Здравствуй, милая Зейнат!

Несколько минут назад летчик объявил, что максимум через час мы приземлимся в международном аэропорту Лос-Анджелеса, и сказал также, что Лос-Анджелес – самый крупный город в Калифорнии.

Правда это или нет – ответственность на нем, я же выполняю свою задачу – писать тебе. Поскольку ты так просила, чтобы я писал тебе, то начну сейчас, пожалуй, ибо времени у меня в обрез!

Если бы в самолете был почтовый ящик, то я обязательно кидал бы туда письма для тебя.

Ты просила меня рассказывать обо всем, от начала до конца. До чего же сложная задача! Но только для того, кто до сих пор не написал ни одного письма и совершенно неопытен в таких делах.

Да неважно! Научусь. Я представляю, как ты сидишь передо мной, а я рассказываю тебе, и ты слушаешь мою болтовню, будто это самые важные слова на свете!

Ладно! С самого-самого начала. Когда оно начинается? Где?

Позавчера. Аэропорт Мехрабад.

Мне было очень тяжело. Настолько, что я всю дорогу проплакал, пока меня не сморил сон два часа назад.

Словно плач матери при прощании с сыном, что лишь усугубляет его состояние. Смотри-ка, какой я несчастный, что мне пришлось испытать – целых три матери, плачущих одна вслед за другой!

И прибавь к этой сцене еще и тревогу за маму Амене с сильной головной болью, волнением и страхом из-за возможной слежки отца.

По правде говоря, я тоже испытывал и этот страх, и это волнение! Думал, что если отец все разнюхал и пошел по пятам мамы Амене, которая никогда в жизни в такой поздний час из дома не выходит, и появится в самый последний момент, то все наши планы и проекты пойдут прахом. Эта тревога не покидала меня до тех пор, пока самолет не взлетел!

Но и во время полета перед глазами у меня стояли две вещи; одна – это ваши заплаканные глаза, всех троих! А другая – то происшествие, что приключилось с тобой в самом конце.

Та женщина, что клещом в тебя вцепилась и громко утверждала, что ты – та самая известная и популярная певица! И было ясно, что ни твоя косынка на голове, ни темные очки размером с тарелку не могли вызвать у нее ни малейшего сомнения в том.

Конечно, что от тебя скрывать – я и сам удивился, как это ты пошла на то, чтобы солгать? Ты – которая в моих глазах самый честный человек на земле!

«Ханум! Будьте уверены, что я не та, о ком вы думаете!»

Но я сам отыскал ответ на этот вопрос по дороге, когда у меня была возможность подумать.

Ты вовсе не солгала! Так как ты никоим образом не являешься тем, кого она представляла себе.

Ты больше не имеешь никакого отношения к той знаменитой и популярной певице! Ты на тысячу световых лет от нее удалилась.

И мне очень понравился тот ответ, что ты ей дала: «Ханум! Вы пытаетесь найти подтверждение собственным памяти и рассудку, а не выразить вашу привязанность к той певице!»

Она нагло ответила: «Дааа! Я не готова подставить под сомнение свой рассудок и память!»

Какой ответ! Умереть готов за твой ротик, что такие слова сказал: «И я тоже не готова тратить свое время на подтверждение вашей памяти и ума!»

Когда ты ответила ей и оставила ее стоять с застывшим лицом, а сама пошла в нашу сторону, я уже было подумал, что проблема разрешена, но, перед тем как сесть в самолет, увидел за стеклом, как она снова направилась к тебе и разговорила тебя. Я заволновался. Подумал – не дай Бог, чтобы все твои трехлетние старания пропали напрасно и все ради того, чтобы прийти в аэропорт и попрощаться со мной, а те, кого ты не любишь, напали на твой след.

Мне бы хотелось, чтобы ты написала мне, что ничего не случилось и все обошлось. В любом случае, не оставляй меня в неведении! Каким бы это ни было – горьким ли, приятным ли, – пиши!

Ты ведь сама говорила, что плохая весть лучше, чем никакая. Пожинай плоды собственного обучения!

У меня только одна просьба к вам с Маш Хадидже – позаботьтесь о маме Амене. Она всю свою жизнь не привыкла просить, говорить о своих нуждах. Сами выпытайте у нее и все, что ей нужно, исполните.

Вам с Маш Хадидже это ничего не стоит, заурядное и простое дело, а для меня – великое и ценное.

С глубокой преданностью.

6.6.1348[14]

Лос-Анджелес

* * *

Здравствуй, милая Зейнат! Я был намерен написать тебе второе письмо в момент прилета, но не получилось. Потерпи, сейчас расскажу, почему не получилось.

Кстати! Как же тебя любят все трое твоих братьев! Все трое приехали встречать меня в аэропорту. Каждый приехал из своего города, не знаю пока, где они находятся и как далеко отсюда.

Хватило бы, если бы один из них приехал встретить меня. Но приехали все трое, скорее всего, чтобы встретить тебя. Ведь ты, в конце концов, старшая сестрица для себя же самой.

Если не ошибаюсь, старшего брата зовут Джалаль. Среднего – Джамаль, а младшего – Джавад.

До чего же все трое воспитанные и добрые!

Уважительное отношение друг к другу, которое существует между ними, свидетельствует, что они выросли в благородной и знатной семье.

Их разница в возрасте не чувствуется по лицам, да и сами они не говорят о ней.

Напиши мне, правильной ли оказалась моя догадка, или нет.

Видно, ты поручила меня им для того, чтобы они подготовили меня к взрослой жизни, независимости. Все трое, несмотря на то что изъявили желание отвезти меня к себе домой, заверили, что на первом месте для них – уважение к твоей просьбе, а не собственные предпочтения.

Для меня лучше всего было бы, если бы они сняли для меня комнату в студенческом общежитии или в пансионе. Но из-за удивительной привязанности к тебе они сняли для меня меблированную квартиру с двумя спальнями и всем необходимым на последнем этаже шестидесятиэтажного здания на улице Уилшир в районе под названием Беверли-Хиллз.

Оно настолько высокое, что если немного присмотреться, то можно увидеть сверху бакалейную лавку горбатого Аббаса и лавку старьевщика Акбара Нахджавани в переулке Лути Салех в Тегеране!

Квартира красивая и уютная. Только если однажды ударит молния или лифт испортится… о, нет! Даже и думать об этом не могу!

Братья очень за тебя молились и хвалу возносили за то, что ты им раньше послала. Они обязательно тебе скажут это, если еще не успели.

Полагаю, что вчера вечером, после того, как они ушли отсюда – за полночь, – тебе позвонили и доложили, что твоя живая посылка дошла и они свою задачу – получить ее – выполнили и поблагодарили.

Я в их присутствии открыл свои чемоданы. Хотел, чтобы они видели, насколько ты меня вогнала в краску.

Джавад одобрительно, но все же в шутку сказал: «Ты смотри! Словно девица, посланная в дом к жениху. Даже припасы для капризов в период своей беременности не забыла положить!» – он имел в виду лавашак[15], алычу и гранатовую пасту.

Как я уже говорил, они все трое – очень милые, но Джавад – самый остроумный и приятный из всех. И самый добрый. Не то чтобы они, не дай Бог, не были добрыми! Их достоинство, степенность, воспитанность преобладают у них над любовью. Даже нет! Отбрасывают тень. Рядом с ними чувствуешь себя совсем маленьким.

Упаси Божи, если ты однажды передашь им мои слова! Быть благородной, великой личностью ведь не грех!

По правде, Джавад немного не такой, как другие. При всем своем благородстве, при всем своем величии он приветлив и спокоен. Не скрою от тебя, он смышленее двух других. Если найду подтверждения этому предположению, обязательно тебе напишу.

Ты еще не устала читать всю эту чепуху?

Нет! Ты не устанешь! Я ведь уже знаю, насколько ты выносливая.

Вчера вечером, после того как они ушли, я от усталости свалился без памяти и заснул прямо как мертвый. И проспал все это время, пока два часа назад меня не разбудил голод. Если спросишь меня и про намаз, отвечу: да! Я пропустил его. Но это не специально. Если бы я не спал, не позволил бы себе пропустить намаз. И в самолете тоже читал – сидя. Не позволил себе пропустить его.

Кстати, компас для определения киблы – твой подарок – не пригодился. Твои милые братья сами отметили направление киблы, наклеив светоотражающую ленту на пол. Почему светоотражающую? Наверняка для того, чтобы во время чтения ночного намаза я не потерял в темноте Господа!

Пропущенный утренний намаз я прочел, согласно завету Имама Али, перед полуденным намазом, не стал оставлять его на потом. Это ради ханжества или заискивания? Перед тобой или Богом? Без разницы! Ведь ты – его полномочный представитель в моем сердце, в моей душе!

Как страстно получилось! Мне кажется, что я учусь говорить. Не теряй надежды на меня. В конце концов однажды я стану человеком.

О чем я рассказывал? А, голод меня разбудил. Было три часа пополудни, и я отправился на поиски холодильника. Он был полон разной едой и напитками.

Я тут же вспомнил об отце. Спросил: «Где же ты, отец, посмотри, как Господь чтит такого недостойного, как я. Сколько бы ты ни притеснял, Господь щедро наделяет взамен того.

Имея такое богатство, ты выделял мне еду пайком. Так вот смотри же, какой стол накрыл мне Господь!» К горлу моему подступили слезы, и пока не вылился их целый поток, я не успокоился. С чего это – слезы?! От восторга и благодарности. Когда я оторвал голову от земного поклона в намазе – увидел, что пол на кухне мокрый от слез. Ты не думай, что я все это говорю из-за психологических комплексов! Я все их вытряхнул из себя еще у тебя дома, облегчил душу. Три года жизни рядом с тобой сделали меня нормальным и уравновешенным. Но ты сама меня научила не забывать о вчерашнем дне, чтобы знать цену дню сегодняшнему.

День – днем, но вот Господу надо знать цену! Нужно любить его!

С благодарностью.

7.6.1348[16]

* * *

Здравствуй, милая мама Зейнат!

У тебя все хорошо? Все в порядке? Ты здорова? Ты сама как – хорошо? У Маш Хадидже все хорошо? Все нормально? У меня самого все отлично, я рад и доволен.

В первом семестре у меня хорошие отметки (здесь в каждом семестре два с половиной месяца или десять недель, сами они называют это квартальной системой, то есть четыре четверти за год). Меня записали во второй семестр. Разумеется, снизили месячную оплату за учебу в связи с успеваемостью – так как по оценкам я первый ученик в классе и третий – по итогам вступительных экзаменов этого семестра в Калифорнийском университете.

