Что касается исламской цивилизации, то здесь искусство имеет совсем другую историю. Наличие самых разных видов искусства, которые, согласно принципу соответствия понятия «искусство» определенной эпохе в жизни народов и обществ, отражали характер и убеждения доисламских арабов, обусловило отрицательное отношение ислама к искусству. И хотя арабская поэзия достигла наивысшей точки развития в области красноречия, что подтвердил даже Повелитель верующих ‘Али (Дашти 1379, мудрое изречение 255), все же по своей социальной и идеологической функции она была иной. Эта инаковость, восходящая не к самой сущности поэзии, но к поэту, отмечена в Коране словами «за ними следуют заблудшие» (аш-Шу‘ара 26:224).

Музыка и связанные с ней искусства не имели особенного преимущества перед другими искусствами той эпохи, а во многих случаях даже казались более низкими, поскольку они определялись рамками той же культуры и скорее способствовали нравственному упадку, нежели выполняли ту здоровую функцию, которой могло бы обладать искусство.

Для того чтобы пояснить эту мысль, необходимо задуматься над одним вопросом. Искусство – это понятие, выработанное человеком, а не идея, существовавшая до него. Источником произведений искусства, которые поначалу зарождаются в воображении художника, может быть некий запредельный образ, однако в любом случае они являются делом рук художника или плодом его мысли и воображения. Таким образом, мировоззрение художника, общество, в котором он живет, одобряемое и осуждаемое, в которые он верит – все это и многое другое вмешивается в его воображение, художественное и интеллектуальное творчество. От общества, погрязшего в дискурсе обыденности и невежества, нельзя ожидать создания грандиозных памятников искусства. Порабощенное воображение видит в зеркале произведений искусства собственное отражение, а не «отражение луноликих Божьего сада», по выражению Маулави:

«Те воображения, что являются ловушкой для святых, суть отражения луноликих Божьего сада!» (Маулави 137I:4)

Доисламское арабское общество не обладало искусством, выполнявшим правильную функцию, поэтому казалось совершенно естественным, что недавно появившаяся религия, утвердившая свои основания на божественной природе («…по врожденной природе, заложенной Аллахом в людей» [ар-Рум 30:30]), станет противодействовать декадентскому искусству. Безусловно, это противодействие явилось результатом двух факторов: во- первых, новая религия считала, что искусство воспитывает любовь к телесным удовольствиям, а, во-вторых, женщина занимала в нем более заметное положение, нежели мужчина. Танцовщицы и певицы низвели понятие об искусстве до самой низкой его точки, превратив в способ возбуждения стремления к получению плотских удовольствий. Несомненно, с социальной точки зрения традиция держать невольниц создавала для этого соответствующие предпосылки.

Ислам возвысил сущность искусства, а также, предложив в качестве эталона Слово Аллаха, придал немалую ценность изяществу стиля, составлявшему основу красоты речи. Пророк Мухаммад, сокрушая идолов в Ка‘абе, удерживал Повелителя верующих ‘Али и некоторых сподвижников от того, чтобы они рвали изображения ‘Исы [= Иисус] и его Матери (Буркхардт 1376:153). Неоднократно подчеркивая необходимость обладания «красотой голоса» (саут ал-хасан) и напевного провозглашения азана, ислам наложил печать одобрения на все эстетические склонности человека. Коран называет красоту творения сущностным фактором его появления и с помощью гиперонимии делает красоту синонимом творения в таких айатах, как «Который прекрасно сделал всякую сотворенную Им вещь.» (ас-Саджда 32:7) и «Воистину, сотворили Мы всякой вещи в меру!» (ал-Камар 54:49). Такие заменательные слова, как «Воистину, Аллах Прекрасен и любит красоту!», а прежде всего возрождение созданной по самой своей сути красивой человеческой природы побудили мусульманина, преодолевая все препятствия, стремиться к красоте и ее проявлению в форме мелодичных слов, изящного орнамента и архитектуры.

