Позвольте мне говорить открыто и без прикрас; вы оба верите, что Камаль погиб смертью мученика: и вы, и господин Сайф.

Ну что ж. Достичь этой веры или вероятности не представляется ни грехом, или чем-то неестественным или неразумным.

Но почему же вы так разъяренно и враждебно на меня глядите?! Вы словно услышали необоснованную клевету, или вас задержали с поличным при совершении преступления. Зачем вы утомляете свой ум, ища способ убежать от этого или отрицать? Да и вообще, разве в достижении такой уверенности, в анализировании или подведении итога у вас была какая-нибудь роль, или вина на вас лежала?

Хадж Амин! Зачем же ты порицаешь себя за то, что подобная фантазия пришла тебе в голову? Ведь каждый на твоем месте, услышав мои слова и прочитав письма, вероятно, придет именно к такому выводу.

Почему?! По крайней мере, по двум причинам.

Первая: большинство из тех, кто был единомышленником, товарищем по оружию и под командованием Чамрана, погиб как мученик, и мало кому об этом неизвестно.

Вторая: из последнего письма Камаля совершенно очевидно и его отречение от этого мира, и стремление к мученичеству, и, как говорится у басиджей[106], «на лице его свет сияет». И тому, кто пишет такие письма, больше похожие на завещание, не предвидится иной судьбы, кроме мученической смерти.

И если уж кто-то внутренне, в уме представил себе и похороны, и церемонию погребения, то это не грех.

Такова особенность человеческого ума: он не мешкая создает какие-либо представления, не дожидаясь указаний или разрешения.

И мой ум точно так же, даже когда я была в курсе всего, что происходит с Камалем, ни на минуту не мог успокоиться.

По виду я просто сидела дома или занималась рутинными делами, но воображением своим не распоряжалась, и все мысли, все помыслы мои и днем и ночью были только о Камале, о фронте и о войне. Больше всего меня мучило то огромное расстояние, что лежало между мной и сердцем моим.

Неспроста древние говорили: «Там любо тебе, где сердцу твоему любо».

Я сказала: «Но так же нельзя – чтобы я сама была здесь, а сердце – в другом месте».

Почти все были против моего отъезда на фронт. У каждого была своя причина. Один – из-за бесполезности этой затеи, другой – из-за тревоги за мою жизнь, третий – из-за того, что у меня еще остались невыполненные дела в Тегеране…

Но я никому не хотела говорить, что: не в моей власти сделать выбор – остаться или уйти, когда сердце мое целиком там, на фронте.

Не стоит и говорить, с какими трудностями я добралась до Ахваза и как внезапно появилась в прежнем административном центре, бывшем штабом Чамрана. Чамрана не было в этом центре, и никто не знал либо просто не говорил, где он. Но мне не оставалось иного пути, чтобы увидеть Камаля, кроме как найти Чамрана.

Этот Чамран ни минуты не сидел на одном месте и был известен тем, что у него не было ни покоя, ни постоянного местонахождения. Но был у меня, конечно, и менее хлопотный и разумный способ: подождать неделю-две, пока жена Чамрана не возвратится из Ливана, и с ее помощью и дозволением большая часть препятствий и сложностей устранится. Но это не зависело от меня. Ни на миг ни сердце мое, ни ум мой вслед за беспокойным сердцем не находили покоя. Я все время должна быть куда-то идти. А между тем моим единственным знаком и проводником в пути служил запах Камаля, а единственным пропуском – имя Чамрана. Это было спустя четыре месяца после того, как я пригласила его с супругой к себе на ужин в Тегеране и угощала собственной стряпней.

В итоге еще раньше, чем найти самого Чамрана, я смогла найти его опергруппу, то есть армейских товарищей Камаля.

Все, что я с таким трудом смогла вытянуть из его друзей, было: «В прошлую ночь при выполнении подрывной операции на территории Ирака Камаль был ранен и при помощи Чамрана и остальных своих товарищей добрался до штаба, а оттуда уже был доставлен в больницу Ахваза».

Тем временем выяснилось, что при проведении операций прошлой ночью погибли двое, однако единственным раненым оказался Камаль, который, к счастью, не столь серьезно пострадал, так что часть пути даже смог пройти на собственных ногах, правда, ранен он был по той причине, что в него попал снаряд. Снаряд попал ему в живот, где-то в районе желудка, и в кишечник, и из-за слабости, вызванной кровотечением, весь остаток пути он проделал или лежа на подобии санитарных носилок, или на плечах у Чамрана и ребят.

Ага! Я тоже заметила, что причиной утечки информации об операциях и настороженности врага и участия ребят в боях был взрыв мины-растяжки. Камаля случайно ранило взрывом той самой мины, но двое других погибли в прямом бою при столкновении с врагом.

Вот и все новости, которые мне удалось вытянуть отрывками из двенадцати храбрых и блестящих юношей, армейских товарищей Камаля, а затем по кускам составить.

Эти ребята явно старались говорить только правду и больше ничего и в то же время не тревожить сердца матери, которую они считали словно своей собственной.

К вестям об этом все те ребята добавили: «Это все, и беспокоиться не о чем». Всем святым они клялись, что если бы им было еще что рассказать, то есть весть о его смерти, мученичестве, то они обязательно рассказали бы мне, сочтя непозволительным что-либо скрыть.

Кстати, позже я узнала еще об одном событии, которое хоть и не было напрямую связано с Камалем, но именно тогда, либо по причине невероятности самой этой новости, либо из-за моего материнского чувства, стало для меня так же важно, как и весть о Камале, и навсегда осталось в моих воспоминаниях.

После того как взорвалась мина и враг насторожился, Чамран и его оперкоманда оказались в засаде, устроенной иракцами, и отовсюду подвергались обстрелу.

Тогда Чамран за самое короткое время, какое только было возможно, прорывает кольцо блокады и дает приказ к отступлению, выводя свою группу из опасного места, а в это время, в критических условиях, труп одного из шахидов остается в кольце блокады.

Ребята обрадовались тому, что операция прошла успешно, врагу нанесен тяжелый удар, и, естественно, опечалились из-за потери двоих своих товарищей. Но больше всего тягот и страданий им доставляло то, что тело их друга осталось на территории врага.

Дойдя до штаба, ребята валятся с ног от сильной усталости и идут спать, а когда утром встают на намаз, видят, что место Чамрана пустует.

Поначалу они предполагают, что он пошел делать омовение, или находится за окопом, по ту сторону холмов, и по своему обыкновению занят долгими бдениями, молитвой да излиянием души Богу. Однако нигде не видно ни следа его. И вот, наконец, в предрассветной тьме утра они замечают, как он подходит к штабу со стороны иракских окопов и тащит на себе труп. И только тут они соображают, что после того, как они сами заснули, он сам, имея при себе только один «калашников» и несколько гранат, проделал путь в район боевых действий, чтобы принести обратно оставшийся там труп шахида.

Когда же у него спросили, почему он пошел один, не захватив кого-нибудь еще с собой, то услышали в ответ: он видел, что они устали и заснули. И ребята, уже привыкшие видеть его сопротивление сну и утомлению, не стали спрашивать у него, почему же он не заметил собственной усталости, но спросили, что бы он стал делать, окажись в засаде врага или если бы подвергся атаке с его стороны. В ответ они услышали, что он, видя собственных ребят с их колоссальной мотивацией и стойкостью, которые хотят спать и валятся с ног от усталости, убедился, что враг вообще потерял сознание. Он считал, что любого рода подстрекательства со стороны врага будут маловероятны или едва ли возможны.

Один из друзей Камаля говорил: «Для Чамрана подобного рода поступки были естественными, вполне обычными делами. Но не только я, но и многие другие ребята сталкивались с поразительными делами Чамрана, которые и нам самим были неясны, и из-за своего тщеславия и высокомерия мы находились на краю крутого обрыва.

Когда мы выступали вперед в одной операции, идя бок о бок с Чамраном, не отступая и стоя до последнего, у нас было совершенно незаметное, неуловимое чувство, что нам не так уж и далеко до Чамрана. И именно в этот момент Господь показал нам один пример, чтобы дать нам понять, что мы напрасно так считаем».

Прошу прощения, что отклонилась от темы. Иногда человеку хочется поделиться с другими удовольствием от постижения красоты и величия. Хотя бы даже если эти другие в этот момент думают или ищут что-то иное!

Без промедления, за самый короткий срок, который только был возможен в подобных обстоятельствах, я помчалась в больницу Ахваза. И только войдя и задав самый первый свой вопрос, поняла, что Камаля нет в больнице. По той причине, что несколько часов назад сам Чамран под свою ответственность забрал его и отвез в Тегеран первым же рейсом.

Единственным способом, которым, как мне казалось, можно было унять тревогу, оставалось расспросить докторов, санитаров и даже рабочих больницы, каждого по отдельности, о состоянии Камаля и, сопоставив их слова, достичь истины, уверенности и покоя.

В конце концов, результатом исследования стал следующий вывод: снаряд задел его желудок и вызвал сильное кровотечение.