Поощрению и благодарности твоих братьев прямо-таки не было предела!

По собственному моему мнению, если я буду серьезно заниматься, не ударю в грязь лицом перед ними и тобой. Только вот все эти их благодарности и поощрения еще больше вогнали меня в краску. Словно я достиг успеха благодаря их пожертвованиям! Будто их задача сводилась к тому, чтобы принять на себя все расходы и хлопоты за меня, но моей задачей не было учиться. Я милость им оказал, что немного поучился и сдал все университетские дисциплины.

В своем детском воображении я радовался тому, что немного смог сэкономить расходы на обучение. Однако они не позволили этой детской радости длиться больше, чем одну ночь. Каждый из них послал мне по подарку или призу, потратив сумму, в несколько раз превышающую сэкономленную.

Мамочка, повторю еще раз – если ты увидишь, что я от стыда растаял и исчез, то ответственность за это ляжет на твоих братьев. Некому им сказать, что у всякой любви и привязанности есть предел, подумайте и о себе! Скажи ты им об этом! Напиши им письмо и скажи это. Скажи, чтобы они не скармливали всю эту пищу голодному. Он лопнет и раздуется. Или сначала раздуется, а потом лопнет. Не знаю. Растолкуй им как-нибудь, чтобы больше поддерживали меня. С одной стороны я стесняюсь из-за всех этих милостей и симпатий, а с другой стороны – сожалею обо всей своей жизни, в которой я не знал ласки от отца-подлеца.

Кстати, здешние очень много ругательств отпускают друг другу. Скверных ругательств. Они присутствуют даже в фильмах и сериалах. Но есть только одно ругательство, от которого мне становится неприятно, когда слышу его, и немного радуюсь – то есть «отец-подлец». Только оно здесь совсем не в ходу. Я часто попадаю в затруднительное положение из-за него. Но конечно, стараюсь удовлетворить эту потребность, и чтобы мне не понадобилось что-то другое, по нескольку раз в день становлюсь перед зеркалом и сам себе говорю «отец-подлец», пока не почувствую облегчение. Сегодня я подумал: пророк Адам отведал запретного плода и был изгнан из рая. А чего я отведал такого, что был изгнан из ада?! Потом сказал себе: Адама из рая изгнал шайтан, меня же из ада спас ангел, подобный тебе. Твой дом был раем, а здесь – еще один рай.

Итог: ты все отлично уладила, да наладит Господь все твои дела!

Целую ручки!

25.9.1348[17]

Лос-Анджелес

* * *

Здравствуй, мой Камаль! Дай Бог тебе счастья и здоровья!

Ты даже не представляешь, насколько я обрадовалась добрым вестям от тебя!

Любая твоя удача – как в малом, так и в боль – шом – для меня надежда, отрада и гордость. Думаю, что еще немного – и буду называть тебя доктором. А почему бы и нет? Ведь в Иране у нас ребят-медиков начиная с первых же дней учебы на первом курсе уже называют докторами. А ты, не сглазить бы, вон какой молодец – окончил первый семестр на отлично и в мгновение ока закончишь и остальные семестры.

И тем не менее ни в коем случае не тревожься по поводу моих братьев! Они ничего не делают только ради тебя и не оказывают никаких благодеяний. Впрочем, и мне тоже. Они во всех своих делах перед Богом отвечают.

Если бы ты знал, сколько денег они шлют мне ежемесячно, чтобы я передавала тем, с кем они даже не знакомы, то понял бы, что расходы на тебя – совсем не тяжкий груз для них.

Горький опыт – потерять мать и видеть духовное падение отца после смерти супруги – с самого начала повлек за собой то, что они не стали обременять себя привязанностью, то есть вступать в брак и терпеть возможные страдания.

Правильно это или нет, но все трое они дожили до такого возраста и остались холостыми при столь громадных, неисчисляемых доходах.

И потому займись-ка своей учебой и не загружай мозги всеми этими вещами.

И еще одно материнское, небольшое предупреждение: я уже говорила тебе, и ты хорошо знаешь, что каждое слово в твоих письмах радует меня. Но в последнем твоем письме было несколько фраз, которые совсем меня не порадовали.

Один вопрос к тебе: готов ли ты есть и пить из немытой, жирной посуды? Уверена, что нет.

Так же и с духовной пищей – если ее ты выльешь в сердце, осадок той грязи не даст ей усвоиться, а тебе – не даст почувствовать удовольствие от нее.

Если в тебе останется ненависть к отцу – какое же горе тебя ждет!

Каковы бы ни были родители – плохие ли, хорошие, это никак не сказывается на нашей обязанности перед ними. И если отец не исполнил своего долга, это не уменьшает ответственность и долг перед ним его ребенка.

А потому, начиная с этого самого момента, постарайся очистить свое сердце от гнева, злобы и враждебности по отношению к отцу. И нежное сердечко свое как следует отполируй!

Это нелегкий труд! Знаю. Но оно настолько же ценен перед Богом, насколько и сложен. Попробуй! И ты увидишь, насколько легче тебе станет.

Я хотела сказать, что это можно сравнить с тем, кто наконец-то, спустя много лет, смог добраться до бани и помыться. Но потом поняла – нет, это даже не поддается сравнению! Очистить тело – не то же, что очистить душу!

Если после такой бани ноги твои оторвутся от земли и ты воспаришь в небо, не удивляйся. Только смотри иногда под ноги, туда, где я, и на следы от моих поцелуев на твоих подошвах.

Твоя младшая мама

2.11.1348[18]*

Тегеран

Здравствуй, мамочка Зейнат!

Слушаюсь! И постараюсь выполнить твои материнские и богоугодные наставления в отношении сердца, враждебности и отца… Хотя ты и сама знаешь, что это весьма и весьма сложно.

Но когда я думаю, сколько искривлений на этом изогнутом древе умелым материнским руководством тебе пришлось выпрямить за три года, у меня появляется надежда, что и такие перемены мне под силу.

Не думай, что я смогу очистить свое сердце от этих залежей ненависти только собственными усилиями – нет, лишь твоими молитвами и вздохами, подобными вздохам Иисуса.

Кстати, если хочешь называть меня доктором, начиная с первого курса, то я с огромным удовольствием соглашусь. Но образовательная система здесь отличается от иранской. Здесь нельзя с самого начала сразу же учиться по избранной медицинской специальности (Medical) – до этого нужно пройти общий, или подготовительный, четырехлетний курс (Premedical). Или если этот четырехлетний курс мы успешно прошли, нужно еще совершить семь подвигов Рустама[19] – сдать экзамены, выдержать конкурс, собеседование, и только после этого можно приступать к основному, медицинскому курсу – от восьми до десяти лет. Еще раз подчеркну – не бери в голову эти слова. Доктор доктором, а я предпочитаю диплом, что получил от тебя, диплому в университете с размерами 1 миля на 1,5 мили.

Преданный вам, доктор Камаль Гордый 20.12.1348[20]*

* * *

Здравствуй, милая Зейнат!

Вчера я совершил один большой грех! Я договорился встретиться в девять утра со своим преподавателем, чтобы показать ему свои papers, но из-за того, что поздно лег спать прошлой ночью – смотрел кинофильм, – поздно проснулся и опоздал к преподавателю на целых двадцать минут!

Для опоздания у меня не было ни единой уважительной причины. Но до того как я подошел к кабинету преподавателя, в голову мне закралась одна дьявольская мысль – я поставил свои часы на двадцать минут назад и переложил вину на часы преподавателя: «It’s exactly nine o’clock. Look at my watch!»[21] Преподаватель, который наверняка предположил, что я вру, сразу же снял с запястья свои часы и перевел их назад, а также извинился, что, когда я пришел, указал мне на свои часы и этим намеком упрекнул меня.

На некоторое время проблема была разрешена: кризис меня миновал, и я выполнил свою работу с преподавателем. Но когда я уже выходил из кабинета преподавателя, меня охватили странные муки совести, неизведанные раньше. И до сих пор это происшествие не дает мне покоя.

Я не мог заснуть вчера до самого утра! Сам себя осуждал. Искал первопричину этого греха.

Сначала я подумал об отце и о домашнем воспитании. Тот, кого воспитали в атмосфере лжи, а за правду и честность наказывали, вырастет лгуном.

Эти слова во многом пригодны для обвинения и могут разрешить проблему с совестью.

Но не смогли! Я сказал себе: «Ты не годился в сыновья такому отцу, ты не годился для такого воспитания и такой обстановки. И по этой причине ты сопротивлялся отцу, и он тебя бросил. Нет никаких причин для того, чтобы повесить свой грех на отца и оправдываться. Еще до того, как ты нашел в себе немного ума и малую толику веры, ты сопротивлялся отцу. По своей здравой, ребяческой натуре. А сейчас ты повзрослел и стал предъявлять еще больше претензий… нет? Это никуда не годится!»

Я вспомнил о наследственности. Все то, что слышал или читал о генах, торжественно, как на параде, прошло перед моими глазами, и эти гены попыталось переложить на себя ответственность за грех, а меня избавить от нее. Но им это не удалось. Ответом им было: «Что же тогда будет с волей, свободой выбора и верой человеческой?» Если так пойдет, то каждый сможет переложить свои грехи на плохую наследственность и гены, а сам спастись.

Проблема не разрешилась. Более того, не только не разрешилась, но и породила вопрос куда больше и сложнее.

Откуда у этих иностранцев, не знающих ни Бога, ни Пророка, ни имамов наших, ни учений о постижении Всевышнего, такая приверженность вопросам нравственности, набожности и гуманизму, что превосходит нашу? А ведь у нас самая совершенная мораль, в наших книгах самые прекрасные учения о благодетели! Правильнее было бы спросить – почему они лучше и больше нашего поступают согласно исламскому учению? Так что не оставляют нам ничего, кроме смущения и стыда!

Если найдешь ответ на этот вопрос, то напиши мне.

Я не спал до утра. Из-за всех этих вопросов и тревог я спорил сам с собой. А когда отправился утром в университет, ребята сказали: «Преподаватель несколько раз спрашивал о тебе и ищет тебя».

Тогда я сказал себе: «Вот они, неприятности! Иди и готовься к серьезному выговору!»

Уверен, ты изумишься, услышав, то есть прочитав о том, что было далее. Я прямо ошалел!

