Последующий разговор получился каким-то скомканным, его словно разметало на части взрывной волной от эротическо-чувственного всплеска, спровоцированного нами без всякого на то намерения. Я с трудом вспоминаю темы нашей беседы и события последней части свидания. Мы заказали что-то поесть, перекинулись парой слов о современной кухне. Я тогда еще сказал: «Сегодня в ресторан идут не затем, чтобы поесть, а чтобы поразвлечься». Думаю, вы уже поняли, что современная кухня, как и современное искусство, представляются мне чистой воды жульничеством. Людей надо развлекать, без этого нет бизнеса, они не должны скучать за едой, поэтому она должна быть прикольной. Сегодня все, буквально все должно быть прикольным. Ей же это представлялось не столь однозначным. Я спросил Пепиту, пользуется ли она социальными сетями, например «Твиттером». Она ответила, что нет. «А ты?» «Тоже нет», — помотал головой я, но это была ложь. Я зарегистрирован в «Твиттере» под псевдонимом и иногда пишу посты. Мне очень нравится сеть. Меня приводит в трепет возможность быть свидетелем грехопадения человека, его глупостей и несчастий, и вносить во все это посильный вклад. Потом мы снова вспомнили об Эстремадуре, о том, какая там весна, как красивы в такое время года ее луга. Я попытался развлечь Пепиту интересными историями о животных и прочими удивительными фактами, наподобие сведений о таракане и мышах, но она не выказала к ним никакого интереса и скривила недовольную, но удивительно соблазнительную мордашку. Тогда я воспользовался моментом, чтобы сделать комплимент тонким линиям ее лица, и сказал, что, судя по всему, в будущем она станет еще краше. Эти слова ей очень понравились, и она наградила меня благодарной улыбкой.

Ближе к концу, и это крайне важно как для меня, так и для истории, которую я излагаю, Пепита поведала, что вот уже несколько лет в семь часов вечера по четвергам у нее дома проходят особые встречи. Я спросил, о чем там говорят. Она ответила, что обо всем понемногу, о чем придется, как в любом салоне, но в основном о культуре, искусстве, музыке, истории, литературе, политике, о том, что происходит вокруг, необычных идеях, мнениях… Те, кто умеет петь, поют, тетя обычно играет что-то на пианино, сама Пепита демонстрирует новые картины и рисунки, кто-то музицирует на скрипке, какой-то писатель читает свои рассказы. Любой может коротко высказаться на интересную ему тему, которую затем все принимаются обсуждать. Иногда разговор получается веселым и смешным, иногда — серьезным и обстоятельным. Я спросил, постоянен ли состав гостей, и Пепита ответила, что да, что она собрала ядро группы из своих друзей, а уже позже к ним постепенно присоединились другие: друзья матери, тети и самих участников встреч. Тогда же я впервые услышал о Фиделе и Викторе, других претендентах на Пепиту и, соответственно, моих соперниках.

Высокий социальный и культурный уровень этих людей, которых я, разумеется, тут же идеализировал, напугал меня до смерти. Как может тягаться с ними простой директор промышленной бойни, бывший скотобоец? Но внезапно, после непродолжительной паузы, я в очередной раз ощутил, как во мне просыпается безрассудство, и ни с того ни с сего заявил Пепите, что я еще и писатель. И философ. Помирать, так с музыкой, что называется. Никогда еще мое безрассудство не заводило меня так далеко. И все же я сказал это не просто так, кое-что в моих словах было правдой. Что до философа, то это представлялось мне весьма очевидным: у меня свое видение этого мира и жизни. Касательно писателя, я как-то написал рассказ для урока литературы, свой собственный, за который меня сильно хвалил учитель. Один из самых памятных успехов моей юности.

Пепита посмотрела на меня с приятным недоверием. Поскольку мой рассказ все еще оставался у меня, я предложил дать ей почитать что-нибудь из своего в обмен на право посмотреть какие-нибудь из ее картин и рисунков. Разумеется, все это делалось, чтобы создать видимость того, что я достоин ее круга, договориться о новой встрече и, главное, завоевать себе право поучаствовать в какой-нибудь четверг в посиделках избранных. Я сказал «чтобы создать видимость». Вранье. Надо бы так: «в отчаянном стремлении доказать». Но оставим это за скобками. Пепита не ответила мне ни «да», ни «нет», но в воздухе повисло обещание: что-нибудь все-таки произойдет. Я позвоню ей по телефону, мы снова встретимся, и, возможно, в какой-нибудь четверг меня допустят до той самой дружеской встречи, пусть даже в качестве простого слушателя. Все это я сказал, вернее, обозначил полунамеками, прощаясь с Пепитой, причудливо тасуя шутки с правдой, и она ответила: «Да, конечно, почему бы и нет? Захочешь — прочитаешь нам свой рассказ или поделишься своей философией». Воодушевленный ее ответом, я попытался поцеловать Пепиту, но она элегантно отстранилась, и мне удалось коснуться лишь уголка ее губ.

Я вернулся домой довольный и гордый собой. Ложь и обман, которыми я затыкал дыры тут и там, виделись мне недорогой платой за успех, какового, как мне казалось, я добился на свидании. Я не только продвинулся на ниве любви, но и вновь поднял потрепанное знамя моей чести. И лишь мысли о предполагаемых соперниках, Викторе и Фиделе, идеализированных моим страхом, да черные вытянутые тени тетки и няньки мешали мне всецело отдаться предвкушению столь желанного будущего.