своего рода философский мистицизм, лишь формально отсылавший к мусульманству. В Алеппо, где Сухраварди жил в последние годы, улемы потребовали сначала его высылки, а затем и казни. Поводом для обвинения шейха в нечестии послужило его замечание о том, что Аллах может создать нового пророка после Мухаммеда. В 36 лет Сухраварди был казнен султаном Салах ад-Дином, недовольным дружбой сомнительного проповедника со своим сыном Маликом аз-Захиром. Для многих суфиев ас-Сухраварди стал источником мистических прозрений и иконой мученичества.
Ахмад аль-Газали обладал такими достоинствами в глазах мусульман, что ему дали прозвище «Доказательство ислама». Говорили, что если бы Коран был утрачен, то его учение можно было бы полностью восстановить по трудам аль-Газали.
По мнению историков, аль-Газали был первым, кто оправдал существование мистицизма в исламе. Богослов и знаток права, преподаватель греческой философии, он оставил двор халифа, свой высокий пост в знаменитом багдадском медресе и стал странствующим дервишем. После десяти лет суровой аскезы он обрел просветление. В книге «Возрождение богословских наук» аль-Газали доказал совместимость мистики и традиционного ислама, а в сборнике наставлений «Алхимия счастья» кратко описал путь суфия к постижению Бога, состоящий из десяти стадий. Суфии говорили, что достаточно прочитать эту книгу, чтобы впасть в экстаз. «Если бы мог быть пророк после Мухаммеда, то это был бы аль-Газали», – утверждали его почитатели.
В то же время в исламе аль-Газали имел крайне противоречивую репутацию. Говорили, что с суннитами он был суннит, с суфиями – суфий, с философами – философ (Ибн Рушд). Его то обвиняли в эклектичности и даже беспринципности, то превозносили как носителя всеобъемлющего знания и универсалиста. В глазах многих критиков он выглядел изменчивым как Протей, странным «смешением несоединимого» (Ибн Сабин), который «не смог переварить всех философов, которых поглотил». Исмаилит Али ибн аль-Валид писал, что аль-Газали хватался за все мировоззрения подряд только для того, чтобы их разрушить. В Магрибе при правлении Альмохадов его работы были осуждены и сожжены как еретические.
Поэт Фарид-ад-дин Аттар, родом из Нишапура, в молодости был преуспевающим врачом. Однажды в его аптеку зашел дервиш и попросил подаяния. Аттар был слишком занят пациентами и не обратил на него внимания. Тогда тот сказал: ты все копишь богатства, а что ты будешь делать, когда придет время покинуть этот мир? Аттар ответил: умру, как и ты. Тогда дервиш лег на пол, прочитал молитву и умер. Это так поразило Аттара, что он оставил прежнюю жизнь и стал дервишам.
Кроме знаменитых «Рассказов о святых» он написал поэму «Парламент птиц» – библию суфизма, вдохновлявшую многих шейхов, – и еще 112 книг. Аттар считал, что суфий в «безумии любви» может не соблюдать религиозные обряды. Без Бога суфий все равно что рыба, вытащенная из воды. Благодаря любви движется каждый атом во вселенной, любовь – это пламя, а все остальное – дым. По легенде, Аттар погиб как мученик при взятии Нишапура Чингисханом.
Мухйи ад-Дин ибн Араби, «величайший шейх» (шейх акбар), «кутб кутбов», как называли его суфии, родился и вырос в Андалусии. Сделав блестящую придворную карьеру, он в 38 лет отправился путешествовать и больше не вернулся на родину, полностью уйдя в мистическую жизнь.
После серии озарений Ибн Араби пришел к выводу, что прошел тот же путь, что и пророк Мухаммед, и унаследовал его пророческую миссию. Главной его книгой стали «Мекканские откровения», которые он считал прямой и непосредственной истиной, переданной от самого Аллаха. Ибн Араби говорил, что каждая буква в них была написана по божественному внушению и что сама структура ее определена Аллахом. Про другую свою книгу, «Геммы мудрости», он сказал, что она передана ему во сне Пророком. Получалось, что обе они равноценны Корану.