Я постучал в дверь, зашел, поздоровался и встал около двери в ожидании самых что ни на есть грубых ругательств. Преподаватель, волнуясь, встал из-за стола, подошел ко мне, поздоровался и протянул руку со словами: «Я со вчерашнего вечера вас ищу. Жаль, что у меня не было вашего домашнего номера. Вчера вечером, когда я слушал новости, я сверил свои часы со временем по телевизору и понял, что ваши часы идут неправильно. Сегодня утром я встал пораньше и стал спрашивать о вас у ребят, чтобы как можно скорее избавить вас от ошибки. До того, как расстроятся другие ваши планы…»

Я не могу больше продолжать писать! Попытайся сама понять мое состояние. Господь ни одного раба своего не подвергает неизлечимому позору.

Пребывающий в полной растерянности

13.8.1349[22]

Лос-Анджелес

* * *

Здравствуй, милая Мази!

Позволь мне звать тебя отныне Мази! Почему Милая Мази?? Ну, если быстро и кратко произносить «милая мамочка Зейнат», получится «милая Мази»!

В этот период, когда вечер наступает стремительно быстро, нужно экономить время! И для меня, зовущего тебя про себя по тысяче раз на дню, такое сокращенное имя – уже экономия. Кстати! Ты думаешь, что я никогда не смогу отплатить тебе за всю твою любовь?! Я так не считаю. Вчера я говорил Господу: «Боженька, спасибо за то, что ты есть! Если ты тебя не было, кто бы хранил у себя на счету всю любовь и нежность милой Мази? Я премного тебе благодарен за то, что ты запланировал Страшный Суд и создал Рай! Если бы ты не создал Рай, как бы ты отплатил милой Мази за всю ее доброту в этом мире, где жизнь человека так коротка Как милая Мази сможет при таких условиях получить награду за свои удивительные чудеса в этом мире?»

Я сказал: «Боже, раскрой немного пошире мое маленькое сердечко! Оно так соскучилось по милой Мази!»

Безмерно скучающий

5.5.1351[23]

Лос-Анджелес

* * *

Здравствуй, милая Мази! Меня беспокоит состояние мамы Амене. Я написал для нее, и приложение – в этом же письме.

Я знаю, что скоро ты передашь ей письмо. Попроси ее – скажи, что это мои собственные слова, – чтобы она ответила мне, написав хоть несколько слов своей рукой. А сама позаботься и, как всегда, отправь мне.

Постарайся ей рекомендовать поменьше нервничать и раздражаться. Уверен, что все ее недуги из-за нервов. Она немало мук натерпелась в этой жизни. Даже если первопричиной не были нервы, именно они спровоцировали недуг, усилили и сделали его постоянным. Один из наших преподавателей говорит: «Какой бы участок в организме и по какой бы причине ни ни был поражен, во время стресса или переживаний у больного в том же самом месте раздражаются нервные окончания, усиливающие боль и делающие ее хронической». Скажи маме Амене, что даже если вся эта терапия и лучшие лекарства не повлекут неблагоприятных и долгосрочных последствий, то принесут исключительно временное облегчение. То есть на самом деле это все равно что лечить инвалида, такая терапия не носит основательного, постоянного характера. Главное и окончательное лечение – за ней: сторониться грусти, стресса и негативных эмоций.

Я все это писал ей в своих письмах, но думаю, что твои слова на нее больше подействуют.

Какими бы заумными ни были мои слова, они вполне обыденны, расхожи. А вот твоя душа – это связь с небом. Попроси Бога, чтобы Он и мой провод подсоединил к генератору из высшего мира. И помолись также за маму Амене.

Пребывающий в полном смятении

12.2.1352[24]

Лос-Анджелес

* * *

Здравствуй, милая Мане. То есть милая мама Амене. Так я за тебя переживаю, что оставаться здесь и продолжать учебу стало для меня тяжело. Если бы путь не был таким далеким! Если бы учиться не было так трудно! Если бы университетские порядки не были такими суровыми! Если бы ты могла приехать сюда!

Если бы отец не разрушал так твои нервы! А если и разрушал бы, то предпринимал бы все меры для твоего лечения и восстановления…

Однако бесполезно думать обо всех этих «если бы да кабы» – они никак не изменят действительность. Когда невозможно что-то изменить внешне, во внешних событиях, не остается иного пути, как изменить внутренний мир.

Милая Мане! Попытайся не обращать внимания на отца и его поведение! Старайся безразлично воспринимать всю ту горькую действительность, что есть вокруг тебя. Будь уверена, что единственный путь вылечить твои хронические головные боли – это обрести душевный покой. Ни один доктор и ни одно лекарство не способны дать человеку душевного покоя. Только сам человек, и то не в одиночку! А с Божьей помощью. Ты ведь так близка к Богу, наверняка Он не откажет тебе. Я тоже буду молиться за тебя каждый день и каждую ночь, однако не уверен, что мои мольбы поднимутся выше потолка этой квартиры на шестидесятом этаже. Для того чтобы Он внял моим мольбам, ты тоже должна просить его. Попроси, мамочка! Помолись за то, чтобы я смог приехать в Тегеран, побыть возле тебя.

Полностью безумный Ками

12.2.1352[25]

Лос-Анджелес

* * *

Здравствуй, милая Мази! Полагаю, что меня охватило состояние, схожее с влюбленностью! Я не могу назвать это любовью. Ибо, как ты всегда говоришь, любовь – это сложная штука. А вот влюбленность – почему бы и нет?!

Тебе достаточно случайно увидеть ее на каких-нибудь дружеских посиделках, устроенных иранцами в честь чахаршамбе сури[26], и ее лицо западет тебе в душу. А в особенности – ямочки, выступающие на щеках во время смеха, что так приковывают к себе внимание.

С некоторым нахальством ты подойдешь к ней, еще чуточку нахальства – и заведешь разговор с ней, и с первых же минут поймешь, что по чистой случайности ты тоже нравишься ей, она рада тебя видеть. И ты засмеешься от удовольствия, одновременно ощупывая рукой свои щеки в поисках заветных ямочек, чтобы отыскать причину ее интереса к тебе. Но если и не отыщешь их – неважно! А важно продолжить разговор, а под конец вечера проводить ее до дома – точнее, до двери ее дома.

Еще важнее этого – с самой первой минуты знакомства узнать ее имя! Потому что если ты это отсрочишь до позднего вечера, когда уже будешь прощаться с ней и просить ее номер телефона, возможно, это вызовет у нее смех, а у тебя – смущение. И только в тот момент ты вспомнишь, что за те несколько часов, что вы знакомы, ты звал ее «ханум» вместо Азита. А в тот момент, до того как спросить ее – ведь это твоя задача, – ты совершенно не задумывался, что она обязана была сама представиться.

Ладно, ты наверняка спросишь, а как все это связано с влюбленностью?

Очень хороший вопрос!

До этих пор это никак не было связано с влюбленностью. Но только когда на следующее утро ты ощущаешь, что скучаешь по ней и обязательно должен ей позвонить, а в следующие дни ты чувствуешь, что, подобно таблетке, которую нужно принимать каждые шесть часов, тебе требуется слышать ее голос и видеть ее лунный лик, то понимаешь, что ты уже чуть-чуть охвачен состоянием, близким к влюбленности.

Вот так запросто!

Конечно, сознаюсь, что срок жизни этой влюбленности пока меньше десяти дней, еще нельзя, да и не получится говорить о ней всерьез. Но поскольку ты все должна знать обо мне, посылаю тебе этот неполный отчет.

Вместе с тем я воспринимаю любого рода критику, наставления и руководства для собственного исправления!

Целую твои ручки

4.1.1353[27]

Лос-Анджелес

* * *

Здравствуй, мой любимый сыночек! Мой милый Камаль!

Я так рада, что ты нашел себе близкую, милую подругу среди слабого пола. Меня еще больше радует, что ты считаешь меня махрамом[28], что я пригодна тебе и ты посвящаешь меня во все свои дела – как большие, так и малые.

Скажу по правде: я уже давно ждала услышать от тебя подобную весть и была уверена, что такой, как ты, обладающий подобным теплом, добротой и благожелательностью, не может долго оставаться один, без подруги сердца.

А почему бы и нет?

Господь сотворил людей двух полов, чтобы они насладились своим существованием, дополнили недостатки друг друга и вместе достигли совершенства. (Но, естественно, что в отношении вас двоих Камаля[29] достигнет лишь она, а ты – самое большее, насколько это возможно, – достигнешь Азиты)!

И правда, если бы не было такой цели у Господа, он бы сотворил всех одного пола и в такой вот перемешанной форме послал на землю.

И значит, что сам дух этих отношений, этой близкой дружбы дозволен, разрешен и даже заслуживает поощрения и высокой оценки у Господа. Глубоко ошибаются те, которые полагают, что не пользование благами и дарами Господними значимо и ценимо Им. Их-то Господь и отправляет в ад за их глупость.

Подумай немного над этим примером, и ты лучше поймешь, что я имею в виду:

Представь, что мать приготовила различные вкусные блюда и расставила перед детьми на пышно убранном столе.

И как эти дети больше порадуют свою мать и отблагодарят ее за труды: если все, что приготовила мать, съедят с аппетитом и удовольствием и поблагодарят ее за заботы или же тем, что будут морщиться или по меньшей мере равнодушно пройдут мимо этих яств и ее хлопот?

Этот пример служит лишь для лучшего понимания этой темы.

Иначе разве можно сравнить материнскую любовь и бескрайнюю божественную доброту?

Хоть мои слова и нудные, длинные без причины, но во избежание любых сомнений вынуждена пояснить, что то, что с моей точки зрения заслуживает порицания и осуждения, – это холодный, бесчувственный взгляд на мир и дары Божьи.

Они настолько поглощены красотой Властителя даров, накрывшего такой роскошный стол для них, что глаза их не видят расставленные на этом столе яства. Если кто-нибудь обретет подобный взгляд, то это означает, что он отказался от собственных ног и получил от Бога два крыла. И такому человеку больше нет места на этой земле, чтобы обращать внимание на земные блага. Я так заболталась, милый мой Камаль! Хватит и того, что ты меня с воодушевлением слушаешь. С неохотой сокращаешь свои слова.

В любом случае надеюсь, что эта Азита – та девушка, которой и должна быть, то есть полностью твоя ровня, если же, не дай Бог, не та, то сам же Господь достанет ей на замену из своей сокровищницы тайн другую девушку – правильную и подходящую тебе.

Ой! Я столько всего наговорила о том, о сем, что самое главное-то и позабыла – то, о чем я хотела написать тебе в начале своего письма.