Больница предприняла все, что было необходимо, для прекращения кровотечения и переливания крови, обследование показало, что нужна срочная операция, но из-за огромного числа раненых, колоссальной очереди, а также ограниченных возможностей и занятости операционной не было назначено время операции. И в это самое время, когда Чамран зашел в больницу проведать Камаля и увидел, какое там скопление раненых, ждущих своей очереди, чтобы попасть в операционную, прямо оттуда связался с аэропортом и договорился с пилотом С130. Он отвез на собственном самолете Камаля и еще семерых раненых, нуждавшихся в операции, в Тегеран. Врачи же, хотя и были весьма этим довольны, но ни один из них не взял на себя ответственность за раненых, получив от Чамрана обязательство и подпись.

В любом случае такая новость должна была внушить мне спокойствие и уверенность или, по крайней мере, убавить тревогу и возбуждение. Но так не вышло. Пока я собственными глазами не увижу Камаля, не уверюсь в том, что он жив, не успокоюсь.

В тот момент самым быстрым способом добраться до Тегерана было – нанять такси целиком на одного человека, водитель которого был бы безбашенным любителем скорости. А просьба и волнение женщины служили лучше всякого повода или объяснения для поездки, смахивающей на полет.

В ахвазской больнице никто не знал, в какую именно больницу в Тегеране решено перевезти раненых.

Да и в самом Тегеране не оставалось ничего иного, кроме обращения в каждую больницу и поименной проверки поступивших по списку.

Несмотря на то, что всю дорогу от Ахваза до Тегерана я копалась в уме, пытаясь отыскать способ, как добраться до Камаля, все было безрезультатно, и на постоянно повторяющийся вопрос водителя: «Где именно в Тегеране?» – я отвечала: «Едем. Я пока не знаю». Но вдруг, уже недалеко от вокзальной площади, я поняла, что найти Чамрана в Тегеране при всех его делах легче, чем искать одно раненого в десятках больниц, ведь я знала его домашний адрес – дом-то находился в нескольких шагах от места его работы.

Я сказала водителю: «Площадь Пастор»[107] и сразу же заплатила по счету, чтобы не задерживаться при выходе.

Он, не задавая вопросов, выехал с площади прямо на улицу Пастор и сказал: «До какого места мне ехать?»

Я ответила: «До любого места, пока пропускают».

Но все внимание мое было приковано к одному мужчине, похожему на Чамрана, который стоял на краю площади и ждал такси. Причиной тому, что с первого же взгляда я уставилась на него и даже по прошествии нескольких долгих минут не могла поверить, что это и есть Чамран, было то, что он просто стоял на площади и ждал такси. Но одновременно с тем я взволнованно сказала таксисту: «Вы можете поскорее обогнуть площадь?»

Таксист придавил ногой тормоз и с удивлением спросил: «А что случилось? Вы пожалели?»

Я сказала: «Пожалуйста, скорее!»

Я так и не поняла, как и с какой скоростью на такой узкой улице, как Пастор, он смог развернуть свой «Бьюик» так, что через мгновение я оказалась напротив того, кто был так похож на Чамрана.

Я вышла из машины и наобум спросила: «Господин доктор?! Это и правда вы?!»

Одной-единственной его благородной улыбки мне было достаточно, чтобы получить ответ на свой вопрос. Но его ответ и его обращение только усилили мое изумление.

«О, салам алайкум, Зейнат-ханум! Что это вы здесь делаете?»

«Я сначала не поверила в то, что вы и есть доктор Чамран, а теперь и в то, что вы меня узнали!»

Он со смехом сказал: «Упаси Боже, поесть у кого-то хлеба-соли и забыть его!»

Я сконфуженно сказала: «Ну что вы, не стоит, это мелочи!»

И решила сказать открыто: «Господин доктор! То, что я вас нашла, похоже на чудо. Я как раз ехала на поиски вас. Полагаю, что Камаля можно отыскать только с вашей помощью».

Он с той же улыбкой сказал: «Мы с Камалем не потерялись, чтобы нас сейчас отыскали!»

Его взгляд привлек таксист, который вышел из машины и, стоя в двух-трех шагах, ошеломленно смотрел на Чамрана.

Взглянув на него так, словно увидел своего старинного знакомого, Чамран обрадованно протянул ему руку с теплым приветствием.

Ошеломленный таксист после некоторой паузы поздоровался и, словно ударенный током, подскочил, схватил руку доктора обеими руками и нагнулся, чтобы поцеловать ее. Доктор пожал ему руку, обнял его и расцеловал.

Я же сказала, представляя его: «Он так постарался, довез меня сюда из Ахваза. Я ездила в Ахваз на поиски Камаля, и там мне сказали, что вы оказали ему милость, доставили сюда. В какой он сейчас больнице?»

Чамран ответил: «Сейчас скажу». И продолжил разговор с таксистом: «Ну как вы? Все хорошо у вас, здоровье как, в порядке?»

Таксист снова взял обеими руками руку Чамрана и сказал: «Да мы-то никто. Спасибо вам. Повсюду только и говорят, что о вас, ага! Да не судите по мне остальных! Все родные, близкие да ребята из моего квартала на войне. Я сам вынужден подрабатывать на этой машине, чтобы прокормить семерых по лавкам. А иначе что бы было делать в такой час в Тегеране?»

Весь путь от Ахваза до Тегерана этот таксист мучил меня своей болтовней, и чтобы теперь освободить Чамрана и побыстрее самой добраться до Камаля, я сказала, обращаясь к Чамрану: «Господин доктор! Вы, вроде бы, хотели куда-то ехать? Мы вас задерживать не станем!»

Чамран бросил взгляд на свои часы и сказал: «Да, мне нужно ехать, но…»

И он снова продолжал, повернувшись к таксисту: «Вы со вчерашнего вечера все за рулем, и уверен, еще как устали сейчас! Может быть, мне сначала устроить вам место, где можно отдохнуть?»

Таксист сказал: «Благодарю вас, господин доктор! Не будь мы абадановскими ребятами и не будь этой машины – американского «Бьюика», то может быть. Но я сейчас настолько бодр, будто только что проснулся».

Чамран со смехом сказал: «Ну тогда дай мне одно слово, слово мужчины».

Таксист спросил: «Какое слово? Приказывайте мне».

«Где бы по дороге у тебя ни стали слипаться веки, ты отъедешь в сторону и вздремнешь».

Таксист с воодушевлением сказал: «Слушаюсь! Премного вам благодарны за то, что вы столько внимания нам уделяете!»

Чамран снова посмотрел на свои часы и обратился ко мне: «Вы были правы – я поехал бы с вами в больницу, но если захочу выполнить свой долг, то опоздаю на встречу».

Я сказала: «При всей вашей занятости я ничего не ожидаю от вас и не хочу вас обременять. Вы только будьте так добры, скажите название и адрес больницы и поезжайте по своим делам».

Чамран спросил: «Вы знаете, где находится больница “Альванд”?»

И пока я думала и вспоминала, где это, он сказал таксисту: «Я лучше дам вам адрес, раз уж вы проделали сюда путь из Ахваза».

И он терпеливо и точно рассказал, как туда проехать по улице Хафез[108], не доезжая до Хасан-абада[109], и найти это место.

Я сказала: «Тогда позвольте сначала доставить вас, куда вам нужно».

Но он не позволил и даже сам открыл мне дверь машины, чтобы я поскорее села, пояснив: «Я еду в северную часть города, и наши пути сильно расходятся. Так что будет лучше, если вы поскорее приедете к Камалю. И передайте ему от меня привет. Я и сам, иншалла, приеду, повидаюсь с ним».

Я спросила: «А каково было его состояние, по-вашему? Рана его не серьезная?»

Он сначала ответил сухо и решительно: «Все в руках Божьих».

А потом на лице его появилась его всегдашняя улыбка, и он сказал: «Тот Камаль, которого больница от нас получила, был веселее и радостнее нас с вами».

Но мне никак не забыть того, что, едва он произнес эту фразу, улыбка сбежала с его лица, он горестно вздохнул и сказал: «Дай-то Бог, чтобы люди знали цену этим ребятам».

Что хотел сказать этими словами Чамран, я поняла, войдя в больницу. Конечно, будет правильнее сказать, что я вообразила себе, будто бы поняла. Чем больше времени проходит с тех пор, тем больше я замечаю, что тогда не понимала истинного значения его слов.

Когда я назвала имя и приметы Камаля женщине в справочной и попросила сообщить мне отделение, этаж, номер его палаты, она спросила: «А вы его мать?»

И с такой издевкой, с таким злорадством она это произнесла, будто Камаля застали на месте преступления, и вот теперь его безответственная и беспечная мать пришла униженно просить за него и внести залог.

Несмотря на то, что я горела нетерпением увидеть Камаля, я не могла так легко пройти мимо столь явного оскорбления. Притом что я считала обязательным считаться с ее возрастом и чтить его, настолько она была намазана-накрашена, что ей нельзя была дать меньше шестидесяти.

Я попыталась справиться с собой и невозмутимо и сдержанно спросила ее: «То есть, по-вашему, я должна чувствовать унижение из-за того, что являюсь его матерью?»

Ее попытка обосновать свои слова привела лишь к тому, что скрытое между строк стало лишь еще отчетливее.

Это как раз и было тем, чего я желала и одновременно боялась.

Вы наверняка думаете про себя: «А какое отношение это имеет к Камалю?»