Ибн Араби называли «гением систематизации», поскольку он собрал и подытожил все предшествующие сведения о суфизме, включая устные предания. Некоторые свои труды он для большей наглядности сопровождал рисунками, таблицами и схемами. Хадисы и даже Коран он толковал аллегорически и обращался с ними настолько вольно, что это выводило из себя консерваторов-улемов. Его перенасыщенные мыслями трактаты напоминали причудливый калейдоскоп, в котором богословие перемешивалось с метафизикой, философия – с игрой слов, парадоксы – с поэтическими метафорами. Часто казалось, что он намеренно что-то не договаривал, давал расплывчатые определения и сбивал читателя с толку. Считается, таким способом Ибн Араби старался внушить мысль, что проявления истины изменчивы и многогранны, и только «знающий» суфий может увидеть ее во всей полноте.
Вместе с аль-Газали Ибн Араби был самым спорным и противоречивым из исламских авторов. Содержание некоторых его книг казалось улемам не то кощунственным, не то бредовым. Враждебные к нему богословы объясняли это тем, что автор повредился умом от избыточных упражнений в аскетизме. Например, в «Мекканских откровениях» он подробно, как очевидец, описывал параллельный мир, где все, даже камни, имело собственную душу, могло жить и говорить, но при этом было лишено материи. Суфийский шейх писал, что немногие могут оказаться в этом мире, а оказавшись – понять, что они там находятся. В то же время он вполне традиционно утверждал, что ни в этом, ни в других мирах по большому счету не существует ничего, кроме Создателя, и объяснял соотношение между Богом и творением с помощью метафоры зеркала. Когда человек смотрит в зеркало, его облик запечатлевается на полированной поверхности, хотя на самом деле его там нет. Так и мир – ничто иное как зеркало, в которое смотрится Аллах. Образ Творца «впечатывается» в мир, будучи по сути ему совершенно чуждым.
В тех же «Мекканских откровениях» он уже не аллегорически, а всерьез приводил свои беседы с умершими святыми и Иисусом Христом, в котором Ибн Араби видел уникальное богочеловеческое существо, соединившее в себе две природы, – а это уже граничило с христианской ересью. Оставаясь в то же время правоверным мусульманином, шейх ставил выше всех пророка Мухаммеда, поскольку тот воплощал в себе «Мухаммедову сущность» – некое первоначало бытия, вроде Логоса или мировой души.
Сам Ибн Араби объяснял свое вольнодумство тем, что истина многозначна и все видят ее по-своему. Главное – это проникнуть под покров вещей, в суть бытия, чтобы увидеть, что во всех проявлениях оно едино и является отражением его Творца. Но сделать это можно не умом, а только сердцем. Когда человек весь превратится в любовь, он сам станет идеальным зеркалом, целиком отразившим в себе Аллаха. Миссия человека и заключается в том, чтобы быть посредником, через который Бог и мир переходят друг в друга, составляя неразрывное единство. «Великий шейх» при этом добавлял, что о сущности самого Аллаха мы судить не можем. Мы даже своей сущности не понимаем, что уж говорить об Аллахе?
По сути дела, Ибн Араби попытался создать всеобъемлющую и исчерпывающую систему, в которой все противоречия были сняты и любые вопросы находили свой ответ. «Удивительно и достойно восхищения», как сказал бы исламский автор, что во многом ему это удалось. Его идеи о времени, в каждом мгновении которого присутствует вечность, о человеке, являющимся лишь инструментом творения, и о равноценной истинности всех выработанных человечеством мировоззрений звучат сегодня так же свежо, как восемьсот лет назад. Но для современников Ибн Араби это было скорее недостатком: пытаясь охватить все, он не укладывался ни в какие каноны и в результате ставил всех в тупик. Одни мусульмане восхищались им и его книгами, другие говорили, что он нанес исламу больше вреда, чем крестовые походы. Ибн Тамийи объяснял заблуждения Ибн Араби «широким кругозором», Ибн Халдун прямо называл его кафиром (аль-Ханафи добавлял: «Кто не считает Ибн Араби кафиром – тот сам кафир»), а османские улемы, наоборот, объявляли еретиками всех, кто не признавал его трудов. Ас-Сафади предлагал брать из его книг только понятные вещи, а остальное «оставлять Аллаху». Однако все, даже его противники, отдавали должное его интеллектуальной мощи, за которую он получил прозвище Ибн Ифлатун – «сын Платона».