Очевидно, что поразительный рост исламского искусства и архитектуры по всему исламскому миру явился следствием вдыхания в безжизненное тело памятников искусства духа ислама, основанного на учении Корана и пророка Мухаммада. При этом можно признать, что в некоторых своих формах оно сознательно впитало в себя достижения предшествующих цивилизаций. Избегание объективации внешних изображений и обращение к абстрактному орнаменту, стоявшему на страже действительности и в ее глубинах искавшему одухотворение (или, иначе говоря, показывающему ее образную и сущностную форму), является ярким тому примером. Выдающиеся слова пророка Мухаммада «О Аллах! Яви нам вещи такими, каковы они есть» были своего рода манифестом, смысл которого сводился к следующему: вещи не таковы, какими они себя показывают; они обладают внутренней сущностью – именно ее, а не внешнюю форму мы стремимся лицезреть.

Искусство во всех его аспектах, в том числе в поэзии, литературе и архитектуре, опираясь на математику и геометрию, которые в общей градации наук занимали ступень посредника между отвлеченным смыслом и воплощенными понятиями материального мира, создало неподражаемые произведения в рамках абстрактных форм, например, минарета, купола, михраба и т. д. и орнамента. Вознесение пророка Мухаммада наряду с бесподобными картинами рая и небесных миров, изображенных в Коране, стали неиссякаемым источником, неизменно будоражащим воображение мусульманских художников и побуждающим последних к подражанию этим сюжетам. Вознесение пророка Мухаммада на небеса (ал-ми‘радж) возвело литературу в лазоревую высь, оно оказалось сильным фактором и в живописи, пробудив творческое воображение ирано-мусульманских художников. Хадисы, в которых говорится о цвете и свете, создали в исламском искусстве цветовые образы, освободив его форму от упадничества эпохи неведения (Болхари 1388, гл. «Воображение»). С другой стороны, мусульманские философы в своих трудах переводили греческое слово технэ как «ремесло», «практическая наука» (фанн, сан‘ат, сана‘ат), нередко отождествляя его с понятием «искусство» (хунар):

«Питаю любовь и надежду, что это благородное искусство (фанн),

Уже не претерпит лишений, подобно прочим искусствам (хунар)» (Хафиз 1383).

Однако, уйдя от обмана, заключенного в самой сути греческого [термина] технэ, они заменили обман и технэ на очищение (ат-тазкийа). Описывая особенности сердца в Ихйа ‘улум ад-дин [Воскрешение наук о вере], Газали приводит рассказ о художниках из Китая и Византии, называя сердце вместилищем образов Аллаха (Газали 1352:22). «Братья чистоты», говоря о ремесленниках, считают очищение души движущей силой божественного искусства (Ихван ас-Сафа 1426:283). «Шайх Озарения» говорит об образах подобия «восьмой сферы» и, опираясь на повеление «Будь!», считает мистиков и художников способными создавать образы, не проявляющиеся во внешнем мире (Сухраварди 1384:371). В Фусус ал-хикам [Геммы мудрости] Ибн ‘Араби «Будь!» превращается в «Усердствуй!», а мир заблистал от появления божественного искусства: «Через его сотворение в бытии явилась истина» (Хекмат 1384:203).

Маулана Руми также воспроизводит легенду о художниках из Китая и Византии. Он тоже считает искусство непорочностью и называет византийских художников суфиями, полирующими свое сердце, дабы оно стало местом проявления «луноликих Божьего сада»:

Это – мистики, подавившие в себе зависть и корысть и обретшие сияющее блеском сердце:

Наряду с философской проблематикой в ареале бытования исламской цивилизации среди ремесленников и художников сформировался жанр футувват-наме, зафиксировавший наличие в глубинных основах исламского искусства и архитектуры суфийских идей. Так, футувватнаме строителей изображала здание как некое сакральное место, сияющее своим светом для тех, кто отказывается от молитвы, по слову айата «Оживляет мечети Аллаха тот, кто уверовал в Аллаха и в последний день…» (ат-Тауба, 9:18). Точно так же и в других футувват-наме (кузнецов, производителей ситца и т. д.) содержится подтверждение в пользу святых Аллаха, и для каждого отдельного действия в рамках того или иного ремесла приводится айат из Корана или высказывания непорочных имамов. Философские основы футувват-наме вкупе с утверждениями исламской эстетики (‘илм ал-джамал) создали уникальную сокровищницу любви и искусства, которая сегодня служит примером для всего мира. В рамках этой цивилизации интеллектуальная мысль считала искусство проявлением божественных образов, опирающимся на духовное прозрение художников.