Этот вопрос месяц-два назад занимал все мои помыслы, но я так и не нашла на него ответа. Сейчас же, когда вы слышите всю историю в деталях, возможно, даже сможете отыскать ответ на него.

Если это и было недоразумение, и я заблуждалась, судя по ее тону и словам, но на мой вопрос, должна ли я как мать воина чувствовать унижение или нет, она ответила только: «Я, конечно, не считаю вас виновной».

Я спросила: «В чем?»

Не отвечая на мой вопрос и продолжая говорить о своем, она сказала: «Сегодняшние молодые люди не считаются с тем, что говорят им родители».

Я снова спросила: «В чем вы не считаете меня виноватой?»

И она вновь в продолжение своих слов и частично в ответ на мой вопрос сказала: «С одной стороны, они идут наперекор воле родителей и своевольничают, с другой же стороны – отдаются в руки духовенства, которое им и так и эдак промывает мозги».

Я спросила: «А, то есть если бы не было духовенства, молодежь не выступила бы вперед для защиты своей родины и чести?»

И на этот раз он ответила мне прямо: «Ну и наивная же вы, милая ханум! Если бы не было всего этого духовенства, то никакой войны бы не было, чтобы обороняться. Я всецело убеждена…»

Я вынуждена была оборвать ее и сказать: «Сейчас это не наше дело, в чем вы всецело убеждены. Да и потом это тоже не важно. Каждый чтит свои собственные убеждения. Я же спрашиваю только, какую такую мою ошибку доказывает тот факт, что мой ребенок отправился на фронт и был ранен, чтобы я заслуживала подобного презрения и унижения?!»

«Я же сказала – вы не виноваты. Но если бы такие же ребята, как и ваш сын, не лили воду на их мельницу, то сейчас бы с ними уже было покончено».

Хотя, по-моему, спорить дальше с ней было бесполезно, и мне уже не терпелось уйти, я не могла не сказать: «Если бы эти ребята не пожертвовали своими жизнями, встав на пути врага, то сейчас мы с вами уже были бы рабынями иракцев».

Верхом цинизма той женщины был такой ответ: «Они бы нас спасли от них, а потом…»

Не знаю, было ли лучше дать ей закончить эту фразу или так и оставить недосказанной. Но она полностью выявила всю ее сущность.

Тут вопрос одной старушки, которая стояла рядом со мной, невольно оборвал ее на полуслове.

Я уже несколько мгновений назад почувствовала ее присутствие, но мне никак не удавалось ее увидеть. Ей было лет семьдесят с виду. У нее было обгоревшее на солнце лицо, все в морщинах, и совершенно деревенский вид. Она протянула той женщине полусмятый листок бумаги, что держала в руках, и сказала: «Здравствуйте, матушка! Мне сказали, что мой ребенок ранен на фронте и его сюда привезли. Все его данные в этой бумажке. Дай тебе Господь добра, покажи мне, где он. Мне сказали, что и мой Камаль тоже ранен. Посмотрика, мой сын Джамаль приехал вместе с ним или остался там, на фронте…»

Старушка все еще говорила, и та женщина, не обращая на нее внимания, забрала у нее листок бумаги, повернулась ко мне и тем же презрительным тоном сказала: «Вот видишь! Это еще одна несчастная!»

Уж не знаю, как ей хватило смелости оскорбить еще и эту старушку, ожидая от меня подтверждения своих слов.

Слова застыли в горле старушки, лице ее помрачнело, и она печальными глазами уставилась на ту женщину. После недолгой, но тяжелой паузы она повернулась ко мне и с подступающими к горлу слезами тихо спросила: «Кто это сказал, что я несчастная?!»

Наклонив голову, женщина искала по списку, лежавшему перед ней, раненого сына старушки и сквозь зубы прорычала: «И говорить нечего, на лице у тебя написано».

И неразборчивым почерком, в спешке она что-то написала на листке старушки и бросила его ей в лицо: «Вот! Это его палата и этаж!»

Невнятно, себе под нос, но так, чтобы та старушка тоже слышала, она сказала: «И все равно ты несчастная, даже вдвойне».

Изумленная, готовая вот-вот заплакать, старушка выглядела такой измученной, лицо ее исказила боль, словно она на миг даже о просьбе своей позабыла. Она не сделала усилий ни чтобы поймать листок, ни чтобы поднять его с земли.

Она только вперилась в меня глазами, полными слез, и закусила губы, стараясь словами о наболевшем не выдать истинной причины слез: «Я-то что такого сделала?»

До этого момента сносившая оскорбления всех мастей и глотавшая свою обиду и гнев, я больше не могла видеть этот кроткий взгляд, искавший моего заступничества. Я бросилась к той женщине и так надавала ей по рту тыльной стороной ладони, что из губ у нее фонтаном хлынула кровь и смешалась с той кровью, что потекла у нее изо рта. Я сделала то, о чем в жизни своей и помыслить не могла. От сильной боли, которую я почувствовала в запястье и пальцах, я могла представить себе, каково ей досталось. Звук тех ударов стоял еще несколько секунд в воздухе приемного покоя. И в течение этих считанных секунд та женщина просто опешила, выпучив глаза.

После короткой паузы она начала что есть силы вопить, да так, что в мгновение ока со всех этажей из палат выскочили и побежали на первый этаж врачи, медсестры, другие работники и даже больные, которые могли передвигаться на своих двоих, и окружили нас кольцом.

Старушка, стоявшая около меня, была в ужасе, но все же сквозь зубы сказала: «Зачем вы ради меня ввязались в такую беду?!»

И я, несмотря на весь свой шок, страх и волнение, тихо сказала ей на ухо: «Не беспокойся, матушка! Это ей по заслугам! Не только за вас, за всех матерей!»

От таких слов я и сама осмелела и воодушевилась твердо и крепко домогаться правды и отстаивать ее.

Та женщина, стоя перед всеми столпившимися вокруг, на вопрос: «Что тут произошло?» – только вопила и указывала на меня. И я, стоя у всех на виду, атакуемая всеобщими вопросами, внезапно начала кричать: «Пока она не извинится перед этой матерью, не имеет права с места сдвинуться! Кто дал право этой женщине оскорблять честную старую крестьянку? В лицо ей швырять бумагой и говорить всякую ерунду?

Мать, пославшая двоих детей своих, что для нее словно цветы, на фронт, на снаряды и танки, чтобы такие вот женщины, вроде этой, могли спокойно жить в безопасности, получать жалованье, заботиться о своих нарядах, не вправе подвергаться оскорблению и слушать всякий вздор!

Будь ты даже монархистом и против революции, да всем, чем угодно тебе, – но только у себя дома. А если уж сидишь здесь, то не имеешь права проявлять неуважение к собственному благодетелю. Ты же цены не знаешь этим молодым людям и их матерям, не знаешь, по какому праву с ними общаешься и своим жалом впиваешься в сердца их!»

Не буду утомлять вас. Все те люди, что поначалу внешне поддались ее влиянию, сочувствовали и сопереживали ей, пришли в итоге к выводу, что права я, а ее сочли заслуживающей наказания.

Чтобы наложить ей швы и повязки, ее отвели в отделение неотложной помощи, а я пошла искать Камаля. Но мои приключения на том не окончились, даже напротив, стали началом для рождения новых, еще более значительных событий.

Весь больничный персонал, независимо от того, были это врачи, медсестры, сотрудники, заведующие и рабочие, разделились на два неравных фронта и стояли друг против друга.

Среди них те, что и раньше имели проблемы с этой женщиной, ее убеждениями и взглядами, усиливали конфронтацию и прилагали всяческие усилия к тому, чтобы ее уволить.

Однако им не удалось пересилить сторонников той женщины: хоть их число и было невелико, но они пользовались большей властью и силой на уровне руководства больницы.

Я надеюсь, что вы не почувствуете связи этой ссоры с судьбой Камаля, и я даже прошу Бога наказать и осудить меня за то, что я зря потратила ваше время и отклонилась от главной темы: рассказа о жизненном пути Камаля – и забрела в совершенно посторонние дебри, не имеющие никакого отношения к нему, занимаясь описанием деталей и подробностей.

Но, конечно, и сам Камаль не остался в неведении об этом происшествии, и на следующий день, прямо как очевидец событий, дал мне полный и подробный отчет.

Та деревенская старушка случайно оказалась матерью его лучшего друга и коллеги. Того тоже звали Камаль, и мать рассказала ему обо всем происшествии от «а» до «я», а он уже во всех подробностях изложил эту историю моему Камалю.

Но хорошо было бы, если бы вся эта история так и окончилась на одном-единственном пересказе! Назавтра это происшествие превратилось в источник шуток, историй и смеха для Камаля и его друзей.

Когда я на следующий день вошла в его палату, Камаль и шестеро его товарищей принялись скандировать в мою честь, благодаря и поддерживая меня. На стену они приклеили картонный плакат следующего содержания:

«Выражаем свои поздравления с достойным назначением матери Камаля-аги в руководящий состав больницы «Альванд» и просим Господа помочь задать крепкую трепку по губам оставшихся контрреволюционных элементов во всех больницах мира.

Со стороны всех трудящихся, медперсонала, больных, раненых, мучеников и умерших».