Если говорить кратко, одной фразой, то данная пилюля заключается вот в чем: будь осторожен, не поступай наперекор Божественному закону! В двух-трех словах поясню, что мудрый и добрый Господь показал людям много простых и ясных путей для того, чтобы они пользовались его дарами и милостями. И когда можно достичь цели, идя по прямому, ясному и гладкому пути, что приятен Богу, зачем человеку следовать кривым путем, делать то, что разрешил Господь, запретным, падать в его глазах, вызывать его гнев?

Прочитай эти последние две-три фразы несколько раз, чтобы ум твой полностью освоил их.

Соблюдение Божественных заповедей не означает не пользоваться его милостями, наоборот – нужно больше, лучше и правильнее их использовать.

Ведь Господь мудрее и добрее, чем представляют себе те, кто думает, что Он создает потребности у людей и не предоставляет им верных и прямых путей для удовлетворения этих потребностей.

И пусть этот самый Господь хранит тебя от всех напастей и горестей!

Твоя мамуля

9.2.1353[30]

Тегеран

P.S. Из слова «Мамуля»[31] ты можешь извлечь со своей азбукой по крайней мере два выражения: «Бедная маленькая мама» и «Запасная мамка».

* * *

Здравствуй, милая Мази!

Если дашь мне слово, что не изумишься, я тебе расскажу одну важную новость. Разумеется, вкратце.

Ты дала слово! Отлично! Но прежде позволь мне раскрыть тебе кое-кто поважнее. Это то, что я лично обнаружил: ошибается тот, кто говорит, что одни только женщины слывут легковерными и что нежным словом их можно обмануть. Это вовсе не так. Скорее наоборот – это мы, мужчины, порой от излишней простоты становимся тупыми.

Бывает и такое, что мы, мужчины, очень поздно кому-то говорим: «Я люблю тебя», но если уж сказали, то верны своему обещанию и не оскверняем эти святые слова, не пускаем их по ветру. Однако женщины с какой скоростью произносят эти слова, с такой же и забывают их. Да ладно – если бы просто забывали, они их под ноги себе бросают и растаптывают.

И вот та самая Азита-ханум, которая с таким пылом говорила мне: «Я тебя люблю», – одновременно выказывала внимание нескольким другим, а когда я, наивный дурак, заметил это и высказал ей порицание, она ответила мне с полным бесстыдством: «Ну и что с того? Каждый сразу несколько проектов проводит в жизнь, чтобы хоть один из них принес результат».

И я, для того чтобы навсегда избавить ее от хлопот накладывать тени и подводить глаза, нарисовал ей под глазами черные круги одним коротким ударом. Не то чтобы у меня был злой умысел, просто я хотел немного подправить входную дверь и арку у этой фабрики проектов, то есть ее глаза, так, чтобы у нее не осталось возможности проводить не то что несколько параллельных проектов, но и один.

И конечно, самому избавиться от необходимости искать те ямочки, что возникают от смеха на собственном лице.

Однако я фамильярничаю! До чего же каменные сердца у тех, кто внешне нежен и ласков. Поражаюсь я тому, кто может быть поглощенным одновременно несколькими людьми!

Да и вообще – кто сказал, что у мужчин преобладает разум, а у женщин – эмоции?! Вы и подобные вам – исключение из правил. У женщин в принципе не существует такого понятия, как эмоции, что уж говорить о том, чтобы они преобладали у них!

У женского пола есть только одни весы – ум, и эти весы – случайно ли? – работают весьма и весьма точно и расчетливо. Этими своими весами они взвешивают любовь и чувства у мужчин и с точностью до грамма выставляют оценки.

По той же причине они могут одновременно держать сразу нескольких мужчин в очереди на десятичные весы, по выражению мясников, «пока они еще живы и дышат», и сравнивать их друг с другом.

Но только взвешивать и сравнивать чувства и любовь – дело, которое под силу только праведным и честным. У большинства же весы показывают только богатство, положение да успех.

Ну вот! Мне легче стало. Эта расчетливая и черствая девица переполнила мое сердце, и пока я не вытряхнул из него всех женщин и девушек в мире, не нашел покоя. Я хотел бы сделать что-нибудь женское, ибо когда женщины видят, что мужчина совершает какой-то плохой поступок, не успокаиваются до тех пор, пока не покончат со всеми мужчинами в мире.

Мне только тебя жалко, ведь ты всегда так терпеливо слушаешь все, что я рассказываю, и ни разу даже не зевнешь, пока я не приду в себя и не замечу своей болтовни.

Уже достаточно, что ты такая добрая и хорошая, милая Мази! Боже мой, да буду я жертвой за тебя! Дай мне хоть немного научиться у тебя человечности.

Попроси у Бога в своих молитвах, чтобы Он послал мне хорошую, добрую и полную девушку (в смысле, полную чувств и любви) и чтобы я не вымотался от одиночества и скитаний на чужбине.

Пожалуйста, пришли мне со следующим своим письмом немного земли из-под твоих ног, дабы я глаза свои подвел ею[32].

Смиренно преклоняю голову

3.4.1353[33]

Лос-Анджелес

* * *

Мне совершенно не нравится слово «Мамуля», и прошу тебя его забыть насовсем. Ибо оно выставляет тебя маленькой, тогда как ты намного старше своего истинного возраста, который ты показываешь. Если уж решили сделать «Запасную маму» из «Мамули», что звучит лучше, чем «Милая Мази», надо сделать еще и «Резервную мамочку». Но ведь ты не только не запасная или резервная, ты самая что ни на есть подлинная. И я не хочу, чтобы ты презирала мою милую Мази.

Прости, если я так ревнив к тебе, ревность подбивает меня к дерзости и невоспитанности.

Здравствуй, мой ненаглядный Камаль!

Ты даже не знаешь и не можешь представить себе, какое же удовольствие мне доставляет видеть твой духовный рост и совершенствование раз от разу!

Ну да ладно. Теперь, когда ты уже так повзрослел, наверняка сможешь выслушать мое признание. Сможешь? Несомненно, сможешь.

Так вот – признаюсь тебе, что я не только не расстроилась из-за того происшествия, но и поблагодарила Бога.

Спросишь – почему? Да потому, что ты прошел через одно из самых больших испытаний в своей жизни с наименьшими потерями!

Большинство молодых людей в определенном возрасте должны сами, напрямую пройти через некоторые испытания, чтобы обрести уверенность и веру в себя.

Еще когда я прочла первое твое письмо, поняла, что ты пошел по неверному пути и в подобных кругах не найти тех связей и знакомств, которых ты ищешь.

Даже будучи убежденной по причине моего расположения и благосклонности к тебе, ибо ты прислушивался ко всем моим советам и рекомендациям, я предпочла, чтобы ты сам прошел через это испытание и стал более уверенным, зрелым и готовым к грядущим испытаниям.

Мне бы хотелось, чтобы мы поговорили в следующий раз – либо непосредственно, либо в письме – о том, как можно найти подходящую тебе, единодушную супругу.

И пока не настанет тот момент, не сложатся обстоятельства, дам только два-три небольших материнских наставления.

Первое: я знаю, что свой негативный опыт общения с какой-либо девушкой или женщиной ты не станешь распространять на всех женщин и девушек, не будешь пессимистом и не поступишь со всеми одинаково. Я поняла это по тону твоего письма, но ты повтори это в бессознательном уголке своей души.

Второе: выбор жены и брак, без преувеличения, самый главный выбор в нашей жизни. Если есть вероятность, что подобные отношения закончатся браком, то первые шаги нужно предпринимать с большой осторожностью и предусмотрительностью.

Третье: предположим, что речь не идет ни о намерении жениться, ни о дружбе. Выбор подруги – непростое дело, чтобы его основанием служили лишь фигура, лицо, глаза, брови, ямочки, глазки, которые она строит. Бывает, что друг играет гораздо большую роль в жизни, чем брат или сестра, школьный учитель или наставник. И потому друга надо выбирать с наибольшим вниманием и трезвостью. Ну да ладно, проехали.

Я уверена, что ты позабудешь все неприятные стороны этого ценного опыта и воспользуешься его положительной стороной.

Настолько я убеждена в твоей силе, способностях и вере, что воспринимаю все подобные случаи не как удары судьбы, а скорее как щелчки ради твоего же исправления на будущем пути.

Как сказал Низами:

Что б ни показали тебе за этим покровом, Если не примешь того, то еще лучше дадут тебе.

Я же всегда прошу у Господа дать тебе самое лучшее. Да воздаст Господь твоему сердцу радостью.

Мази моего милого Камаля

8.5.1353[34]

Тегеран

* * *

Здравствуй, милая Мази!

Прошло уже три часа после наступления полуночи, а я все еще в таком возбуждении и изумлении, что пока не закончу писать тебе это письмо, не засну.

Сегодня я столкнулся с одним поразительным человеком. Не думаю, что и тебе за всю жизнь приходилось видеть подобных великих личностей. Наверняка нет! А если бы и видела, обязательно рассказала бы мне.

Это такой человек, что может изменить судьбу других. Нет, только не думай, что при помощи колдовства, чар – не в этом смысле! Одним своим присутствием, одним своим существованием, силой своей личности! Высоким духом и сердцем, огромным, как море.

Вычисли-ка, кто это! Это тот, кто был лучшим на факультете «Инженерная механика» в Тегеранском университете, поехал затем учиться в Америку на бюджетной основе, там получил степень доктора наук по квантовой физике, занял первое место среди всех студентов американских вузов, и сразу после получения степени доктора был принят в одну солидную американскую компанию с самой высокой зарплатой и перспективами. И когда он мог бы получать плоды своих трудов и наслаждаться жизнью как никто другой, он все бросил и отправился в Ливан, чтобы исполнить свой религиозный долг перед Богом, Пророком и угнетенными шиитами.

Ты знаешь, что значит – Ливан? Это значит огонь, пули, обстрел, танки и мины! То есть жить и дышать в обстановке тревоги и стресса! То есть по тысячу раз на дню умирать и воскресать! Возможно, ты видела по иранскому телевидению фильмы о Ливане, видела, каким бедам и страданиям подвергает Израиль этот несчастный народ. Для меня видеть и слышать об этом нестерпимо, что уж говорить о… я даже не могу себе представить, чтобы однажды я смог быть жить в подобной атмосфере!

Нет, не думай, что здесь он занимался работой по своей специальности, был инженером, нет! Он взял в руки оружие и принялся воевать бок о бок с народом Ливана.

Разве подобный человек не удивителен, по-твоему? Человек, который оставит все почести и славу, бесподобную работу, астрономический доход, виллу площадью три тысячи метров в одном из лучших мест в Америке и найдет себе пристанище в небезопасной стране, среди нищеты, крови, огня и пуль!