С точки зрения ислама, художественные способности не зависят от пола. Женщины и мужчины обладают врожденными эстетическими способностями, заложенными в них Аллахом и считающимися одним из факторов, помогающих совершенствованию на пути Его наставления.

Между тем, женщина, благодаря сильной привлекательности, свойственной ее полу, не допускается в определенные сферы деятельности, с тем чтобы взгляд на нее не сводился только к лицезрению ее тела.

Положение женщины в учении ислама настолько высоко, что эта религия, установив ряд правил, признала чистую любовь к женщине источником, вдохновляющим на создание произведений литературы и искусства. При этом привнесение женской телесности в любые сферы деятельности запрещено, дабы это не послужило причиной унижения достоинства женщины и не создавало поводов для горьких признаний о высоком положении женского тела в рамках западной цивилизации: «Мечты о всестороннем обладании обнаженным женским телом – это мечты, которые для художников XIX в., по меньшей мере, до известных пределов, были некой профессиональной реальностью» (Nochlin 1989:40). Это унижение дошло до того, что Юлиус Мейер-Грефе откровенно называл произведения таких художников, как Эдуард Мане и Жан- Леон Жером, «мясным рынком»: «Мане устраивает рынок привлекательных женщин не на опасном расстоянии, на Ближнем Востоке, но под сводами Оперы на улице Ле Пелетье. Покупатели женского мяса – не восточные разбойники, но, главным образом, цивилизованные и известные мужчины, живущие в Париже – друзья самого Мане, а иногда художники, которые по его просьбе играли роль моделей» (Там же:41). О мастерской Жерома он рассказывает, отталкиваясь от той гипотезы, что необходимой составляющей работы художника является наличие доступа к обнаженной женской натуре (Там же:44).

Эта идея более ярко проявляется в кинематографе, особенно в феминистском отношении к нему. Молли Хаскелл, один из главных кинокритиков феминистического направления, в своей книге «От почтения до насилия: обращение с женщиной в кинематографе», написанной в 70-х гг. XX в., показала, что в голливудских фильмах на женщину смотрят только как на вещь (Хейворд 1381:375). Современное мировое кино действует в этом направлении столь открыто и смело, что ни один зритель никогда не станет рассматривать слова Хаскелл как мнение феминистки, откровенно настроенной против мужчин, – напротив, он признает их горькой действительностью, охватившей сегодня практически все области искусства. Здесь и натурщицы, чьи тела изображают на картинах, чтобы потом представить на выставке под видом произведения искусства, и другие отрасли искусства, считающие женщину экраном, на котором ее тело является лишь картиной, приводящей в движение мужское воображение. Как говорится: «Работа камеры и освещения [в кино] показывает, что женщина – лишь статуя, на которую мужчина проецирует свои фантазии» (Там же:378).

Все это, несомненно, является наследием европейской эстетической системы XVII-XVIII вв., где красота считалась атрибутом удовольствия, а удовольствие в этой сфере характеризовалось как приносящее радость, ограниченное, сдержанное, утонченное и гармоничное. Поневоле «женское тело рассматривалось как атрибут красоты и косвенно абсолютным критиком выступал мужчина – суждение о красоте и вкусе неизменно было мужским занятием» (Craice 1995:394).

В подобной области юридические правила в теистических религиях, особенно в исламе, не считаются препятствием на пути женской свободы, но воспринимаются как факторы, помогающие сохранить уважение к чести и величию женщины в патриархальном социальном строе, чтобы достоинство тех, кто в структуре творения выполняет материнскую функцию, не было попрано мечтаниями и похотью во имя искусства. Теистические религии должны стоять на страже человеческого достоинства, и особенно – женского достоинства.