Камаль собрал вокруг себя целую толпу, и остальные воодушевленно и страстно вторили его девизам: «Мази-революционерка, мы поддерживаем тебя!», «Прекрасный поступок Мази – повод для гордости!», «Ангел мести, дай по ушам Саддаму!»

Мне с трудом удалось их угомонить и объяснить им, что за стенами тоже все слышно. Там не поймут, что все это шутка, и если, не дай Бог, такие вот шутки и насмешки хоть малейшим образом повлияют на и так уже накаленную атмосферу больницы, это лишь усугубит наш тяжкий груз в Судный день.

Они согласились со мной и прекратили скандировать лозунги, но были по-прежнему настроены на шутливый и потешный лад.

Вы оба, конечно, прекрасно отдаете себе отчет, в какой атмосфере имели место все эти шутки, смех и паясничанье!

Это достаточно просторная палата с семью койками, на каждой – по одному раненому, тело которого растерзано в одном или даже нескольких местах, либо только что прооперированному, либо ждущему своей очереди на операцию.

У каждой койки стоит треножник с вакциной, и из-под простыней у некоторых торчат различные провода и трубки, подключенные куда-то.

У одного подвязанная с помощью гири и веревки нога болтается между небом и землей. У другого большая часть тела заключена в гипс и повязки, и по всей поверхности гипса то тут, то там сделаны отверстия для того, чтобы можно было поправить повязки на ранах. Еще у одного для предотвращения возможных бессознательных сотрясений тело полностью привязано к койке. У кого-то разрывным снарядом изрешечено все лицо, голова, шея и руки, и от малейшей вибрации, например, при разговоре, смехе или плаче, у него раскрываются раны, и… А Камаль среди них был самым целым и практически невредимым. Так как только один разорвавшийся снаряд, хотя, конечно, довольно-таки большой, распорол ему тело в районе живота и желудка. Но и эта проблема была решена путем проведения двухчасовой операции и переливания донорской крови.

По-видимому, сопровождение раненых в больницу самим Чамраном привело заведение в невиданное доселе движение; во всех операционных зажгли лампы.

Еще в тот же день после всех объяснений, важных и менее важных, логичных и не очень, я сказала Камалю намеками: «Я боюсь, что в качестве возмездия мне они на тебе отыграются, вообще выведут тебя из строя. Ибо мы в их власти, нам нужно быть более предусмотрительными». Ох, хоть бы я этого не говорила! Эта фраза снова стала источником шуток, смеха и слез. Да, смеха и слез.

Вы наверняка слышали такое: «Смех и слезы любящих отличаются от всех других».

Для меня одним из самых удивительных явлений в мире были смех и слезы этих ребят, точнее, то, из чего они складывались. Именно тогда, когда все хохотали, один из них сказал что-то такое, отчего все сразу расстроились, и звуки их стонов, рыданий и всхлипываний доносились до самого неба.

Моя тревога за то, что, мстя мне, они отыграются на Камале, сначала была встречена шутками, прибаутками, а потом… хохотом, пока, наконец, Камаль не взял слово:

«Как ни странно, но это верно, милая Мази! Они поняли. Мы сами не способны летать. Нас вернули сюда, чтобы вы нас подтолкнули в полет! Да буду я жертвой Господа за то, что все дела подробно у него записаны и посчитаны. Говорит: «Раб ты мой маленький! Щупленький раб мой! Если бы ты был большим да подрос, то мы бы прямо там же, на фронте, подсадили бы тебя и – «О, Али!»[110]

Но это не так. Ты пока что намного меньше того, кто может сам сесть в такси, что едет по маршруту мученической смерти. Вот пойди и приведи своего отца, ребенок!»

Хадж Амин! Господь мой – свидетель, что я до этого самого момента думала, что он шутя все это говорил. Но он и его товарищи после этой фразы: «Вот пойди и приведи своего отца, ребенок!» – все разом вздрогнули и разрыдались; они поняли, что дело это серьезное, а я совсем ничего не смыслю в их правилах.

Камаль продолжал: «Какого такого отца? Того, который впервые взял тебя за руку и повел? Того, кто шел с тобой нога в ногу и учил ходить?»

А затем один из них начал шепотом читать такой бейт:

Остальные начали вторить ему и превратили бейт в траурную песнь, связав ее с Имамом Хусейном, и бичевать себя в грудь, приговаривая: «О Хусейн, о Хусейн!», – плакать и лить слезы.

Постепенно ритм пошел на убыль, они опустили голову и утихли.

Один из ребят сказал себе под нос: «Где же в этом мире пребывает наш славный Имам Хусейн, к которому в конце концов ведут все дороги?»

Не успели эти слова вызвать новый приступ слез у ребят, как Камаль, вставив одно слово, не имеющее к теме отношения, попытался разрядить атмосферу. Без всякого вступления, хвастливым тоном он сказал: «Это теперь наша Мази!»

И остальные, глаза которых еще были влажными от слез, рассмеялись. Каждый из них вставлял какое-нибудь словечко, и они снова смеялись.

Но один из них посреди шуток и веселья вдруг серьезным тоном сказал: «Тебе повезло, что у тебя есть прошлое[111], которым можешь гордиться. Будь уверен – и будущее твое тоже гарантировано. Прошлое людей ставит отпечаток на их будущем. Что же нам делать с таким позорным прошлым?!»

И он заплакал.

Прежде чем остальные тоже разрыдаются, Камаль сказал: «Ты не беспокойся. Прежде говорили так…»

Когда он заметил всеобщее внимание, прикованное к нему в ожидании продолжения фразы, после долгой паузы он продолжил: «Конечно, из-за того, что так говорили очень-очень давно, то я точно и не помню, как говорили… Ну да ладно… Древние ведь не говорили почем зря… То, что они говорили, было непременно важным… А это показывает, что… В любом случае, тебе не стоит беспокоиться. Почему? Да потому, что если подумаешь, то заметишь – и впрямь волноваться не о чем…»

Тот парень, настроение которого теперь полностью изменилось, посреди всеобщего, а также собственного смеха только и смог сказать: «Да и ты тоже, если прежде чем что-то сказать, на миг задумаешься, то уже не придется тебе нести весь этот бред».

Однако Камаль добился своего и изменил всеобщий настрой.

Вполне возможно, я вас утомила, но, по моему предположению, по многим причинам нужно было это сказать, и самое главное – без этих воспоминаний никак нельзя было описать состояние и настроение Камаля в те дни.

Из всех событий того времени осталось рассказать лишь об одном моменте, по чистой случайности – самом главном, связанном с Камалем и с вами. Именно сейчас самое подходящее время рассказать вам о нем. Когда я приехала в больницу, Камаля уже прооперировали, и тяжелые часы остались для него позади.

То, что я хочу вам рассказать, связано с событиями после полудня в тот день. Это был день моего первого свидания с Камалем и следующий после операции, когда он находился уже вне опасности.

Радостная и благодарная Богу за то, что со здоровьем Камаля все в порядке, я бродила по комнате, надеясь оказаться хоть чем-то полезной для его товарищей, при этом Камаль постоянно находился в поле моего зрения. Я садилась около его койки и расспрашивала его о настроении и самочувствии.

Так, пока я ходила туда-сюда, вставала и садилась, я заметила, что у Камаля есть что-то такое важное сказать, что он все никак не может высказать.

Я какое-то время обдумывала и терпела в ожидании, что он сам подведет итог и начнет говорить, но этого не произошло. В конце концов я села у его постели и начала без всякого вступления: «Говори!»

Покорно, с мольбой и небывалым смущением он сказал: «Я хочу попросить тебя сделать для меня кое-что».

Я сказала: «Это тебе не к лицу».

Он спросил: «А ты разве знаешь, что я хочу сказать?»

Я ответила: «Нет. Этот тон мольбы и просьбы о прощении не подходит тебе. Ладно, я пошутила. Говори».

Мускулы на лице его напряглись, но чтобы комок, застрявший в горле, не прорвался наружу, и чтобы не показывать своих слез, он быстро и коротко сказал: «Ты можешь отвезти меня к моему отцу?»

Я сказала: «Я уже так давно жду от тебя этих слов. Почему тебе было так сложно их сказать?»

Он ответил: «Это как раз то, что ты давно говорила, только я поздно понял».

Я спросила: «И что же приключилось теперь, что ты об этом заговорил?»

Он ответил: «Ты очень верно подметила, что Господь не вменил никаких условий для любви и почтения к родителям. И даже если они не справились со своим родительским долгом, это никак не меняет долг детей перед ними».

Я сказала: «Это ты раньше уже говорил, сейчас скажи о том, что ты недавно постиг».

Он ответил: «Такие слова не устаревают».

Я сказала: «Скажи-ка правду, что произошло?»

Он снова медлил и воздерживался от ответа, лишь что-то промямлил.

Я спросила: «Ну же, сын, не скупись на слова! Пусть и на нашу долю тоже что-нибудь перепадет».

Он сказал: «Тогда дай слово, что не станешь заваливать меня вопросами. Сколько смогу – расскажу».

Я ответила: «Согласна».

Он сказал: «Я должен был уйти. Вместе с тем взрывом снаряда. Но кое-что меня держало. Тут держало. И мне показали, что».

Я спросила: «И что?»