Если заметишь, что у меня на голове проросли еще два новых рога[35], то знай, что это случилось из-за знакомства с таким человеком! Так же, как и два прежних рога, что выросли несколько лет назад благодаря знакомству с вашей милостью!

Но какова же была причина для таких решений? Господь Бог! Каким же величием и могуществом должен обладать Бог, чтобы взять человека отсюда и поместить туда?!

Я-то своими глазами не видел Бога. Но существование людей, подобных ему или тебе заставляет уверовать в притягательную силу такого Бога.

Все это мое остроумие – лишь одна сторона медали, так же как существование подобной притягательной личности. Если увидишь его хоть раз, то тебя очаруют эта гуманность, это величие, эта красота и эта мягкость.

Ты наверняка хочешь узнать, как я познакомился с этим человеком и где его встретил?

Ты ведь помнишь Маджида Дерахшана? Уверен, что в одном из своих писем я помянул его добром и написал, до чего этот юноша милый и приятный. Мы мало видимся из-за учебы на разных факультетах и по разным специальностям, но и то немногое время, что мы провели вместе, всегда было для меня добрым и счастливым.

Вчера я случайно его увидел во дворе нашего факультета. Он как раз наклеивал объявление. Я обратился к нему «Ты, я вижу, снова занялся политикой, Маджид? Разве ты не должен был взяться за учебу и сдать несколько оставшихся предметов?»

Он ответил: «На этот раз это не политика! Исключительно вопросы религии и идеологии!»

Я спросил: «А расклеивать объявления?»

Он ответил: «Нет! Лекция будет завтра. Если бы я тебя тут не встретил, пошел бы к тебе домой и привел бы с собой».

Я сказал ему: «А теперь сделай наоборот. И о том, что видел, считай, что не видел!»

Он сказал: «Как бы не так! Ты сейчас пойдешь и поможешь мне!»

Я спросил: «А в чем помочь?»

Он ответил: «В проведении лекции».

Я спросил: «А лектор кто?»

Он сказал: «Его имя написано в этом объявлении. Это доктор Мустафа Чамран. Но по одному имени не поймешь, кто это такой. Если пойдешь со мной, то я представлю его тебе».

Я сказал: «Ладно! Если тебе нужен был дармовой носильщик, то я к твоим услугам».

Хоть я и шутил, потом понял, что напрасными были только мои слова, а не поступки.

Работы было вдоволь. Начиная с подготовки booth[36], зала, стульев и аудиосистемы, угощения и до звонков десятку разных людей и рассылки сообщений различными видами связи.

Но по сравнению с тем, что я получил взамен, это вовсе не было работой.

Уже бросить один лишь взгляд на этого человека стоило того, что уж говорить о том, чтобы слушать его и, что еще важнее, встретиться с ним лично.

После лекции и официальной части мероприятия предполагалось, что доктор поужинает дома у Маджида и в час ночи отправится в аэропорт. Было решено, что на этой частной встрече будут присутствовать только несколько человек – старинные друзья доктора. Но Маджид пригласил и меня, лучше сказать, разрешил мне присутствовать в их кругу.

Как саму лекцию, так и мою беседу с доктором, и беседу доктора с другими в одном письме описать не получится. Потребуется сидеть с ночи до утра, чтобы все рассказать тебе.

Я расскажу лишь то, что должен написать прямо сегодня вечером, потому что не могу терпеть до тех пор, пока мы с тобой встретимся, – о том, что произошло в самом конце вечера, до того, как доктор уехал в аэропорт.

Маджид предпочел один отвезти доктора в аэропорт. И потому я должен был попрощаться с ним дома у Маджида. Я и не представлял себе, что мне будет так тяжело расставаться и прощаться с доктором. Да и сколько часов пролетело с момента моего знакомства с ним, а лучше сказать, с тех пор, как я обрел его?

Хоть и трудно в это поверить, но поверь – это как если бы мальчик нашел своего отца спустя годы, и спустя несколько часов с момента встречи он вновь вынужден оставить его – так мне было тяжело.

Но этот спазм возник не просто так. Еще до ужина мне так свело судорогой горло, что я не даже смог есть. Все это время я думал, что было бы, если бы он был моим отцом или если бы у меня был такой отец, как он.

Я будто всю свою жизнь жаждал услышать те слова, что он говорил, или увидеть подобных ему людей. Почему я стал так одержим отцом, ведь это не только никак не способствовало моему развитию, но и стало препятствием на пути к совершенствованию?!

Такие вот чувства, настроения и слова стали причиной того, что в момент прощания с доктором, когда мы обменялись дружескими поцелуями, я положил голову ему на плечо и внезапно разрыдался. Как же он тепло, по-отцовски обнял меня!

До этого момента тебе были знакомы и я, и мой отец, все мои недостатки и комплексы, и ты понимаешь – ничего странного в таком моем поступке не было. Зато реакция доктора, без сомнений, покажется тебе странной и неправдоподобной.

Доктор мог бы спросить о причине моего внезапного плача, мог удивиться, застыть от изумления, мог приласкать меня из жалости, мог по-доброму положить мне руку на плечо или, самое большее, похлопать несколько раз по спине – вроде того, как делают все взрослые, чтобы унять плач ребенка.

Однако он ничего этого не сделал. Он просто крепко обнял меня и вместе со мной зарыдал.

Почему?! Ну, почему я заплакал – понятно. Но вот почему он?!

Если бы ты была на моем месте, могла бы спросить – почему?! У того, кто при этом не спрашивал тебя, почему ты сама плачешь?

Но я понял ответ, даже не задавая вопроса. Нет, не понял, а узнал его каждой клеточкой своего тела. Но и это было не моим, а его мастерством.

Он дал мне понять, что понимает язык слез лучше любого живого языка, существующего на земле, ведь и он познал это на себе, испытал всю боль лишений, чтобы считать чужие страдания собственными… но самое главное – он дал мне понять, что и без слов понял мою потаенную боль, а поняв ее, загорелся ею и сам.

Поверь, что жар его дыхания был горячее, чем накал моих слез! Не знаю, сколько длился разговор наших рыданий – может, спрошу завтра у Маджида, – помню только одно: пока я не успокоился и не шагнул назад, он не отпускал меня. Будто у него самого была насущная потребность выплакаться в моих объятиях.

До чего длинное у меня вышло письмо! Прости меня, милая Мази! Я тебя утомил. Но я сам себе удивляюсь. Это я-то, который через силу может написать пару-тройку строк, столько разглагольствовал сегодня вечером! И даже сейчас меня влечет написать что-нибудь еще! Если бы у меня не слипались глаза, уверен – писал бы до самого утра.

Это происшествие связано и со встречей. Душа того человека была настолько поэтичной, что если бы у меня был талант, то обязательно написал бы стихи после того, как увидел его. Господь сжалился над тобой – ты не обязана читать целый сборник стихов!

Кстати! Прочитай за меня молитву. Уверен, что твои молитвы и просьбы к Богу всегда сбываются. Попроси у Бога, чтобы я смог вдоволь насмотреться на этого человека! А вообще – попроси, чтобы я жил вместе с ним! Помнишь, ты говорила: «Для моего Господа нет ничего невозможного, и Он может исполнить все желания»?

Вот ты и твой Господь, а вот мои нереальные мечты!

Посмотрим, что вы сделаете?

До чего же я нахальный!

Ей-богу, скажи – нет! Я сам говорю: О Господи! Прости этого нахального раба, что столько просит у тебя!

Питающий глубокую надежду

14.4.1354[37]

Лос-Анджелес

Прости, милая Мази, что я вынужден был написать тебе эти иностранные термины. Я упорствую даже в том, чтобы в конце письма писать даты персидского календаря. Будь уверена – если бы я знал, как эти слова будут по-персидски, обязательно написал бы. Я вообще не знаю – есть ли такие вещи в Иране или нет. Вот поставили бы стол – типа информационного бюро, а на нем разложили бы разнообразные извещения и уведомления по какой-то одной теме, и посадили бы за стол несколько человек, или рядом с ним они прохаживалось бы, и давали разъяснения людям, что есть что.

* * *

Здравствуй, милая Мази!

Сегодня я принял одно неожиданное решение! Прости, что не посоветовался с тобой об этом раньше. Возможно, это из-за моей уверенности, что ты возражать не станешь. А может быть, это решение было полностью проникнуто чувствами и симпатиями.

Не знаю! В любом случае, если ты не согласна, то напиши мне поскорее или даже, если сочтешь нужным, позвони. Всегда есть путь к отступлению.

Ладно! Чтобы сказать тебе, что я решил, нужно сперва подготовить почву и разъяснить, что…

Нет! Мне не хотелось бы держать тебя в тревоге до самого конца письма. И потому я сначала скажу о своем решении, а потом уже перейду к объяснениям.

Я решил взять себе специальность в области хирургии головного мозга и нейрохирургии. Причина такого выбора – исключительно ради лечения мамы Амене.

Ты вправе удивиться! Ведь ты неоднократно слышала от меня, что моей мечтой было учиться по направлению акушерства и гинекологии. И все эти годы ты прилагала столько усилий лишь ради одного – чтобы помочь мне достичь желаемого. Так вот – вполне естественно, что такая неожиданная смена специальности вызовет удивление.

У нас есть преподаватель, профессор Говард, который прежде всего – Человек с большой буквы. Это высоконравственный, отзывчивый и спокойный человек.

Говарду семьдесят лет. Он получил несколько специальностей в различных областях, но еще больше – практического и наглядного опыта.

Я попросил его уделить мне время, чтобы я смог описать ему болезнь мамы Амене и получить у него наставления.

Когда он понял, что речь идет о моей матери, то вместо четверти часа уделил мне целый час, выслушивал меня с беспримерным сочувствием и вниманием и искренне рассказал все, что знал сам.

Ты даже не представляешь, каким ценным может оказаться такое обращение в подобной пустыне, напрочь лишенной чувств!

Тот час оказался для меня словно целый семестр учебы – настолько он был полезным и ценным! Но больше всего в его словах привлекло мое внимание следующее:

«Любое заболевание организма не обязательно основывается или опирается на физиологические прецеденты. Иногда душевные и психические проблемы порождают телесные и физиологические недуги.

То есть совсем не обязательно, чтобы имелось какое-нибудь телесное повреждение, которое бы усилилось под действием нервного возбуждения. Уже одни только душевные, психические, нервные травмы способные вызвать расстройства в различных частях организма и даже полностью вывести из строя отдельные органы.

