Археологические и исторические исследования показывают, что Иран является одним из очагов зарождения человеческой цивилизации и урбанизации. Древнейшие города мира имеют возраст примерно 5000 лет. Территория Месопотамии – один из первых регионов, где появились города и возникли процессы урбанизации. Сегодня этот регион включает в себя современные Ирак и Иран. Возникшие здесь города известны среди историков как города Междуречья. Мы не будем говорить о том, что стало причиной роста городов и концентрации в них большого числа людей, так как не это является нашей темой. Отметим лишь, что на этот счет историки и археологи имеют свое четкое представление. В данной статье мы должны обратить внимание на то, что Иран в качестве одной из первых мировых цивилизаций и первой крупнейшей империи мира смог сыграть важную роль в формировании городов и развитии понятия «город».
Иранские города, появившиеся в ранние периоды и достигшие пика своего расцвета в эпоху Сасанидов, можно назвать древними иранскими городами. Подобно другим древним городам, разбросанным по разным уголкам земного шара, эти города с точки зрения населения и территории были сравнительно маленькими. Реальное развитие процессов урбанизации в Иране мы можем наблюдать приблизительно с момента появления исламских городов. В исламский период в Иране появились крупные города, которые имели явные и заслуживающие внимания политические и культурные функции. В первоначальном, историческом смысле культурная значимость городов была больше, потому что в них пребывала политическая, интеллектуальная и культурная элита. В самом первом городском дискурсе Ирана город предстает как пространство для развития научного, философского, интеллектуального, художественного и литературного потенциала и производства, а также как резиденция политической власти и политического истеблишмента. Под словом «шарр» в Древнем Иране понимали «место правления» или «место правительства».
В Древнем Иране и Иране исламского периода город понимался в рамках сугубо религиозного или метафизического дискурса. Так, по мнению Хабиби, модель древних городов взята с небес. Другими словами, в модели этих городов проявляется некое небесное, метафизическое мировоззрение.
«Шахр» рождается от «шарра» и совершает переход от легендарных городов типа Вариджамкарда к Афрасиабу и Аирйанэм-Ваэджа периода Сасанидов. Затем мы наблюдаем идею гражданства и иранского города, смешавшуюся с исламской идеей, и переход от мифических городов к городам реальным. Шахр (город) получает название «мадина», то есть место, где вершится правосудие и царит справедливость. Шахр ликвидирует классовую систему, существовавшую до него. Он превращает Рабаз в Абадан и покидает Шахрестан[73].
Культурно-политический город Древнего Ирана и Ирана исламского периода был священным пространством. Мистики, суфии, богословы, факихи и даже политические руководители – каждый представлял себе город исходя из своего религиозного и конфессионального мировоззрения. В «городской фантазии» или воображении иранца город в рамках этого дискурса представал как среда для осуществления религиозных учений и реализации сакрального мировоззрения. В древнем Иране основными факторами, формирующими культуру города, были зороастризм, манихейство и другие иранские религии, в исламский же период это было шиитское, исламское мировоззрение. Соответственно этому священному или религиозному дискурсу религиозный аспект имели и составляющие целостность города компоненты и элементы. Так, традиционный иранский город состоял из рынка, Дар ал-хукума (резиденции правителя), мечети, религиозной школы и, наконец, «жилого пространства общины». Как пишет Масуми, фундамент иранского города состоял из четырех основных элементов: жилого пространство (махалле), экономического пространства (большие и маленькие рынки), инфраструктурного пространства (водохранилища, бани, водные каналы) и открытых пространств (дорожная сеть). Социальное и культурное пространство мечетей со временем привело к изменению физического облика города. В мечетях не только отправлялись богослужения и возносились молитвы, но и устанавливались дружеские отношения между жителями города[74].
Традиционный дискурс города, сформировавшийся в Иране доисламского периода и эволюционировавший в исламский период, дал свои плоды в эпоху Сефевидов в городе Исфахане. Будучи резиденцией Сефевидов, Исфахан стал совершенным образцом иранской модели города. Как правило, в городских исследованиях «исфаханскую модель» называют одной из оригинальных моделей иранского города. Здесь по большей части доминируют компоненты исламской модели города, как то: мечеть, рынок и религиозная школа. Площадь Накше джахан (после Исламской революции – площадь Имама) в Исфахане является ключевым символом города в традиционно-религиозном дискурсе иранского города. Эта огромная площадь, которая даже сегодня признается одной из самых красивых городских площадей мира и является объектом Всемирного наследия ЮНЕСКО, воплощает собой кристаллизацию религиозно-мистического мировоззрения иранцев и содержит все религиозно-эстетические шиитские символы.