Он ответил: «Кое-что я понял, что и словами не выразить. Но что-то пока не понял. И думаю, еще не пришло время понять это».

Я сказала: «Ты сам знаешь, я полностью к твоим услугам. Я прямо завтра выслежу его, найду и привезу сюда».

Он сказал: «Во-первых, ты не сказала “Иншалла”. Это меня обеспокоило. И во-вторых…»

Я сказала: «Это от большого воодушевления. Не будь воли Божьей – ничего сделать нельзя».

Он продолжил: «И вообще о том, чтобы “привезти его сюда”…. даже не думай! Это я должен был идти к нему на поклон».

Я возразила: «Но в таком положении нельзя ведь!..»

Он ответил: «Все нужно делать как положено. Дело, сделанное наполовину, – не дело. Бесполезно это. Если отец мой приедет, я не исполню свой долг».

Я заметила: «Ты верно говоришь. Но ты в таком состоянии, что вряд ли в больнице позволят тебе выйти».

Он сказал: «Как бы там ни было, это не сложнее, чем вырваться из блокады иракцев. Иншалла, мы найдем способ сбежать».

Я ответила: «Поскольку я полностью с тобой согласна, то и торговаться да спорить не стану. Иншалла, мы его поскорее найдем. А потом уже и об остальном поговорим. После смерти мамы Амене, да помилует ее Господь, я больше о нем вестей не имею. Утром я отсюда пойду прямо к нему домой».

Он сказал: «Ничего подобного. Сегодня вечером ты будешь ночевать у себя дома. А утром уже и пойдешь. По ночам тут какой-то сумасшедший дом, второго такого не сыщешь. Если хоть на одну ночь здесь останешься, следующей ночью будешь спать уже в доме для умалишенных».

Я спросила: «А если я предпочитаю здешних сумасшедших всем разумным снаружи?»

Он ответил: «Учитывать нужно и мнение самих сумасшедших тоже. И я как староста всех сумасшедших больше всех протестую. Да и потом. Разве это только одна ночь?! Если ты ночью не будешь спать, то днем, когда мы еще больше нуждаемся в тебе, ты заснешь».

Когда я не смогла остаться в больнице на ночь из-за возражений Камаля, решила в туже ночь начать вас искать. Первое, что приходило мне в голову, и вместе с тем самая большая вероятность, особенно в такой поздний час – примерно в десять часов: застать вас дома. Для меня было непозволительно терять время даже на то, чтобы вернуться к себе и взять машину. И я поймала свободное такси и сказала таксисту: «Я еду одна. Улица Абсардар[112]».

И села в машину.

Тут нечему удивляться. Я столько раз приезжала туда проведать Амене или взять ее и отвезти к нам домой, что могла и с завязанными глаза ми отыскать звонок на небольшой двери и нажать на кнопку, или так поставить автомобиль перед дверями гаража, что Амене было достаточно выйти со двора и сесть в машину, даже не выходя на улочку.

Я сказала таксисту: «Пожалуйста, позвоните и узнайте, дома ли господин Амини. Если он дома, я выйду из машины. Если его нет, то доставьте меня в следующий пункт назначения».

Таксист звонил в дверь несколько раз с перерывами; не получив ответа, он прижал палец к кнопке и дал долгий непрерывный звонок. Но, снова не получив ответа, обернулся и вопросительно посмотрел на меня, как бы спрашивая, что делать теперь.

Встретив мой обессиленный взгляд, он встал на подножку машины, заглянул через решетку поверх дверей и, насколько ему позволяли собственный рост и высота дверей, осмотрел дом. Затем спустился, махнул рукой и решительно сказал: «Безусловно, дома никого нет. Иначе они бы уже открыли на все мои звонки».

Я сказала: «Неужто он спит?»

Он ответил: «Да вы сами, если, не дай Бог, мертвецким сном заснули бы, от всех этих звонков уж точно проснулись бы».

У меня не было ни намерения, ни надежды отыскать вас именно той ночью, но мне хотелось во что бы то ни стало днем получить от вас хоть какую-то весточку или адрес ваш найти.

Я вышла из машины и, все еще в раздумьях, бесцельно бродила по сторонам, и тут мой взгляд упал на второй этаж соседнего дома, на террасе и в окнах которого горел свет.

Я сказала таксисту: «Если вам не в тягость, позвоните-ка в квартиру на втором этаже того дома, в которой горит свет. Спросите, есть ли у них какие-нибудь новости об их соседе, господине Амини, и вообще, здесь он или уехал?» Информация соседа справа, у которого один из балконов был застеклен, оказалась довольно полной и достоверной. Он сказал, что вы удостоились чести посетить Мекку и возвратитесь только через две недели, а пока вас нет, туда никто не заходит, кроме одного достаточно молодого господина, у которого есть ключи от дома и который время от времени поливает сад.

Я совершенно не могла себе представить, что вы будете недоступны еще две недели.

Несмотря на то, что информация казалась весьма достоверной, в надежде услышать нечто другое я решила найти вашу контору на следующее же утро и там осведомиться о вас. Контору на улице Карим Хан[113] мы нашли по путаному, половинчатому адресу через два часа поисков.

Юноша, который выглядел как ваш секретарь, подтвердил наши сведения, настаивая при этом, чтобы я или рассказала, по какому делу пришла, или присела и дождалась господина инженера Сайфа, исполняющего ваши обязанности, который ушел в другое здание с ревизией.

Когда я сообщила об этом Камалю, он расстроился еще сильнее, чем я думала, и если бы меня не было рядом, он бы не стал сдерживаться и разрыдался бы по-настоящему.

Я сказала: «Из-за двух недель не стоит расстраиваться».

Он ответил: «Ты говоришь так, словно вообще не знаешь, что значит две недели!»

Я спросила: «Это почему же не знаю? Две недели – это четырнадцать дней, и они промелькнут, не успеешь оглянуться».

Он сказал: «Нетуж. Если не получилось, то ясно, что ничего больше не выйдет».

Я ответила ему: «Это мы называем “накаркать”. А как вы у себя там это называте?»

Но я не смогла изменить его настроение ни всякой ерундой да шутками, ни другими трюками. В итоге я пришла к выводу, что лучше будет оставить его одного, чтобы он как минимум выплакался и освободился от давящего на него спазма, облегчив грудь.

Я вышла из палаты под каким-то предлогом и нашла себе занятие на час.

Когда вернулась, увидела, что он более или менее взял себя в руки, однако на лице его по-прежнему оставались следы горечи и подавленности. К такому душевному состоянию добавилось и физическое напряжение. Словно тот веселый, игривый Камаль ушел, оставив свое место удрученному и грустному Камалю.

Его физическое состояние казалось настолько странным и неожиданным, что повергло всех в шок и удивление.

Сначала у него начался жар и температура поднялась до тридцати девяти – сорока градусов. Говорили: «Вероятно, в прооперированную рану проникла инфекция, и жар возник у него по этой причине».

Чтобы установить, что это за микробы, у него взяли многочисленные и разнообразные анализы, вкололи соответствующие антибиотики. Но никто так и не ответил, почему ни один из тех антибиотиков не дал результата и состояние Камаля так стремительно ухудшается.

Будто бы все эти лекарства вместо того, чтобы уничтожить недуг, с каждым мигом лишь ослабляли больного, делая все бледнее и немощнее, пока не лишили его сил даже держать веки открытыми и возможности общаться с другими, здороваться и отвечать на их приветствия.

Но самым важным фактором, который вызвал всеобщее изумление, было то, с какой невероятной скоростью ухудшалось состояние Камаля. Все, что с ним происходило, а одним из главных показателей служила потеря веса с девяноста до шестидесяти килограммов, длилось не более недели. Уже через три дня после операции у него поднялась температура и начался озноб, а на четвертый день из-за выявления инфекции для предотвращения заражения остальных его перевели в отдельную палату.

С переводом Камаля в индивидуальную палату все ограничения на мои посещения были сняты, и я могла уже круглосуточно находиться рядом с ним и по мере сил своих ухаживать за ним. Но я, конечно, ничего такого не сделала, да и не могла сделать. Да и не только я, вообще никто не мог ничего поделать, кроме разве что одного Бога. Врачи фактически подтвердили свое бессилие, разумеется, прямо не сознаваясь в том. Лишь длань судьбы могла сотворить чудо и произвести перемены. Я отдала это дело в руки Господни, согласная принять его волю. Из всех способов, что приходили мне на ум, я просила у Бога исцеления и блага для него.

Так я поминала Господа, молила и прибегала к его помощи, пока не вспомнила о прахе Имама Хусейна, самом дорогом и ценном подарке, что дал мне отец, который я хранила дома на всякий случай на дне домашнего сундука.

Отец говорил мне: «Если прах Имама Хусейна оживит мертвецов, не удивляйтесь. Господь наделил его прах подобным чудесным свойством. Но никогда не ждите от этих останков, что они смогут принести кому-то внешнее исцеление. Если уж кому-то поставили штамп и визу в загранпаспорте на тот свет, то все попытки аннулировать эту визу не сослужат ему добрую службу.

Но, конечно, и в подобных случаях останки Имама Хусейна сгладят все неровности пути и устранят все опасности такому путнику».