И хотя медицинской науке в этой области теоретически пока еще нечего предъявить, но сам я, опираясь на личный опыт, пришел к убеждению, что даже возникновение злокачественных опухолей, таких как рак мозга, первопричина которых до сих пор не установлена, в принципе может иметь под собой и нервно-психическое основание.

Наши исследователи и коллеги ищут вероятные факторы, такие как гены, питание, окружающая среда, но не обращают почему-то внимания на нервно-психическую первооснову, являющуюся одной из самых сильных.

Но конечно, установление психической первоосновы не должно допускать небрежности по отношению к телесным недугам. Если нервный стресс вызвал у кого-то раковую опухоль, то очевидно, что уничтожение вызывающего ее фактора, то есть нервного стресса, не разрешит проблему больного, поскольку проблема, перейдя от нервов и психики к организму, приводит к определенным телесным недугам».

Прости, милая Мази! Я тебя утомил. Но я попытался слова преподавателя, изобилующие научными терминами, перевести на наш язык, дабы проблема мамы Амене стала более осязаемой для тебя.

После таких разъяснений ты, конечно, позволишь мне заняться этой проблемой, не опираясь и не рассчитывая ни на кого, кроме себя, ради исцеления мамы Амене.

И ты, конечно, позволишь мне без твоего совета и соизволения, ни с того ни с сего, поменять свое поприще и принять это новое решение. Особенно если будешь знать, что после такого выбора мои стимулы продолжить обучение, а также скорость самого обучения лишь удвоятся.

Думаю, что если приму решение и вернусь на день раньше, то и на помощь маме Амене приду на день раньше! А как ты думаешь?

Полностью полагающийся на твои мольбы

1.7.1355[38]

Лос-Анджелес

* * *

Здравствуй, мой Камаль! Камаль, что мне дороже жизни моей!

Я уже говорила раньше, что каждое твое письмо на один шаг приближает меня к небу. От радости и восторга. Но твое последнее письмо настолько меня поразило, что я чуть не ударилась головой о небесный потолок!

Я тут же прочла два раката[39] намаза-благодарности и в который уже раз сказала Господу, что я не в состоянии выразить свою признательность за все Его милости.

Знала, что ты вырос и достиг совершенства настолько, что уже в одиночку можешь выбрать лучшие пути в жизни, но видеть подтверждения этому – уже само по себе вдохновляет и вызывает восторг.

И вот в тот день, когда ты делаешь такой прогресс, я боюсь, что скоро ты станешь настолько великим, что я уже не смогу больше называть тебя своим милым малышом.

Надеюсь, что до того, как ты достигнешь этих высот, ты обзаведешься женой и ребенком, чтобы я смогла так звать хотя бы своих невестку и внука и чтобы меня не настиг собственный комплекс – мало наглядеться на мать!

Я пошутила! Моя самая большая мечта – чтобы ты как можно скорее вырос и повзрослел. Если вымахаешь ты – я вырасту, а если у тебя появятся крылья, я взлечу!

По сути, выбор такой специальности – хирургии головного мозга и нейрохирургии – является верным и разумным выбором. Ибо в ней имеется острая потребность в Иране, а тех, кто обладает этой специальностью, несмотря на настоятельную необходимость в ней, так мало, что можно их по пальцам пересчитать.

Но то, что удваивает ценность такого выбора, – твой божественный стимул, служение матери. Ни одни весы не смогут измерить ценность подобного намерения и стимула.

Не важно, будет ли тебе сопутствовать успех в исцелении мамы Амене или нет – или, точнее, это уже второстепенный вопрос, ибо важно именно твое намерение, твоя цель. И с этого момента миг за мигом твое обучение будет становиться поклонением Господу, а служение матери – приближением к Нему. Насколько лучше, когда ты занят поклонением Ему не только во время намаза, но и в любой момент своей жизни!

Я благодарна тебе, мой милый малыш, что ты стал настолько чистым! Постарайся отныне делать омовение[40] всякий раз, перед тем как прийти на урок в аудиторию!

Причина тому ясна – ты сам превратил аудиторию в михраб[41], а уроки – в поклонение Господу, а тахарат – это обязательное предварительное условие для поклонения.

В итоге твое решение напомнило мне четыре бейта Баба Тахера[42]:

Преданная Мази

15.8.1355[45]

Тегеран

* * *

Здравствуй, милая Мази!

Я обрадовался, когда ты написала мне, что ты здорова, все у тебя хорошо и нет другой печали, кроме расстояния, что нас разделяет.

Постарайся не унывать и из-за никчемного создания по имени Камаль.

Когда ты сама отправила меня сюда, обеспечив жильем, взяв на себя и мое обучение, и воспитание, разве остается место печали и унынию?!

Тебе достаточно сделать мне один только знак, и я оставлю эту Америку со всеми ее самодовольными citizen[46] и уже через сутки выйду из-за галантерейной лавки Вафа в переулке Лути Салех и признаю, что ты победила.

Короче говоря: «Цель моя – ты, Кааба, а капище – лишь отговорка»[47].

(Тем не менее я упомянул эти строки для того, чтобы ты знала – я внимательно читаю посланные тобой книги и каждую строчку из них заучиваю наизусть. Но поскольку здесь некому их читать, вынужден их читать тебе!)

Это прямо так, как сказано в тех книгах; но давай поговорим о другом.

Не стану скрывать от тебя: до сих пор я думал, что использовать в корыстных целях связи и знакомства – очень неприлично и даже непристойно!

Однако несколько дней назад, когда твои дорогие братья по моей просьбе устроили меня на работу в больнице вблизи университета, я понял, что использовать связи – очень хорошо и полезно.

Заниматься подходящей, достойной работой одновременно с учебой, в то время как местные студенты просто жаждут работы – это, как они сами говорят – очень большой chance[48]. А разве плохо, что такой chance достанется благодаря связям?

Разумеется, нельзя не считаться и с рекомендацией от преподавателей и успехом в testing[49]. Но нет сомнений в том, что без рекомендаций и помощи твоих уважаемых братьев ничего бы не вышло.

Короче говоря, уже несколько дней я работаю в операционной в больнице Cedars Sinai[50] на улице La Cienega[51], что не идет во вред моей учебе – напротив, приносит мне и доход, и опыт.

Кстати, для сведения: расстояние между больницей и университетом, что в конце West Wood Boulevard[52] – десять минут пешком, то есть на расстоянии между двумя факультетами университетского корпуса.

Только прошу тебя – не говори своим братьям, что ты думаешь на этот счет, не подкапывайся под мою работу!

Я знаю, что ты против того, чтобы я работал, и знаю даже, почему.

Взять на себя все мои издержки, чтобы у меня не было иной заботы, кроме учебы, так ведь?

Но, во-первых: эта работа приносит мне опыт и увеличивает знания. А во-вторых, как гласит одна старинная поговорка: «Крышка кошки открыта, где же стыд у горшка?»[53]

Уверен: для тебя важен мой покой. Ты тоже будь уверена: мой покой – как раз в этой работе.

Тебе наверняка любопытно было бы узнать: который из твоих дорогих братьев оказал мне такую милость?

Я шустрее тебя – ничего не сказал о Джалале и Джамале, которые оплачивают все мои расходы, так как знал, что они будут против и скажут мне те же слова, что и ты.

Джаваду я сказал, что мы с ним лучше понимаем и настроение, и слова друг друга, и нам вместе приятнее и спокойнее. Я решил, что сообщу о первой же зарплате, которую получу – из расчета по восемь долларов в час, Джалалю и Джамалю и попрошу их уменьшить ежемесячные платежи на мой счет в том же размере (видишь – я все такой же вечный прихлебатель с вашего барского стола).

Подчеркну, что если ты не хочешь, чтобы я рас терял всю свою концентрацию на учебе, не противься этой работе. Ибо в этом случае я буду чувствовать себя непригодной обузой, а это приведет к утрате веры в себя, так необходимой мне для учебы.

Пришли мне немного земли из-под своих ног, дабы я растворил ее в воде и принимал каждые шесть часов.

Поправка и извинение

Делая review[54] письма перед отправкой, я заметил одну большую и забавную ошибку, но поскольку мне не хотелось отправлять тебе неопрятное, перечеркнутое письмо, я не трогал текста, а только передразнил газетный стиль.

Старинная поговорка на самом деле такая: «Крышка горшка открыта, где же стыд у кошки?»

Пока ты будешь читать письмо, наверняка посмеешься и поиздеваешься надо мной. После таких объяснений ты поняла, что я, может быть, и остался таким же полоумным и тупым, как и раньше, но зато я уже не такой неграмотный, каким был тогда.

Да буду я жертвой ради твоего смеха.

Полностью пристыженный, прошу прощения

12.3.1356[55]

Лос-Анджелес

* * *

Здравствуй, милая Мази!

Ты уже выводишь меня из терпения.

Ты добрая, благородная, приятная, бесподобная… все верно. Но при всем том у тебя нет причины, чтобы взять и не приехать сюда, чтобы вновь увидеться со мной, скрасить мою тоску по тебе.

Даже напротив – каждое из всех твоих качеств, что я перечислил, уже причина для того, чтобы ты плюнула на то захолустье и предстала пред наши ясны очи.

Да ладно – я. Я – ничто, даже еще меньше, чем ничто. Просто приезжай ради своих мудрых братьев, так жаждущих увидеть тебя, утоли их тоску по тебе.

Я-то вообще не соскучился по тебе. Где у меня вообще сердце, чтобы соскучиться?

Все, что имелось, я отдал тебе в аэропорту Мехрабад и приехал сюда. Но как сказал поэт: «Храни его лучше, чем меня хранила».

Кстати, первое полустишие этого стиха я не помню. Если вспомню до конца данного письма, напишу тебе. Если нет – то сама уж как-нибудь отыщи его.

Приезжай! При первой же возможности, первым же рейсом!

Я уже просил и умолял об этом в прошлых письмах. А это – последнее письмо! (Обрати внимание на слово «последнее».) Я буду вынужден угрожать тебе. Единственная моя угроза – это прекратить все контакты с тобой в письмах и по телефону до личной встречи, то есть до того момента, как вы почтите нас своим присутствием здесь.

И чтобы ты убедилась в том, что мои угрозы реальны, то я выполню их прямо сейчас.

И может быть даже вот это письмо не стану посылать тебе.

Но если я не пошлю это письмо, откуда же ты узнаешь, что… это была глупость. Ладно, проехали.

