Чтобы не месить больше ногами грязь банальности и пошлости, ограничусь отдельными антологическими штрихами. Если до этого момента события описывались в относительно хронологическом порядке, то теперь я отпущу их на волю, и пусть происходят, когда им вздумается.
Например, кто еще брал слово на той встрече, помимо уже упомянутых мной людей? Две современные и привлекательные молодые женщины, одетые с элегантной небрежностью — одна в красное, другая в желтое, — вероятно, подруги Пепиты. Какой-то суетливый лысый типчик, на вид лет за сорок, то и дело встревавший с очередным каламбуром. Слушая остальных, он отстраненно глядел в потолок, словно пытаясь лучше понять, о чем идет речь, но в действительности просто искал какое-нибудь слово, чтобы уцепиться за него и поиграть с ним. Такое вот развлечение для посвященных. Или для избранных, своего рода секты, потому что некоторые из его придумок, с одобрением принятых остальными, я понять не смог. Лично мне это занятие — нарезать и коверкать слова, играя с ними, — представляется недостойным взрослого человека. Впрочем, быстротой и остротой его мысли нельзя было не восхищаться. В остальном он вел себя безобразно. В какой-то момент взял карамельку, снял с нее фантик, подбросил конфетку в воздух и поймал ртом. Потом скрутил из фантика шарик, задумчиво оглядел всех присутствующих, выискивая жертву, и запулил шарик в женщину в красном. Причем сначала несколько раз сделал вид, что кидает его, заставив бедняжку прикрываться руками и пытаться уклониться всем телом. Он был весь дерганый, как на шарнирах, и ни минуты не сидел спокойно. Чем-то напоминал обезьяну. Сидя на мягком пуфике, он то подворачивал под себя ноги, подобно индусу, то скрещивал их, то вытягивал, то разваливался всем телом и свешивался набок, упираясь головой в пол, и так без конца. Я насчитал еще две или три позы, если не четыре, но сейчас уже не помню, какими они были. Такие люди всегда присутствуют на подобных сборищах. На них никто не обращает внимания, но это обязательный элемент любой компании.
На одном конце дивана, о чем упоминалось ранее, сидела Пепита, на другом — ее мать, а между ними расположился историк Виктор. Судя по всему, этот самый Виктор был близким другом семьи: он раза два откинулся назад, вытянув руки, потянулся и даже громко зевнул. Иногда они с Пепитой склоняли головы друг к другу и негромко о чем-то секретничали. Должно быть, о чем-то забавном, потому что они постоянно хихикали вполголоса. Второй претендент, скрипач Фидель, уместился на стульчике рядом с теткой. Это был серьезный и грустный юноша. Он слушал остальных с добродушным выражением лица, немного отстраненно, как и подобает творческому человеку. «Она выйдет за историка», — подумалось мне. Кстати, мать Пепиты тоже приняла участие в беседе, рассказав о последней прочитанной ею книге, известной, впрочем, и всем остальным. Началось обсуждение книги. Было видно, что большого впечатления она не произвела, но зато собравшиеся отметили ее стиль, назвав его «завораживающим». Это слово удовлетворило буквально всех, и после того, как оно было сказано, повисло довольно продолжительное молчание. Никто не знал, о чем говорить дальше.
Что еще? Женщина-собачка, та самая Вики, никак не могла остановить свой взгляд на чем-нибудь одном. Когда кто-то говорил, она смотрела на говорящего и одновременно на слушающих, чтобы видеть их реакцию. Даже оборачивалась назад, чтобы увидеть тех, кто сидел у нее за спиной. Никто не мог укрыться от ее бдительного и заботливого взора. Не довольствуясь этим, Вики постоянно предлагала окружающим тарелочки с закусками, салфетки, карамельки и жвачку, расчесывала кому-то волосы, поправляла кому-то другому воротничок рубашки и то и дело зверски хохотала. При этом она безостановочно перемещалась под звон сережек и браслетов.
Еще один штрих. Спустя некоторое время в комнату вошла нянька и внесла два подноса с бутербродами с сыром, мясными нарезками, колбасами и тому подобным. Не знаю, как ей это удалось, но она легко нашла для них место. Когда она проходила мимо тетки, та сделала ей какой-то знак. Нянька нагнулась к ней, и тетка, отгородившись рукой, шепнула ей что-то на ухо. В следующее мгновение обе повернулись ко мне и посмотрели с глубочайшим упреком, если не с отвращением. «Возможно, это опять ваши штучки, злые домыслы, как в других случаях, о которых вы уже нам рассказывали», — встрянет тут доктор Гомес или какой-нибудь вредный читатель. Нет. Я был не единственным, кто перехватил этот взгляд: отец Пепиты тоже заметил его и удивленно поглядел на двух женщин. Тогда тетка встала, подошла к нему и прошептала что-то на ухо. После чего он с некоторым усилием повернулся и посмотрел в мою сторону. Так что судите сами, ошибался ли я в своих предположениях или нет. Все эти мелочи в сочетании с растущим ощущением, что против меня что-то затевается, мешали мне следить за ходом беседы, казавшейся все более и более рваной. Как минимум трижды все собравшиеся разражались дружным хохотом. Я смеялся вместе со всеми, не зная над чем, чтобы не привлекать внимания. В какой-то момент Пепита обернулась ко мне, вероятно, удостовериться, смеюсь ли я вместе со всеми, и показала на подносы с закусками, но я отказался, продемонстрировав свой стакан. Разумеется, Вики тут же повторила предложение Пепиты, но с таким напором и энтузиазмом — не хватало только, чтобы к перезвону ее украшений добавились свист и стук кастаньет, — что некоторые из гостей исподтишка уставились на меня, чтобы увидеть мою реакцию. В ответ я довольно грубо отмахнулся.