Да помилует Господь его и всех наших с вами покойников. Он сам всегда читал такую молитву: «О Господь, при всех тех благах, что есть у нас, пожалуй нам благ истинных, не тех, что мы сами считаем благом».

Я и сама постоянно читала у постели Камаля такую молитву: «О Господь, ты сам хорошо знаешь, какое желание у меня на сердце. И если оно совпадает с тем, в чем заключено благо для Камаля, то исполни его, если же нет, то я отказываюсь от него ради блага Камаля».

Я полагала, что при удобном случае съезжу домой, чтобы и прах привезти для Камаля, и заодно душ принять, переодеться и дух перевести.

Трое суток я не смыкала глаз и не снимала с себя ни туфли, ни носки, разве что для омовения. Около девяти утра, когда Камаль крепко спал, я поручила медсестрам позаботиться о нем, пока меня не будет несколько часов, а сама отправилась домой.

И хоть из-за сильной усталости и стресса я не смогла заснуть, но в любом случае все эти походы, принятие душа и отдых заняли у меня четыре-пять часов. Было уже примерно два часа пополудни, когда я приехала в больницу.

После всех задержек, объездов вокруг больницы наконец освободилось одно место для парковки машины, и я поехала туда. Но, еще не закончив парковку, увидела больничного охранника, бежавшего в мою сторону и пытавшегося что-то мне сообщить.

Он сказал неправдоподобную, странную вещь: за то время, что я отсутствовала, Камаля перевели в больницу “Фирузгар” на улице Тахте Джамшид[114].

Я решительно сказала: «Вы ошибаетесь! Это невозможно!»

Он кротко ответил: «Милая ханум! Я же не настолько глуп, чтобы вот так ошибиться. Я сам помогал переносить его на носилках в “скорую помощь”!»

Я с прежним недоверием спросила: «А для чего они так сделали?»

Он ответил: «Вот и я о том же спросил. Состояние пациента тяжелое. Но там больше возможностей. Потому и отвезли туда».

Я медлила в нерешительности, не зная, что делать. Не знаю даже, сколько времени я так простояла, лишенная всяких сил, чтобы принять решение или пошевелиться.

Безусловно, мне все верно сообщили. У охранника не было причины солгать. Особенно из-за того, что за все это время он очень привязался ко мне и Камалю и полностью нас поддерживал.

Сообщение о том, что состояние Камаля ухудшилось, не вызвало у меня нового расстройства, ибо за несколько часов до того я сама была свидетельницей, что ему все хуже и хуже.

Должно быть, самым непонятным и ошеломляющим во всей этой истории было то, что все это произошло внезапно и именно в те часы, когда меня не было рядом.

Я сказала охраннику: «Но… почему же вы…?»

И проглотила собственный вопрос. Однако он понял, что я имела в виду, и ответил: «Чтобы вы не тратили время, поднимаясь туда, узнавая, в чем дело, и вновь возвращаясь обратно. Я сказал, что вы, может быть, захотите побыстрее добраться до больницы “Фирузгар”».

Я сказала: «Да, вы правильно поступили. Спасибо. Я только не могу понять, почему они мне ничего раньше не сказали?! Почему все сделали именно в те считанные часы, пока меня не было?»

И пошла в сторону больницы, чтобы получить ответы на свои вопросы. Он встал почти напротив меня, создавая своего рода препятствие, и любезно сказал: «Эти вопросы можно задать позже. Сейчас же самое важное для вас – позаботиться о вашем раненом».

Я же, продолжая свой путь, повела его за собой, говоря: «Для вопросов и ответов много времени не требуется. Только вот думаю, они что-то от меня скрывают».

Заходя в больницу, я подумала про себя, что не обязательно подниматься наверх и входить внутрь. И заведующий справочной наверняка в курсе причины такого перемещения.

Охранник, скрепя сердце, проводил меня до собственного поста, то есть до дверей больницы, и я торопливо пошла к стойке справочной. Но, не доходя до нее нескольких шагов, подняв голову, столкнулась с непредвиденной и странной сценой. Ноги мои будто сами собой приросли к земле, и я не могла сделать и шагу.

Та женщина, с которой я несколько дней назад вступила в драку, вновь сидела за стойкой со швами и повязками, наложенными на губы.

Хотя само присутствие этой женщины на том же месте еще ничего не доказывало и можно было легко пройти мимо нее, не обращая внимания, и задать вопрос о переводе Камаля заведующему отделением, но без всяких определенных причин, по наитию, я решила повернуть обратно и позаботиться о Камале, как и сказал охранник.

Уже выходя из больницы, я увидела, что охранник смотрит на меня украдкой и явно избегает встречи.

Я не стала задерживаться, задавая вопросы и отыскивая причины, но, пока шла к машине, мысленно сравнила его поведение с тем, как он вел себя, когда я только входила, и случайным столкновением с той самой женщиной из справочной и подытожила. Я поняла, что он боялся, что встреча с той женщиной вызовет у меня душевное страдание, и потому считал, что мне лучше не входить в больницу. А после того, как его попытка не удалась и произошло как раз то, чего ему не хотелось, он испытал смущение и скрылся с моих глаз.

Всю дорогу до больницы «Фирузгар» я молилась за него из-за его деликатного и милосердного отношения ко мне.

Хотя отношение персонала больницы «Фирузгар» ко мне и не было обычным и ясным, там втихую о чем-то шептались за моей спиной, но у меня не было времени заниматься еще и этой проблемой. Самым важным на тот момент был вопрос о Камале, который, по их выражению, находился в изолированном пространстве, то есть был заключен в небольшой комнатке размером метр на два.

Мне с трудом позволили зайти внутрь и увидеть Камаля за нейлоновой перегородкой. Истощенный и худой, Камаль был связан с этим миром с помощью нескольких трубок и проводов.

Но даже возможность увидеть Камаля из-за нейлоновой перегородки не позволила мне успокоить свое бушующее внутреннее состояние. И даже получить от них разрешение, чтобы войти в эту изолированную мини-крепость, оказалось нелегким делом. Но они позволили мне, несмотря на то, что запрет казался весьма строгим, и не стали особо сопротивляться моему категоричному настоянию.

Я сказала: «Я беру на себя любую ответственность, но не просите меня держаться подальше от моего мальчика в такой важный момент».

Потом уже я поняла, что причиной, по которой они удовлетворили мою просьбу, была вовсе не моя ответственность или твердость, а их нереальное представление обо мне.

После происшествия с той женщиной базар слухов и сплетен оживился, и это породило у тех, кто слушал их, два совершенно различных представления обо мне. И оба они были заблуждением. Согласно одному – я была героиней, а согласно другому – чудовищем! Зависело от того, какая точка зрения об этом происшествии была у самого рассказчика и какой именно момент он описывал. Конечно, все это я поняла лишь позже. Причиной этих тяжелых взглядов, которыми смотрели на меня в новой уже больнице, было все то же происшествие.

Моим намерением было встретиться с Камалем, а атмосфера запретов, хоть и проистекала из иного источника, внешне имела под собой причины, связанные с тем событием. То есть все обитатели больницы укрепляли или поддерживали одну из двух версий: представляли меня либо героиней в силу своих симпатий и выполняли мои пожелания, либо безмозглым грубым чудовищем, на просьбы которого они в страхе дико реагировали.

Я уже говорила, что, несмотря на то, что оба эти представления были ошибочными, они принесли благо.

Я какое-то время смотрела на Камаля из-за прозрачной перегородки. Было совершенно ясно, что он уже не жилец на этом свете. Но наличие у него признаков жизни помогало ему продолжать все попытки, чтобы поправиться. Когда я вошла в его палату и встала у изголовья, он пошевелил набухшими изможденными веками и что-то произнес про себя, чего я не поняла. Я приблизила к нему ухо и спросила: «Что, сынок? Ты что-то сказал?»

Лишь когда он с трудом повторил свои слова два раза, я поняла, что он говорит: «Где ты была? Я столько ждал».

Я ответила: «Я подле тебя была, сынок. Только ненадолго зашла домой и приехала».

Он все так же словно во сне невнятно сказал: «А где же тогда багаж, что ты привезла мне?»

Я поначалу не поняла, о чем это он, даже подумала, что не так что-то услышала, но невольно вспомнила про прах и спросила: «Прах? Прах Имама Хусейна?»

Ответом мне послужило движение его век и еле заметная улыбка. Я тут же просунула руку за пазуху и достала пузырек. Удивительно, но в тот момент у меня из головы никак не выходил один вопрос: откуда Камаль узнал про прах, ведь никто, кроме Бога и меня самой, об этом и понятия не имел? До своего прихода в больницу я растворила прах в святой воде[115] и перелила в пузырек с крышкой, чтобы можно была дать Камалю выпить.

С того момента, как я зашла в его комнатку, несмотря на то, что все мое внимание, зрение и слух были сосредоточены на нем, я все же ощущала за спиной присутствие других людей, тяхесть их взглядов, но не придавала этому значения. В ту минуту, как я открыла крышку пузырька и поднесла его ко рту Камаля, то незримое присутствие стало явным. Руки застучали по прозрачной двери, чтобы оторвать меня от столь опасного противоправного деяния.