Ага! Я вспомнил то полустишие. Целиком стихотворение звучит так:

Ладно! Последнее слово напишу твердо и решительно и на этом закончу письмо. Или, говоря вежливым языком: «Ты встанешь и приедешь сюда первым же рейсом или не… встанешь и не приедешь сюда первым же рейсом…»

Но и в том, и в другом случае я люблю тебя… Однако растопчу свое сердце и не буду тебе писать… а если ты позвонишь… в том случае, если захочешь сообщить мне время прилета, я отвечу тебе.

Полный дерзости

1.4.1356[56]

Лос-Анджелес

* * *

Здравствуй, милая-премилая Мази!

Ты сама видишь – если потратить две недели времени и принять на себя все расходы на поездку, можно порадовать сердца четырех любящих, привязанных друг к другу людей. Тогда почему ты столько жадничаешь и отказываешься от помощи преданных тебе? Почему бы тебе не вызывать этот excitement[57] у любящих тебя переселенцев каждые два-три месяца хоть разок?

Ну да ладно. Если ты удивишься, читая эти строки, и с изумлением спросишь: «Что это значит?» – я объясню, что по шкале вежливости и культуры со стилистической точки зрения подобные фразы называются глупым способом выразить благодарность.

В общепринятой, а не глупой манере это, должно быть, звучит так:

«Спасибо тебе, милая Мази, что приняла это приглашение, вытерпела все тяготы этого долгого путешествия, предстала пред наши ясны очи и на целых две недели спасла меня и своих трех братьев от горечи эмигрантской жизни».

Я никаким языком не могу выразить свою благодарность Господу Богу и тебе за эти две незабываемые, бесподобные недели.

(Видишь, что я не могу выразить это даже своим заплетающимся языком. Но начиная отсюда попытаюсь включать в письмо точки зрения и мнения твоих братьев.)

Конечно, я выскажу здесь одно соображение (смотри далее в сносках): мы четверо, то есть я и твои три праведных брата, были и остаемся недовольны твоим поведением за эти две недели.

Вот какой вопрос вызывает у нас возмущение: почему все это время вы вместо того, чтобы отдыхать, гулять и развлекаться, занимались только нашими делами и играли роль матери для меня – это само собой – и для своих братьев? Разве мы приглашали вас ради того, чтобы вы снабжали нас иранской едой и делали запасы?

Верно, что большую часть времени за эти две недели мы провели бок о бок, получая удовольствие от того, что ты рядом с нами, но нам гораздо больше хотелось, чтобы все это удовольствие имело место не дома или на кухне, а в зонах отдыха и развлечений, чтобы и для тебя самой было какое-то разнообразие.

Вот как я изложил со слов твоих братьев следующее.

Смотри-ка, милая Мази!

Тебе вовсе не нужно давать ответы на эти вопросы, ибо я знаю все, что ты ответишь.

Побыть всем вместе было запланировано ради тебя.

А то, что для тебя самым большим удовольствием и развлечением было все то, что ты делала, это…

Но твоя проблема в том, что ты не веришь в демократию. Прямо как жители Запада – говоришь о ней, но на практике-то не выполняешь, делаешь свое.

Но вообще-то, если бы ты верила в демократию и согласилась с нашим мнением, то уже не была бы милой Мази, то есть символом самопожертвования.

И потому ты самая лучшая именно такая, какая есть. И пытаться изменить тебя не нужно и невозможно.

А для меня уже ценно то, что я получил такой подарок – целых две недели твоего присутствия, да буду я жертвой и милостыней ради тебя!

Тем не менее, верно – я не был доволен тем, что эти две недели ты так хлопотала, и сейчас, когда я разогреваю хорешт фесенджан[58] и горме сабзи[59] и кладу топленое масло в рис с шафраном, не только радуюсь, но и начинаю сомневаться, почему я, собственно, был недоволен.

Да буду я жертвой ради тебя, твоей помощи, доброты, преданности, пищи, что ты готовила, и всего твоего тела и духа.

С великой благодарностью и признательностью

5.6.1356[60]

Лос-Анджелес

Заранее приношу извинения зато, что высказал соображение по поводу твоего присутствия здесь. Недавно, когда я слушал новости на персидском дома у одного из своих друзей, понял, что излагать мнения – одно из тех дел, которым занимаются многие мировые руководители.

С тех пор и до настоящего момента я все выжидал подходящего случая также выразить мнение – посмотреть, что получится.

В любом случае, если высказывание мнений неприлично и некрасиво, обязательно напиши об этом в своем следующем письме и сделай мне предупреждение, чтобы больше это не повторялось.

* * *

Здравствуй, терпеливая и стойкая Мази!

Уверен, ты слышала новость, но при этом держишься, несмотря на слезы. Стыжусь, что не написал и не позвонил тебе раньше. Признаюсь тебе – мне нечего было сказать. Сказать что-то новое. Сказать что-то, чему я не выучился у тебя. Сказать что-то, что могло бы в разгар бед облегчить бремя страданий.

Что я мог сказать?!

Я и сам страдал сильнее твоего. Ты уже испытала страдания и боль потери близких. Для меня же это был первый раз, когда я испил эту горечь.

Никогда со мной не случалось испытать на себе кончину близкого, дорогого человека. По этой причине я удалился от всех и закрыл свою дверь изнутри. (Я прошу прощения у вас с Джалалем и Джамалем из-за того, что вы беспокоились обо мне.) Сначала я хотел обрести себя в этой страшной скорби, а затем уже пойти к остальным.

Пусть Господь хранит двух других твоих братьев, Джамаля и Джалаля, но ты и сама знаешь, да и я это уже говорил, что Джавад был для меня особенным.

Все трое твоих братьев мне и как отцы, и как братья, но Джавад, помимо этого, имел право называться еще и моим другом. Очень часто здесь, на чужбине, в одиночестве у меня возникала потребность прежде всего в друге, а не в отце или в старшем брате. Джавад же отлично понимал эту потребность и должным образом исполнял ее.

Подводя итог, скажу, что утрата Джавада была самым горьким событием в моей жизни, и мне больше, чем кому бы то ни было, нужно было утешение и заживление ран.

Ты, которая была и остаешься для меня всем, но более всего моим учителем, никогда не учила меня этому, чтобы сейчас проверить, как я выучил этот урок. То есть у тебя никогда не было боли и несчастья, чтобы ты могла бы научить меня, как противостоять этому.

И потому ты не ожидала и не можешь ожидать от меня, что я отвечу тебе невыученный урок.

Джалаль сказал, что ты не намерена приезжать в Америку, а значит, тебе невыносимо будет видеть опустевшее место Джавада!

И я, и они оба считаем, что ты права. Твой приезд сюда не принесет ничего иного, кроме возобновления воспоминаний и оживления скорби. Притом что похороны и погребение уже закончились и, кроме пустующего места Джавада, больше ничего не увидишь.

Но даже если бы ты и приехала, то была бы бальзамом, залечивающим раны на моем сердце.

Кстати, на фоне всей этой боли и муки я рад, что ты совершила ту последнюю поездку и приехала сюда после всех моих изматывающих просьб и мольбы, и после долгой разлуки мы снова увиделись и поделились эмоциями друг с другом.

Несмотря на то, что сейчас ты мучаешься, переживая вновь те воспоминания, я убежден, что если бы ты тогда не приехала, то твои печали и лишения были бы в сто раз сильнее.

А значит, благодари Бога, что за те несколько дней вы обменялись с Джавадом эмоциями как за несколько лет, и, получив для себя такой запас воспоминаний о нем, ты уехала.

Эх, если бы ты могла мне дать такой урок – о том, как нужно переносить горе, – заочно. Научить этому несложно для того, кто преподал мне в жизни все. Но переносить эту скорбь тому, кто в жизни своей во всем полагался после Бога только на тебя, решительно тяжело.

До того, как распрощаться с тобой, я вспомнил еще кое о чем. В своем письме и звонках Джалалю и Джамалю ты спрашивала, как умер Джавад, расспрашивала о деталях того несчастного случая.

И те двое из-за всестороннего и незаметного контроля полиции не имели и не имеют возможности ответить на подобные твои вопросы. Им разумнее всего, правильнее будет поостеречься. Но поскольку я не блещу особым умом и не нахожусь под таким же контролем, как они, то отвечу тебе по крайней мере намеком.

Официальные местные новости назвали причиной смерти Джавада исключительно аварию и неосторожное вождение. Но все те, кто знаком с американской системой, а также с личностью Джавада и его прошлым, всецело уверены, что авария и неосторожность – чистая ложь, и Джавада убила тайная полиция конкретно из-за того, что ему стало известно о скрытой политике Америки, проводимой в странах третьего мира, к нему попали связанные с этим документы, и он рассекретил их.

Тебе будет интересно узнать, что подобное заключение сделали не иранцы, проживающие в Америке. Американские друзья Джавала поделились откровенностью: «Джавад – не первая и не последняя жертва этой системы. Такая инсценировка аварии – лишь модель, применявшаяся и ранее для разных людей, даже для американских интеллектуалов, выступающих против системы».

И на данном основании скажу, что несколько человек ранее предвидели смерть Джавада.

Один из американских друзей Джавада сказал вчера вечером: «За несколько дней до аварии я предостерег Джавада о вероятном убийстве. После резкого и грубого разговора в университете я отвел его в сторону и сказал: “Путь, на который ты вступил, приведет к аварии с летальным исходом. Это то, что они уже делали со многими другими”.

И Джавад с улыбкой на губах ответил: “Если мне суждено умереть, то уж лучше, чтобы смерть была простой и ничем не примечательной. Мы сами в жизни своей ничего такого не сделали, так может, наша смерть что-нибудь да сделает”.

Я тогда не понял, о чем были эти слова Джавада, да и сейчас не понимаю. Понимаю лишь то, что он сам предполагал, что его убьют, и не боялся смерти».

Милая Мази! Ты лучше всякого знаешь, что я не политик и в политике не разбираюсь. Но эта несправедливая смерть Джавада или его подлое убийство настолько всколыхнуло все мое существо, что пока я не отплачу американцам за это, не успокоюсь!

Я был в курсе убеждений Джавада и знаю о них сейчас. Очень часто с поздней ночи и до самого азана на утреннюю молитву он говорил мне о них, жадно пытаясь просветить меня обо всем, пролить свет на все неясные моменты.

Уверен – он не ставил своей целью вмешательство в политику американцев ради самой Америки.

А вот в отношении других стран – почему бы и нет?

Своей бесподобной смекалкой, старанием и упорством он находил американский след в других странах, особенно в третьем мире, и согласовывал такие следы с достоверными безукоризненными документами, которые выуживал из недр самой системы.