Перечитывая последние страницы, то и дело представляю себе, как читатели примутся возражать: «А может, вы весь вечер думали обо всякой ерунде только потому, что на большее вас просто не хватило? Весьма странно, чтобы столь образованные и чуткие люди не высказали за все это время ни одной интересной мысли или замечания, не привели тонких и продуманных аргументов или острого комментария, а ограничились лишь пустыми банальностями. Может, это вы пусты и банальны?» Отвечу так. Во-первых, люди культурные, и даже более чем, но уставшие или заскучавшие от своей воспитанности, часто разбавляют ее различного рода вольностями. Во-вторых, темы не цеплялись друг за друга и не получали должного развития потому, что представляли собой аперитив или закуску. Своего рода прелюдию, чтобы убить время до основного блюда, роль которого, по всей видимости, играл я. И, в-третьих, не исключено, что читатель прав. Возможно, любовь застила мой разум и заставила его огрубеть, или причиной всему был джин-тоник и страх стать посмешищем, жертвой плетущегося заговора… Или упадок духа и смятение, в котором я пребывал… Или все пять чувств, обостренные страхом… Как знать, как знать. И все же я настаиваю на сказанном.
И еще пару слов перед тем, как дойти до сути моей истории и покончить с ней раз и навсегда.
Кто-то спросил у Пепиты, много ли она рисовала в последнее время. «Я что-то совсем разленилась», — ответила она, скорчив гримаску. И этого было достаточно, чтобы все заговорили о лете, лени и отдыхе.
Пепита попросила Фиделя сыграть что-нибудь. Он стал отказываться, она посмотрела на него нежным молящим взглядом, он достал из футляра скрипку, протер ее замшевой тряпочкой, приложил к плечу и сыграл одну ноту, тетка тут же продублировала ее на пианино. Настроив инструмент и тепло переглянувшись друг с другом, они принялись играть ритмичную романтическую мелодию. Скрипка вела, пианино следовало за ней. И так же, как когда говорил отец Пепиты, повисло уважительное молчание.
Я не понимал, что обо всем этом думать и какова моя роль в разыгрываемом представлении. Зачем Пепита пригласила меня? Зачем? Только для того, чтобы я молча смотрел и слушал? Нет, здесь таилось что-то еще, чего мне никак не удавалось разгадать. Из моей задумчивости меня вывело то, что некоторые гости начали улыбаться, смотреть куда-то вниз, иногда отклоняясь в сторону, чтобы лучше видеть происходящее. Это был теткин кот, здоровенный серый ангорец по кличке Каракуля. Привлеченный музыкой или запахом закусок, он медленно шел по гостиной и терся о ноги присутствовавших.
Музыка закончилась, последовали аплодисменты и восторженные крики. Затем кто-то сказал, что телу тоже необходима пища, и гости принялись передавать из рук в руки подносы. Кто-то зажег свет и открыл окна. На улице стояла удушливая темнота, чувствовалось, что вот-вот разразится гроза. За едой все говорили о еде. Пепита и Вики в очередной раз предложили мне перекусить, я в очередной раз отсалютовал им стаканом, давая понять, что мне достаточно выпивки. Сделав глоток, я снова погрузился в свои мысли. Но при этом все равно слышал гомон собравшихся. Теперь они говорили о съедобных насекомых. Прозвучали непременные в таком разговоре банальности. И вдруг раздался громкий и звонкий голос Пепиты: «Уверена, что у Марсьяля найдется что сказать по этому поводу», — и тут же все повернулись ко мне с улыбчиво-заинтересованными лицами.
Я спокойно посмотрел на них, охватив взглядом всех одновременно. Как это не раз случалось за мою жизнь (хотя сейчас все было слишком реальным), мне показалось, что я в театре, на сцене. Я — актер, а все остальные — зрители, ожидающие, когда начнется спектакль. Вот только эту роль я уже играл. И теперь, по прошествии многих лет, меня снова вызывали на подмостки, чтобы насмеяться надо мной, публично запятнать мою честь. Я сказал сам себе: «Спокойно, малыш, спокойно. На этот раз ничего не случится. Теперь я с тобой и защищу тебя, не позволю этим комедиантам навредить тебе».