Другой особенностью традиционного городского дискурса является интегрированность города и села. До периода модерна иранский город был органично связан со структурой сел и аулов. Правители, ханы и феодалы, находящиеся в городах, использовали села как центры производства и обеспечения экономических нужд. В традиционном иранском дискурсе города не отделены от сельской среды и социально-политической структуры аулов ни с точки зрения архитектуры и пространства, ни в плане функций. На протяжении всей предмодерной истории политическая структура Ирана находилась под влиянием характера организации власти в кочевой жизни. Поэтому большинство падишахов и шахских династий были выходцами из кочевых племен. Культурная роль города в предмодерный период заключается в развитии того же культурного дискурса, который существует и в сельской жизни Ирана. В традиционных структурах город предстает как консолидатор всей совокупности иранского общества. С точки зрения культурной функции города городской, сельский и кочевой образ жизни дополняют друг друга.
Следующим моментом в традиционном дискурсе иранского города является то, что в предмодерный период города не были центрами миграций или убежищем для жителей сел и кочевых племен. В процессе истории жители городов вели стабильную, размеренную жизнь. Другими словами, изменения в городе происходили не под влиянием сел или племен, а в результате экономических, социальных и политических преобразований внутри самих себя. Поэтому можно сказать, что с точки зрения процессов развития и эволюции города были самодостаточны. Безусловно, стихийные бедствия (землетрясения, наводнения) и климатические факторы тоже играли определяющую роль в жизни городов. Они могли изменить облик кварталов и целых городов или вовсе стереть их с лица земли. Но стихийные бедствия также входят в категорию внутренних факторов.
Следующим фактором, играющим в традиционном домодерном дискурсе города определяющую роль, были политические изменения в обществе. Краткий экскурс в историю города показывает, что восхождение и закат шахских домов и династий играли решающую в роль в зарождении и гибели городов в Иране. Тегеран, Исфахан, Мешхед, Казвин, Ардебиль, Хамадан, Керманшах, Керман и Тебриз – каждый из этих крупных современных городов в свое время являлся политическим центром, служил резиденцией какого-нибудь одного шахского дома. Отголоски тех времен мы можем наблюдать в них и сегодня. К примеру, город Ардебиль, согласно культурным, историческим и археологическим источникам, признается местом формирования империи Сефевидов и деятельности таких фигур, как Шах Солтан Хосейн[75] и Шейх Сафи ад-Дин Ардебили[76]. Также и город Исфахан получил свою идентичность на исторической и культурной основе того периода. Город Казвин служил резиденцией шаху Тахмаспу Сефеви[77] на протяжении 80 лет. Культурное и историческое наследие этого периода сыграло существенную роль в формировании культурной идентичности города. Другие города Ирана также имеют особый социокультурный и политический опыт. Можно сказать, что города в Иране больше зависели от естественных (природных) и политических процессов, нежели от экономических и социальных.
В традиционном дискурсе иранского города его жители лишены возможности преследовать индивидуальные, личные цели. В традиционном иранском городе поведение городского населения определяли религиозные ценности, символический порядок и нормы, в свою очередь определяемые традицией и авторитарными структурами племенных и кочевых коллективных идентичностей. В домодерном периоде иранский город был полем для репрезентации коллективных ценностей, основанных на традиции, а не сферой проявления индивидуальностей. В этом смысле домодерный иранский город не придавал значения индивидуальности жителей и не признавал за ней никакой роли. Верно, что в городах проживала политическая, религиозная, творческая, научная и философская элита, однако эта группа с культурной и социальной точки зрения следовала за коллективными структурами и воспроизводила племенные ценности и идентичности. Парвиз Пиран, теоретик в области социологии иранского города, по этому поводу пишет, что в условиях безраздельной власти силы рождение индивида затягивается на целую вечность, и индивид приходит в этот мир и развивается, с одной стороны, как член семьи или племени, с другой – как «подданный государства». В таких условиях соучастие уменьшается под колоссальным давлением бескрайней власти, с одной стороны – до сотрудничества, основанного на крови и родстве (несмотря на постоянные стычки и поношения за глаза), с другой – до сотрудничества «в последний момент», и то только в том случае, если дело нельзя выполнить в одиночку. Но даже в таких видах сотрудничества непременно присутствует могущественный индивид, поручения которого обязательны к исполнению и который управляет делом от начала до конца.