Но я ни на кого не обращала внимания, и за считанные мгновения содержимое пузырька, в котором было не больше чайной ложечки, перелилось в горло Камаля, а все старания врачей по ту сторону двери прекратились.

И когда мой взгляд в ту же секунду упал на Камалу, ничего другого, кроме как «воскрешение из мертвых», не пришло мне в голову. Глаза Камаля потихоньку раскрылись, и на лице его снова появились признаки жизни.

Я невольно воскликнула: «Камаль! Ты снова здесь!»

Он тихо, но абсолютно внятно и ясно произнес: «Потише, мама! Я должен вернуться».

Я со сдавленным вскриком спросила: «Раз ты пришел, зачем тебе снова возвращаться?»

Тем же спокойным тоном он ответил: «Не в том вопрос – почему я ушел, вопрос в том, почему вернулся. Это милость покровителя».

Без промедления я спросила: «Почему?»

Он ответил: «Во-первых, чтобы передать тебе бумаги на твой дом, который ты оформила на мое имя, во-вторых, для прощания с тобой, я ведь так обязан тебе, а в-третьих, из-за того багажа, что ты из дома мне принесла».

Я сказала: «Не говори о бумагах. Если тебя не будет, я не смогу глядеть на них. Скажи мне только одну вещь, прямо и честно: ты сам доволен тем, что уходишь?»

Он ответил: «Доволен – это самое малое, что можно сказать. Жажду – тоже недостаточно. Горю желанием!»

Я спросила: «Почему? Что там такого?»

Он сказал: «Все – там. Здесь же – ничего нового. Если бы ты сама видела, что там есть, ни на минуту здесь задерживаться бы не стала».

Я сказала: «Что же там такого, что ты видел, Камаль?»

Он ответил: «Многое из того, что видишь там, нельзя описать. Некоторые вещи нельзя рассказать, если ты вот так плачешь и расстраиваешься».

Я сказала: «Даю слово, что больше плакать неустану, буду молча слушать тебя».

Он ответил: «Я должен идти. У меня нет возможности все рассказать. Если у тебя есть какое дело к тому миру, передай мне…»

Я сказала: «Конечно, у меня есть дело. Все, что мы делаем – ради того мира. Сказать?»

Он ответил: «Говори».

Я сказала: «Я уверена, что за тебя там заступятся. А ты заступись за меня».

Он в шутку сказал: «Мы и сами передвигаемся только с вашего разрешения».

Я ответила: «Там не место шуткам и любезностям. Каждому из нас нужно заступничество».

Он сказал: «Тебе-то помогут, само собой. Я надеюсь, что смогу заступиться за отца».

Я посмотрела на него.

Он продолжал: «Не думай, что ради одолжения ему. Ради того, чтобы возместить его любовь».

Даже не знаю, каким взглядом я посмотрела на него – возможно, с таким же изумлением, как и вы сейчас смотрите на меня. Он спросил: «Что это ты на меня смотришь так, как будто услышала самую удивительную вещь в мире? Давай я тебе скажу!»

Так ясно и внятно он говорил, словно это уже был не тот Камаль, что несколько минут назад дышал с таким трудом: «Помнишь, я говорил тебе: «Мне показали кое-что, что, возможно, я пойму только потом». И одной из таких вещей была радуга».

Я с удивлением переспросила: «Радуга?»

Он ответил: «Видишь ли, милая Мази… Когда смотришь на мир извне, то есть сверху, тогда только и начинаешь понимать, как все отличается от того, что мы видели изнутри. Когда ты смотришь оттуда, то все, что казалось тебе контрастом, видится в гармонии. Даже пестрота и разнообразие людей.

Если бы люди стали сплошным светом, то было бы светопреставление. Но замысел Господа состоит не в том, чтобы насильно сделать всех лучезарными. Нужно рассмотреть эту приятную глазу радугу. В первый же момент, когда я увидел изображение радуги, я понял, что мечтал бы подарить такую же своей милой Мази.

И знаешь, как в том мире удовлетворили эту мою невысказанную просьбу?

Сказали: «Если хочешь, то, когда она придет тебя повидать, нарисуй ей форму этой радуги».

Я спросил: «Ее форму! Где мне ее нарисовать! И чем!»

Ответили: «На небе. Своими руками».

Слово, данное в том мире, – это настоящее слово, скажу я тебе, милая Мази! Знаю, что у тебя нет в этом сомнений. Но ради успокоения собственного твоего сердца при первой же возможности подними голову и взгляни на небо прямо из окна этой комнаты!»

Хадж Амин! Нет необходимости объяснять, что я видела в небе. И сами вы, и господин Сайф не ломайте себе голову над этими словами. Осталось сказать еще что-то поважнее. Через несколько минут вы сами, своими глазами увидите эту великолепную память о Камале.

По милости Господа и благодаря доброму сердцу Камаля этому дару, этой радости моего детства никакой вред не страшен.

Я сказала: «Да умру я ради тебя! Тебе наверняка со столькими трудностями пришлось столкнуться, чтобы достичь таких высот!»

Он спросил: «Ты думаешь, это я сделал! Это все их милость и благодеяние. По поводу или без повода. Когда я с изумлением спросил, в чем заключается причина всех этих благ, мне ответили: «Это милость Господа, и ему не нужна на то причина”».

Я ответил: «Ну хотя бы основание, повод какой-нибудь…»

Сказали: «Если тебе нужен какой-нибудь повод, то встань, подойди!» – взяли меня за руку и отправили в мое детство.

По-моему, это был день Тасуа[116], или Ашура. Тегеранский базар. Повсюду шум и гвалт из-за самобичевания. Кто-то залез на табурет и читал рузе. Люди плакали и тихонько били себя в грудь.

Я увидел себя среди всех этих людей. Мне было лет шесть-семь. Я уставился на чтеца рузе и зарыдал.

Постепенно давка стала еще сильнее, невольно переместив людей с места на место. Я заметил выражение страха и тревоги на своем детском лице. Я всегда боялся потеряться. Я в страхе поднял голову и понял, что отец держит меня за руку. Я успокоился и снова стал внимательно слушать чтеца, который стоял на табурете.

Мне сказали: «Пойдем?»

Я спросил: «Что, уже?»

Они спросили: «А разве мало?»

Я сказал: «Что мне сказать? Я пока не знаю – что мало, а что много».

Когда мы вернулись наверх, я увидел посреди пути отца, который вверх ногами летел вниз.

То место, где он был, было неплохим, плохим только было его направление. Группа паломников как раз обходила Каабу, однако отец падал вниз. Я спросил: «Могу я помочь ему?»

Они ответили: «Только если он сам захочет».

Тут не из-за чего волноваться, господин Сайф! Дайте-ка ему компот, ему станет лучше. У него сахар в крови упал.

А вот если бы вы сидели на месте водителя, кто бы о нем позаботился?

Но осталось ехать не так уж долго. Да вы и сами поняли, что осталось чуть-чуть. Я тоже постараюсь подвести итог, чтобы сказать самое главное до того, как мы подъедем, чтобы не оставалось ни одного вопроса.

Ну вот! Слава Богу, что вам уже лучше и вы готовы выслушать две-три последних фразы. Разумеется, ваши слезы, рыдания и беспокойство вполне естественны. Не осуждайте себя понапрасну и не сопротивляйтесь этой живительной буре. Вы-то ладно, а вот те, кто стоял за дверью, не доверяли моим действиям, к которым и отношения-то не имели, и расшумелись, даже не слыша ни одного слова из того, что говорил Камаль, просто видя его состояние и движения.

Я все время, что была рядом с Камалем, концентрировала на нем свое внимание и чувства и никого, кроме него, не видела. Лишь тогда заметила присутствие четырех человек по ту сторону двери палаты, когда на какой-то миг невольно перевела взгляд с Камаля наверх – по привычке так делаю, когда говорю с Господом.

Потом уже я услышала, что эта группа сбилась в кучу за дверью и удивленно наблюдала, и никто не мог покинуть свое место, даже чтобы сообщить об этой новости другим.

Я хотела узнать также, как там Маш Хадидже и Амене, но Камаль сам между делом упомянул о них: «Мама Амене тоже прибыла туда, и ее прекрасно встретили, она была еще моложе и красивее, даже ни одного седого волоса у нее не было».

Она сказала: «Я принесла тебе также и радостную весть о Маш Хадидже».

Я спросил: «Разве вы там не вместе?»

Она ответила: «Нет, она там намного выше меня. Но спускается ко мне. Заглядывает навестить меня».

Я спросил: «А как твоя головная боль? Все еще беспокоит тебя?»

Она ответила: «Совсем нет. С тех пор, как нога моя сюда ступила, все прошло. Но мне было так жалко».

Я спросил: «Чего?»

Она сказала: «Того, что не знала цену этой боли. Пока мне не стало лучше, я не благодарила Господа.

Пока мы могли мучиться от боли, не знали ей цену. Теперь же, когда мы понимаем, какого рода была эта боль, знаем ее причину и природу, больше не чувствуем всей скорби и печали того мира».

Я спросил: «Милая Мане! А что здесь происходит, хоть ясно?»

Она ответила: «Нет. Для тех, кто с той стороны, конечно же, нет».

И вдруг она словно встревожилась и спросила: «А тебе разве не показали твое место?»

Я ответил: «Нет».

