Андреас Каппелер

Экспансия России на восток и юг в XVI–XVIII вв. была важным этапом становления империи, а одной из ее центральных проблем стала проблема постепенного расширения евразийских границ. Какие образцы политического, экономического и культурного взаимодействия и какие специфические социокультурные организационные формы возникали на этих границах? В какой степени концепт фронтира помогает понять устройство царской империи? Возможно ли сравнение российского фронтира с подобными феноменами, например с границей между Венгрией/Габсбургской монархией и Османской империей или с христианско-исламской границей в Испании?[443] Насколько совместим опыт российского фронтира с историей европейской экспансии и присущими ей формами культурных контактов и культурных границ?[444] По меньшей мере попытка такого сравнения уже предпринималась в отношении североамериканского фронтира[445].

Понятие фронтира, введенное в научный оборот Фредериком Джексоном Тёрнером (Frederick Jackson Turner) более чем столетие назад в Америке, модернизированное и перенесенное затем Оуэном Латтимором (Owen Lattimore) и некоторыми другими исследователями на Евразию, отличается от понятия государственной границы прежде всего тем, что оно описывает переходную зону, которая, как правило, не интегрирована ни в одно из государственных образований и имеет динамический характер[446].

Фронтир как инструмент исторического анализа (также и в российском случае) может быть рассмотрен с различных точек зрения:

– как географический фронтир между различными климатическими и растительными зонами, в российском случае – особенно между лесом и степью;

– как социальный фронтир между различными жизненными укладами и системами ценностей, особенно между оседлым населением и кочевниками или охотниками;

– как военный фронтир между двумя военными объединениями;

– как религиозный и культурный фронтир между различными ценностными и культурными традициями.

Исходя из доминантных функций фронтира с точки зрения наступающего оседлого мира необходимо различать между военным фронтиром (military frontier), фронтиром интенсивной эксплуатации (extractive frontier) и поселенческим фронтиром (settlement frontier). Юрген Остерхаммель (Jurgen Osterhammel) предлагает три универсальных типа культурной границы: имперская «варварская граница», национально-государственная территориальная граница и граница включения фронтира (Erschlieftungsgrenze des eigentlichen Frontiers)[447]. Обе классификации применимы к российскому случаю.

В исторических источниках и в основанной на них историографии ситуация фронтира очень долго описывалась как постоянная конфронтация и зачастую (также и у Тёрнера), как неотъемлемая часть mission civilisatrice превосходящей оседлой христианской цивилизации. Сегодняшнее внимание к фронтиру связано прежде всего с его опытом зоны коммуникации и взаимодополняющего экономического, социального, культурного и политического взаимодействия между обществами с различной спецификой[448].

В то время как европейская экспансия и ее столкновение с неевропейским миром довольно широко освещены в (европейских) источниках, культурный контакт русского фронтира вплоть до первой половины XVIII в. описан только тезисно. В Московской Руси раннего Нового времени не находится практически никаких свидетельств рефлексии культурной дифференциации и конструирования культурной границы. Таким образом, мой анализ ограничивается описанием и классификацией различных типов фронтира, которые сформировались в раннее Новое время. При этом я различаю две основные формы фронтира: степная граница на юге и юго-востоке и лесная граница на северо-востоке и востоке. В следующих разделах я постараюсь коротко охарактеризовать оба типа.