В эпоху суфизма почти каждый поэт был суфием. Низами, Саади, Аттар, Руми, Хафиз, Джами, Навои – все они объявляли себя приверженцами суфийских школ или сами становились их основателями. В это время ничего нельзя было сказать о любви или о вине без того, чтобы эти слова не истолковали в мистическом смысле. Омар ибн аль-Фарид принадлежал к числу немногих, для кого такое толкование не выглядело натянутым.
Каирец родом, автор экзальтированных песен о вине и любовных наслаждениях, «царь влюбленных», как называли его поклонники, аль-Фарид внешне был очень красив, но предпочитал скитаться вдали от всех в безлюдных и глухих местах, моря себя голодом и общаясь с дикими зверями. По преданию, он писал свои стихи в состоянии экстаза, под диктовку лившихся с неба райских голосов. За всю жизнь он создал только две известных книги, но каждая из них считается образцом религиозной лирики и идеальным выражением мистического опыта.
В «Винной касыде» аль-Фарид выступил как крайний мистик, одержимый любовью к Божеству, представленному в женском образе. Эта поэма сама по себе представляла парадокс – полное самозабвение и экстаз, описанный с помощью холодной работы разума и поэтического мастерства. Как и полагалось «обезумевшему от любви» суфию, аль-Фарид не признавал для своей страсти никаких пределов или компромиссов. Он жаждал умереть, чтобы в нем осталось ничего, кроме Возлюбленной, но, разрушая свою человеческую оболочку, в итоге становился всем – первозданным бытием, сутью мира и самим Аллахом.
Мне это тело сделалось чужим,
Я сам желаю разлучиться с ним.
Я отдал все. Моих владений нет,
Но я – весь этот целокупный свет.
Разрушил дом и выскользнул из стен,
Чтоб получить вселенную взамен.
В моей груди, внутри меня живет
Вся глубина и весь небесный свод.
Я буду, есмь, я был еще тогда,
Когда звездою не была звезда.
В поэме «Стезя мудрости» он откровенно писал то, от чего переворачивало ревностных мусульман, но что восхищало суфиев и мистиков: все религии равны, во всех живет Бог, каждое богопочитание равноценно.
Нет ни одной на свете веры, что к заблуждению ведет,
И в каждой – святости примеры прилежно ищущий найдет.
Один благочестивый имам, услышав чтение этой поэмы, смог воскликнуть только: «Это неверие!» Но и популярным дервишам с их строгими тарикатами и послушными мюридами, «влюблявшимся» по указке шейха, от поэта доставалось не меньше.
Их основал когда-то дух, но вот
Толпа рабов, отгородясь, бредёт
За буквой следом, накрепко забыв
Про зов свободы и любви порыв.
Им не свобода – цепи им нужны.
Они свободой порабощены.
И, на колени пав, стремятся в плен
К тому, кто всех зовет восстать с колен.
Сам аль-Фарид не принадлежал ни к какому братству и не основывал никаких общин. Это не помешало ему стать признанным святым, могила которого до сих пор является местом паломничества.
Поэт Махмуд ибн Адам Санаи – еще один суфийский классик, не состоявший ни в каких братствах и общинах. Живя в Газне и пользуясь покровительством местных султанов, он отверг благополучную жизнь и выбрал путь бедности и отшельничества. Санаи написал знаменитый «Сад истин» и поэму «Путешествие рабов божьих к месту возврата», которую иногда называют «Божественной комедией» ислама. Ее герой, подобно Данте, отправлялся в путешествие по аду вместе с проводником и попадал в рай, где встречался с олицетворенным воплощением любви. Текст поэмы был настолько сложен, что автор сам написал комментарии к каждому ее двустишию.
В «Саде истин», сборнике притч и поучительных историй, Санаи первым обратился к тем темам и приемам, которые позже стали магистральными в суфийской литературе. Писавшие после него Аттар, Низами и Навои чувствовали себя перед ним в долгу, а Руми называл его своими «духовными очами». Санаи любил острые мысли и парадоксальные образы: например, он говорил, что на исходе лета природа так расточительна, что у осени «желтеет лицо», или что «в словах нет смысла, а в смысле – слов». Жизнь человека он сравнивал с путником, который едет по обледенелой дороге на хромом осле, нагруженном стеклянной посудой.
Несмотря на почет и уважение при дворе Газневидов, Санаи обвинили в еретичестве, и ему пришлось заручиться охранной грамотой от авторитетного шейха, чтобы удостоверить свою правоверность. Сегодня его мавзолей в Газне – предмет почитания и паломничества многих мусульман.