В этом и заключается ключевое отличие традиционного дискурса иранского города от модернового дискурса. В любой точке мира модерная модель города формируется за счет того, как город постепенно превращается в арену индивидуалистских ценностей, в отличие от традиционной модели, где он является средоточием коллективистских ценностей. В этом плане Тегеран представляет для нас куда больший интерес, чем все остальные иранские города.
Так же, как и в других современных мегаполисах, жизнь в Тегеране сегодня имеет свою особую рациональность. Тегеранский средний класс образовался вокруг новой рациональности, испытавшей влияние денежной экономики и культуры, основанной на ней. Эта культура породила в Тегеране особую ментальность. Ментальная жизнь города должна быть созвучна ритму городской жизни. Это обстоятельство все время ставит жителей города в меняющиеся условия. С другой стороны, люди, обосновавшиеся в Тегеране, в некотором роде мечтают о независимости. Такой город, как Тегеран, расширяет сферы деятельности человека и дает ему больше возможностей для личной свободы. Поэтому он становится желанным местом для индивидуальной жизни. Тегерану проще уживаться с индивидуальностью, поскольку он является единственным городом, запросто заключающим в свои объятия чужаков и превращающих их в своих граждан.
Каземи в своем исследовании выдвигает тезис о том, что Тегеран обладает своего рода «городской личностью», которая воздействует на его жителей и ставит их в рамки определенного модерного порядка. Другим словами, сегодняшний городской индивидуализм не означает потерю всяких ценностей и порядков, связанных с коллективом. Каземи пишет: даже после длительного проживания в Тебризе исфаханец остается исфаханцем, и Тебриз не сможет сделать из него тебризца. Однако Тегеран выбирает себе граждан из всех городов Ирана и не видит никаких проблем в том, чтобы все они назывались тегеранцами. Тегеран сам имеет сельское происхождение. Если вспомнить сельское прошлое Тегерана, то нам будет легче понять, почему он легко усваивает разные культуры. Все становится на свои места, когда выясняется, что Тегеран, принимая у себя людей, окрашивает их в особый цвет, подгоняет под свой культурный зонт, то есть то самое «тегеранство», и хочет от них, чтобы они вели себя согласно стандартной модели. Иначе говоря, внешняя городская жизнь меняет ценности и нормы людей. Здесь происходит то, что я называю «тегеранизацией» или «идеологией тегеранства». В наше время тегеранство стало символом чистоты происхождения, а тегеранский диалект – эталоном. По этой же причине эталонным стали тегеранский образ жизни и манера одеваться. Тегеран принимает переселенцев из всех иранских культур, выставляя напоказ свой толерантный дух, но в то же время он навязывает общей иранской культуре свою особую культуру.
Городская личность Тегерана, которую Каземи называет «идеологией тегеранства», не обязательно должна вызывать одобрение других идеологий. Изменение, которому Тегеран подвергает своих коренных и пришлых жителей, некоторыми признается своего рода «культурной чужеродностью» и отворачиванием от традиционных ценностей. Один из критиков Тегерана называет это «тегеранизированностью». Он пишет, что не прошло еще и пары месяцев, а его диалект уже изменился. Он старается говорить так, чтобы, не дай Бог, никто не определил его родной диалект. Он из числа тех, кто прячет свою идентичность и национальность за маской тегеранства, чтобы сохранить таким образом свой социальный статус; чтобы никто не посмотрел на него свысока, не уличил в неэлитарности или не стал глумиться над ним. Этот культурный феномен особенно ярко выражен среди студентов, солдат и тех, кто переселяется в столицу. Первозданность теперь уже не признается нравственной и социальной ценностью. Быть современным – вот что стало приоритетом. На самом деле потеря идентичности не всегда связана с вестернизацией в худшем смысле этого слова и другими нациями. Этот процесс можно наблюдать внутри границ одной страны, среди местных национальностей и идентичностей. Он не уступает вестернизации ни по масштабам, ни по глубине. Безусловно, нельзя всех стричь под одну гребенку и списывать все на потерю идентичности и самоотчуждение. Так, определенная часть этой проблемы связана с модернизацией, которая расшатывает устои наших традиционных культур и норм поведения и заставляет их видоизменяться[78].