Она указала куда-то в сторону и сказала: «Смотри!»

Мы не перемещались с места на места и ничего не передвигали, но я увидел то место, которое мне предназначено.

Не спрашивай меня, что это было за место и каким оно было, так как я совершенно не способен описать его.

Знаешь, словами, что нам даны, ничего нельзя описать… Скажу только, что по сравнению с ним в этом мире ничего подобного нет.

Мама Амене спросила: «Так в чем же дело, почему ты не займешь свое место?»

Я сказал: «Милая Мази, очевидно, связана с чем-то, раз ее слова сбываются».

Здесь был один интересный момент: до этого мгновения я совершенно ни о чем таком не ведал, а когда сказал – понял. Вся эта история с документами на дом, багажом в пути – это упомянула сама мама Амене, а иначе я бы даже и не подумал.

Она сказала: «Она так тебя любит! Но с моих слов передай ей привет и спроси: “Разве ты не желаешь счастья своему ребенку?! Если он спустится вниз, неизвестно, сможет ли снова так же высоко взлететь”».

Я в ужасе спросил ее: «Неизвестно, смогу ли я?!»

Печально и решительно она ответила: «Ясное дело! Ясное дело, что не сможешь!»

И я сказал: «Тогда я не буду спускаться».

Она спросила: «Даже ради прощания с милой Мази и передачи документов на дом?»

Я ответил: «Боюсь, что на обратной дороге заблужусь».

Она засмеялась и сказала: «Ты по-прежнему, как и в детстве, боишься заблудиться?»

До того, как я успел ответить, она с уверенностью в голосе, обнадеживающе сказала: «Вот как ты нашелся, теперь уж не потеряешься. Милая Мази только что отправилась домой принести тебе багаж, который обеспечит тебе безопасную и верную дорогу. Прямо с того места, где ты стоишь, он осветит тебе весь путь до самого конца».

Я спросил: «А как же все те, что сопровождали меня, они не придут?»

Она сказала: «Ну почему же. Придут. Но не столько из-за тебя. Скорее из-за своей любви и привязанности к тому багажу».

Я в ошеломлении уставился на милую Мане, которая внезапно чуть ли не закричала на меня с деланным раздражением, как всегда поступала, чтобы заставить меня слушаться в детстве: «Ну, а теперь ты сам пойдешь и все хорошенько изложишь, или мне тебя направить?»

И я, чтобы еще больше позлить ее, как и в детстве, сказал: «Зачем же ты так настаиваешь, хочешь поскорее от меня избавиться?»

В ее интонации и выражении лица было все что угодно, кроме раздражения: «Я ведь хочу только, чтобы ты поскорее занял свое место, чтобы и мое сердце было на месте».

Камаль в смущении опустил голову и спросил: «И что вы теперь об этом думаете, милая Мази?»

Я не ответила Камалю. Словно я говорила с кем-то другим. Я подняла к небу голову и пристыженно сказала Богу: «О Знающий сокровенные тайны!

Я убеждена, что Ты – Прощающий, но куда мне скрыться от бремени такого стыда?! Это то, что я вслух говорила, Боже! Эту ценность, что Ты дал мне на хранение, я вновь возвращаю Тебе, и ничего больше мне от Тебя не нужно, кроме довольства Твоего. Но в глубине сердца своего я больше всего желала, чтобы Камаль остался в живых. И то было не из-за лицемерия. И не было также ни ложью, ни пустословием. Ты сам – наилучший свидетель тому, что все мои усилия были направлены лишь на то, чтобы сгладить все сердечные помыслы. Но так не получилось. И не потому, что я не хотела. Из-за того, что не смогла. Так сжалься же над моим бессилием и беспомощностью и прости эту мою двойственность. Тобою клянусь – всем сердцем я согласна на то, чтобы Камаль ушел».

Потом я обратилась к святому Абульфазлю[117] и сказала ему: «О господин мой, поистине, дивны твоя щедрость и великодушие! Когда ты намерен был совершить чудо и исполнить чью-то потребность, ты неевыразил этого словами, ты погрузился в самое сердце, попал в самую точку – в потаенное глубочайшее мое желание. Могу лишь сказать, что я слишком малая, даже чтобы жизнь свою отдать ради великодушия твоего. Теперь же я заберу назад все свои мечты и желания, о которых не говорила. А ты сам возьми Камаля за руку и отведи его к матери».

Камаль же, хотел он того или нет, получил ответ на свой вопрос. И потому он и не говорил больше со мной, и не ожидал, что я заговорю с ним. И лишь с мягкой улыбкой взглядом, полным любви и нежности, прежде чем навсегда опустить века, показал мне, что доволен и признателен.

В тот самый момент, когда все признаки жизни в нем угасали, он вдруг снова открыл глаза, живо уселся на кровати, устремил почтительный взор напротив себя и скромно сказал: «Здравствуй, господин мой! Куда склонить нам голову свою пред тобой, о Раскрывающий печали?! Если бы решено было мне остаться, то я бы встал всем существом своим в твоем присутствии, что уж говорить, если во взгляде твоем читаю призыв – уйти.

Уйти – значит уже нельзя заблудиться. О милый мой, да буду я жертвой твоей за твое ответное приветствие!»

После этого в полном спокойствии он опустил голову на подушку, отдавая тело земле, а душу приводя в порядок.

Я по двум причинам настаиваю на этом слове: «Порядок». Одна – чтобы вы не слишком изумлялись, увидев, что из себя представляет это упорядоченное место. Также, как в том случае, когда вы невольно и необдуманно спросите: «Почему, собственно, это – «упорядоченное место», а все остальное – просто могилы, то есть «места упокоения»?»

Многие, вполне возможно, умрут насильственной или роковой смертью, упадут от волнения и изнеможения, и в таком месте обретут свой покой, это и будет «место их упокоения».

Но если человек приведет в порядок и себя, и собственный мир, начав в полной готовности прямо с этого места основную свою жизнь, – такое не всем под силу. Мученики способны удостоиться такого места, да, ведь мученическая смерть – один из самых высоких трамплинов для полета, зажигающий все, какие только возможно, человеческие моторы и упорядочивающий душу для пребывания в высшем мире.

Если бы все зависело только от меня, то я бы на всех могилах мучеников написала бы вместо «место упокоения» – «упорядоченное место».

А вторая причина – привлечь ваше, Хадж Амин, внимание, а заодно и свое, к тому, что привести в порядок людей – непростое дело.

Но вы, конечно, преуспели в своих выдающихся делах, слава Богу! В ваших докладах очень часто слышится, что ежегодно вы упорядочиваете жизнь сотни людей: как выпускников школ, которым вы помогли получить образование, так и девиц на выданье, которых вы обеспечили приданым и нашли мужей… Я же все свои усилия вложила только в одного человека и смогла правильно исполнить свой долг.

Я рассказываю все это не из любезности или скромности, чтобы услышать от вас такой же любезный ответ. Если бы Господь, его Пророк и его семейство не посылали различные средства, например, таких людей, как Чамран, Амене, Маш Хадидже и других, нам в помощь, я и сама себе-то не смогла бы помочь, что уж говорить о том, чтобы помогать другим.

Хорошо. Слава Богу, приехали. Думаю, что больше не осталось никакого вопроса или чего-то непонятного. Простите мне мою болтливость. Если бы я не сказала те последние несколько фраз, они бы тяжестью давили на мое сердце. Я здесь же припаркуюсь, и мы немного пройдемся пешком. С тем смятением, что я сейчас испытываю, советовать мне успокоиться и проявить терпение было бы ошибкой, да и бесполезно.

Тем не менее, давайте помнить о том, что состояние Камаля не было плачевным. Такому можно только позавидовать белой завистью. Мы сами плачем из-за того, что он так далек от нас, от тоски по нему. Да, вот сюда, прошу. В пятом ряду.

Кстати! Я говорила вам, что Камаль ждал этой встречи?

Ну, теперь-то вы точно поверили тому, что я тогда сказала.

А чтобы дать пищу также и сердцу своему, поднимите-ка взгляд от земли да посмотрите вверх, там вы обнаружите радугу. После всех бурь, града и дождя радуга дарит утешение, а также служит знаком того, что чья-то жизнь имела счастливый исход. Для меня она похожа на связующую нить между сердцем и тем, высшим миром.

Вполне вероятно, что все радуги на земле служат для соединения сердец жителей этого мира с безграничным небесным пространством.

Ну, вот так. Мне нужно немного пройтись, побыть одной и перевести дыхание. И вам тоже, господин Сайф! Если сочтете мою идею разумной, оставьте на некоторое время отца наедине с сыном, пусть пошепчутся, поговорят по душам о сокровенном.

Последние вопросы, которые решили задать напоследок, задайте прямо сейчас, чтобы они не досаждали вам до моего возвращения. Арабское стихотворение, высеченное на камне, – это напоминание Имама Али, вырезанное им на могиле Салмана Фарси. Причина такого выбора – исключительно моя любовь к этим словам и к тому, кто их сказал.

Он научил рабов Божьих, как объяснить Господу свою нужду. Вот примерно так:

وفدت على الكريم بغير زاد

من الحسنات والقلب السليم

وحمل الزاد اقبح كل شيئ

إذا كان الوفود على الكريم