Запрет на живопись в исламе привел к тому, что почти все изобразительное искусство мусульман ушло в орнамент, который со временем стал невероятно сложным и причудливым. Самые ранние виды орнамента был почти полностью геометричным: они состояли из сравнительно простых фигур вроде спиралей, звездочек, концентрических кругов или вписанных в круг крестов. Часто встречались украшения в форме одиночных или собранных в созвездия розеток, полуовалов, зигзагов, дисков и сеток с ячейками из ромбов и квадратов.

Более поздние узоры стали виться и изгибаться, словно усики плюща, выраставшие прямо на стене. Они выпускали во все стороны трилистники, пальметты и бутоны, сплетались в сложные и запутанные арабески, создавая целые лабиринты линий и фигур, составленных из немногих, но бесконечно повторявшихся в разных сочетаниях элементов. Густой узор, многократно преломляясь в зеркальной и центральной симметрии, словно не выносил пустого пространства: даже поверхности листочков и цветов заполнялись изнутри мелкими звездами, рубчиком или насечкой.

Но и в этом растительном орнаменте можно было заметить геометрическую правильность. Прихотливый узор листьев и цветов то бежал по кругу, то закручивался спиралью, то будто качался на гребне невидимой волны. Орнаментальный лист обычно делали сердцевидным или зубчато-изогнутым, а цветы – ажурно-розетчатыми и симметричными. Все это чертежное великолепие было плоским, декоративным, стилизованным, но отнюдь не случайным – в нем воплощалась тщательно продуманная схема, соответствовавшая внутренней структуре мира.

Как писал один французский критик, орнамент представляет собой «чудо декоративного сокращения». Гармонизируя реальность, арабы схватывали ее сетью тонких арабесок, выверенных с математической точностью. Они с удовольствием подмечали числовые пропорции и в самой природе, находя троичность в жилках листов, пятеричность – в стеблях травы, а шестиричность – в пчелиных сотах и кристаллах снега. «Когда цветок распускается, – писал аль-Бируни, – число листьев, образующих кружок, в большинстве случаев соответствует законам геометрии». Он считал, что у цветков не может быть семь или девять листьев, потому что «их нельзя методами геометрии вписать в окружность в виде равнобедренных треугольников». Поэт Фаррахи замечал, что переплетающиеся языки пламени похожи на чертежи Эвклида: природа, как и искусство, подчиняется графическим законам и основана на математике.

Этой идеальной геометрией в искусстве ислама было пропитано все. Один и то же причудливый узор перетекал с настенной мозаики в книжную каллиграфию, цвел на переплетах манускриптов и парчовых тканях, растворялся в полотне дидактической поэзии, вышитой, как персидский ковер, завитками без конца повторявшихся метафор. С персидскими миниатюрами перекликались росписи керамики, а те, в свою очередь, переходили на стенные изразцы или наоборот – со стен переползали в книги. Даже географические карты арабский картограф стремился свести к чисто схематичному чертежу, оформляя их в виде правильных фигур.

Ислам отрицал не только человеческие изображения и фигуры, но и вообще объемное пространство. Возможно, дело тут было не столько в религии, сколько в особенностях восточного вкуса. Греки и римляне долго пытались приучить Восток к скульптуре и рельефу, но как только влияние эллинизма ослабло, арабы и тюрки вернулись в свою любимую двухмерность. В исламском искусстве плотность и объем повсюду исчезали в угоду плоскости.