Автор статьи «Социология тегеранизированности», описывая явление, которое он, вдохновившись Ал-е Ахмадом (в частности, его термином «гарбзадеги» – «вестернизированность»), называет «тегеранизированностью», пишет: «Всё, что нам досталось от западного мира и модерна за эти 150 лет современной истории, было технологическим, экзоструктурным и модернизационным. В действительности это был социальный формализм, ограничивающийся названием и формальным заимствованием новой цивилизации и не извлекший из модернизма как новой культуры и мысли сколько-нибудь пользы. Исторический разрыв между традицией и модернизмом (из-за нашего двойственного поведения) не только стал причиной нашего культурного отставания по сравнению с мировым сообществом, но и привел к местным и внутриструктурным парадоксам. Неравномерное развитие модернизации в пределах своей географии и концентрация достижений новой цивилизации в Иране постепенно превратили Тегеран в гигантскую метрополию, кичащуюся своим могуществом. Тегеран не только вошел в мир большой географии, но и сам стал мерилом модерности. С социально-культурной точки зрения у него развилась мания величия. Быть тегеранцем со временем стало синонимом современности и цивилизованности и превратилось в социальную ценность. Для провинциальных иранцев это стало исторической навязчивой идеей. География подменила собой историю и цивилизацию, а пространство – время. Как будто Тегеран был той обетованной землей, вступив в которую, человек оказывался в будущем, за одну ночь становился цивилизованным и из “поданного” превращался в “гражданина”»[79].
Помимо указанных особенностей, иранский город в предмодерном дискурсе имел еще одну отличительную черту, а именно: подобно селам и аулам, он был средой, в которой имело место производство. Однако в дискурсе нового иранского города, потеряв органическую связь с селом, город мало-помалу превратился в центр торговли, услуг и, наконец, потребительства. Получая колоссальную прибыль от продажи своих природных ресурсов (что поначалу было прерогативой лишь европейских стран) – и в первую очередь здесь нужно выделить нефть, – иранские города смогли стать независимыми от сел, ферм и сельского хозяйства и зажить по-новому. После этого исторического перехода в городах Ирана в разные периоды (особенно в эпоху Пехлеви) появлялись заводы, фабрики и новая промышленность. Но города превратились скорее в крупные центры потребления промышленных товаров, чем в значимые экономические центры их производства. То, что важно заметить в связи с этим, – это переход от производственного города к городу потребительскому.
Несмотря на то, что предмодерный период Ирана охватывает большой промежуток времени и с точки зрения урбанизации является богатым на события, тем не менее жизнь в городе не является доминирующим образом жизни иранца. На протяжении всего предмодерного периода Ирана сельская жизнь была доминирующим образом жизни иранского народа. Классические или древние иранские города не имели такой проблемы, как культурная и групповая неоднородность. Как правило, в древних иранских городах были концентрированы малочисленные группы, более-менее однородные с культурной и социальной точки зрения. Согласно имеющейся статистике, в период Зендов население самого крупного и населенного города Ирана – Шираза – составляло всего лишь 54 000 человек. В то же время с культурный точки зрения это малочисленное население в маленьком городке, подобном большому селу, создавало гармонию и единство. Абрахамиан пишет о жителях иранских городов конца XIX в.: горожане Ирана, составляющие менее 20 % от общего населения, были сосредоточены в 36 городах. Численность населения этих городов была самая разная. Так, население Тегерана и Тебриза составляли 200 и 110 тысяч человек соответственно. Средние города, такие как Исфахан, Йезд, Мешхед, Казвин, Керман, Кум, Шираз и Керманшах, имели население от 20 до 80 тысяч человек. Города поменьше, наподобие Семнана, Бушера, Ардебиля, Амола и Кашана, – 20 тысяч человек[80].
Абрахамиан пишет, что не только в эпоху Каджаров иранские города имели маленькое население. Сама система управления городами была полностью основана на традиционных, или предмодерных, конструкциях. Провинциями управляли «вали» и «хакимы», города разделялись на махалле, и каждое махалле имело своего «кадхода». Кадхода был посредником между жителями махалле и городским судьей, имамом пятничной молитвы, даруга, мохтасебом и городскими приставами. Он также заведовал кофейнями, зурханами и общественными банями[81]. Поэтому, несмотря на высокое политическое и культурное значение городов, нельзя всю историю Ирана считать лишь историей городов.