Самое главное, о чем говорил Джавад, – это то, что Америка, не имея большой мощи и власти, не вправе хозяйничать в других странах, грабить их ресурсы и капиталы, одновременно с этим и явно, и тайно заправляя их делами.

Да как они посмели руку поднять на такого благородного, бесподобного человека, как Джавад, исключительно из-за выражения им своего мнения и убеждений?! Прости, милая Мази, что утомил тебя! Я привык только тебе изливать душу. Да и ты согласилась всегда быть моим «терпеливым камнем»[61]. Всегда?! То есть и тогда, когда ты сама опечалена и убита горем? Да увеличит Господь твою чашу терпения, а величие твое – в сотни раз!

Пребывающий в глубокой подавленности

2.11.1356[62]

Лос-Анджелес

* * *

Здравствуй, милая Мази!

Пусть здоровье и слава твоя вечными будут!

Я не возражаю! Я лишь сетую и жалуюсь.

Если у всех трех этих слов: возражаю, сетую и жалуюсь – один смысл, то спиши его на мою безграмотность.

И вместо того, чтобы придираться к словам или к стилю, ты лучше спроси – на что я жалуюсь?! Для чего?!

Мы – то есть я и ты – в среднем обменивается одним письмом в месяц и стараемся не упустить каких-то важных слов, новостей.

Мы дали друг другу слово – как прямо, так и косвенно – не скрывать ни одной вести, не оставлять невысказанным ни одного слова.

Я возражаю, или, если хочешь, жалуюсь, или сетую – на то, что в данный момент в нашем мире, прямо у тебя под носом происходят важнейшие события, а ты о них ни слова не говоришь.

Ты не можешь сказать ни что не в курсе, ибо весть о том достигла даже этих краев, ни что это не так важно, ибо эта новость сотрясла весь мир, привлекла к себе внимание всех людей, прессы, информагенств.

Не знаю! Но когда ты не можешь найти ни одной причины для утайки, поневоле мне приходиться жаловаться и сетовать.

В конце-то концов, правда ли то, что народ взбунтовался против власти Пехлеви и поднял восстание, или нет?

Если это неправда, то почему это показывают в первых кадрах во всех мировых новостях и почему все об этом говорят?

А если неправда, почему ты ни разу не укажешь на это?

Это не шутки! Иранский народ пятьдесят лет боролся с тираническим режимом! Или, как говорится, боролся с правлением, длившимся две с половиной тысячи лет.

Как это так, ни с того ни с сего народ Ирана дошел до такой степени сознательности, зрелости и доблести, что готов отдать жизнь за свои идеалы? Ведь не режим Пехлеви поменялся! Как же этот народ так в одночасье поменялся?!

Разве не этот же народ до сих пор получал одни только подзатыльники и не смел голову поднять от страха? Как так вышло, что за одну ночь, нет, за несколько месяцев с людьми произошли подобные перемены – они и кричит, и скандируют лозунги, и бастуют, и протестуют, их сажают в тюрьму и убивают, а они все гнут свое?

В этом деле чаще всего звучит имя Хомейни. Именно это имя Джавад всегда упоминал с любовью и почтением.

Но можно ли всерьез поверить в то, что один только ахунд, да и то на расстоянии мог совершить такую перемену среди народа?! Мог поменять личность и природу народа?

Мне и моим знакомым понять и поверить в это сложно.

Здесь каждый политик, СМИ, радио и телевидение дает свой анализ, но все их слова – ерунда, потому что и так ясно – они не знают наш народ, культуру и страну.

Нам же, знающим более или менее собственные народ и страну, их слова не западают в душу, даже кажутся смешными и издевательскими, но выхода на другие источники у нас нет.

Ребята из Исламской ассоциации студентов иногда размножают и раздают некоторые обращения айато… Хомейни. Но все равно невероятно, даже невозможно, что столь важные события являются плодом таких вот обращений.

Если бы народ должен был от трех-четырех подобных обращений и заявлений пробудиться ото сна, то и сон его с самого начала не был бы таким глубоким и долгим!

А во-вторых, тот народ, который мы знали раньше и знаем по-прежнему, угнетал и угнетает сам себя еще больше, чем режим Пехлеви. Ведь Пехлеви не с Марса привезли этих людей, они с помощью кучки народа роют могилу остальным и лишают их своего имущества.

Это те люди, которые постоянно друг друга надувают, и каким же образом они могут поддержать друг друга, поднять бунт и совершить революцию?

Мой отец – идеальный, стопроцентный пример этого самого народа! И как же он сможет отречься от своих интересов ради других людей?!

Мать моя – еще один, но иной пример этого народа! У нее не хватает смелости даже выступить против гнета и несправедливости отца, где ей до борьбы с несправедливостью Пехвели, у которых в руках вся мощь и сила?

Я привел в пример мать потому, что видел в газетных фото женщин и девушек, и все как одна – участвовали в шествии и скандировали лозунги.

Ну ладно! Милая Мази! Либо ты сама напишешь мне, в чем там дело, либо я сам приеду в Иран и досконально узнаю, что происходит!

Ни в коем случае не воспринимай последние мои слова как угрозу! Нет, это не угроза. Это всего лишь предлог! Я хочу приехать в Иран – чтобы и тебя увидеть вблизи, и то, что происходит с народом. Мне нужен лишь предлог. И потому если ты не разъяснишь всего, не важно! Я сам прилечу и увижу все.

Кстати, знай, что ты самая что ни на есть достойнейшая любви Мази во всем мире! Если не веришь, спроси у Господа! Он знает это лучше кого бы то ни было в мире.

С глубочайшей любовью и преданностью

6.12.1356[63]

Лос-Анджелес

* * *

Здравствуй, мой Камаль!

Дай и тебе Бог быть таким же здоровым, бодрым и энергичным и в учебе постоянным.

Сыночек, меня же там нет! Зато есть наш с тобой Господь. Я довольна буду, чтобы ты прочел все остальное мое письмо, если ты дашь мне слово. Какое слово?

А такое – чтобы до окончания своей учебы ты не двигался с места и не тосковал по родным пенатам и чтобы при любых обстоятельствах не помышлял даже о том, чтобы приехать в Иран. Если ты даешь мне крепкое мужское слово, можешь читать и все остальное письмо. В противном случае закрой его и отложи до того времени, что я сама определю в следующих своих письмах.

Где твое внимание?! Не думай о том, что сначала ты должен прочитать все письмо целиком, а потом уже решать – давать слово или не давать. Конечно, довод твоего разума с точки зрения логики верный, но я хочу, чтобы ты дал мне слово не умом, а сердцем.

Если бы здесь был замешан только ум, то в одном своем письме я только бы брала с тебя слово, а говорила бы уже в следующем. А когда есть доверие сердец, нужно ли брать в залог разум?

Хорошо. А теперь, когда ты дал мне слово и занялся чтением всего остального, ты, конечно, ожидаешь, во-первых, что я отвечу тебе на первый вопрос – почему я не написала тебе ничего нового, имеющего отношение к переменам в Иране, или даже скрыла их от тебя.

Такой вопрос и ожидание к месту, но ничего не остается делать, как отложить это до поры до времени. А до поры до времени – это до каких пор? До тех, пока станут понятны ответы на остальные вопросы.

Полагаю, что после прочтения этого письма ты сам поймешь ответ на свой вопрос, и если твое предположение окажется ошибочным, напиши мне, чтобы я не оставила твой вопрос без ответа.

Во-первых: не то чтобы ты полностью ошибался в нашем народе, ты его просто не полностью знаешь. Верно – наш народ долгие годы терпел притеснения и гнет, неверно только то, что он по природе своей забитый и приемлет несправедливость как должное. Причина тому – в сильной любви и привязанности народа к Имаму Хусейну и крепкая связь с событиями в Кербеле и с Ашурой.

Свидетельством тому служат большие и малые протесты и бунты, что имели место за прошедшие века.

Во-вторых – на основе изложенного в первом пункте – с натурой нашего народа не за одну ночь и даже не за несколько месяцев произошли подобные перемены – для этого была подготовлена почва и активизирован его потенциал.

Во-третьих, айато… Хомейни для нашего народа – не какой-то там ахунд, что действует на расстоянии. Он – воплощение живой легенды, недостижимый идеал, ставший реальностью, заветная, недосягаемая мечта, претворившаяся в жизнь.

Вчитайся внимательно в каждое из этих слов. Ты знаешь, что я знаю цену словам, и я не в газете прочла об этом. Я сама это обнаружила!

И когда я говорю: воплощение живой легенды – то это не литературное выражение и не ради красного словца.

Живая легенда – это такая личность, которая была бы нужна людям, о существовании которой они мечтали бы, но которой никогда не было. А раз ее не было, то люди сами создали ее и настолько серьезно увлеклись ею, что через какое-то время они и сами поверили в то, что она реально существует.

И айато… Хомейни, между тем – редкостная фигура, что появилась из мечтаний и идеалов, но притом облаченная в одеяния истины.

Вот видишь – когда говоришь о нем, сам не подозревая или не желая того, начинаешь говорить стихами. Это потому, что ты не укладываешься в рамки обыденных, традиционных слов. Будто сам Господь в виде исключения из ранее установленных правил о послании пророков отправил его как чрезвычайного закулисного посланника, чтобы народ смог на несколько дней перевести дыхание и немного передохнуть на этом долгом и трудном пути, между спусками и подъемами в ожидании Мессии.

Ну что же! Если подобный человек подвергнет за одну ночь целый народ переменам – неудивительно. А что говорить, если он еще за пятнадцать лет до того строил планы, готовил почву и проводил непрерывную деятельность ради таких перемен.

Подобный человек занимает в сердцах и душах людей место духовности, истины. И какая разница, в самом деле, присутствует ли он физически далеко или близко – вроде Ирака, к примеру.

И то, что люди соревнуются друг с другом в деле присоединения к нему – это они не ему милость оказывают, а ищут в нем собственную утерянную сущность.

То, что он сотворил с народом – удивительная головоломка. Он достал сердца людей из-под земли забвения, греха, эгоизма, ежедневной рутины, как следует встряхнул и показал им. Он ничего не привнес извне. Просто вывернул наружу людское нутро. Вернул им их утраченную веру. Наши люди не были по природе своей любителями ухищрений и надувательства друг друга. Это обстановка, время и власти заставляли их творить всякие мерзости и предательства.

Разве ты не слышал такого: «Люди – сами повелители своей веры»? Реальность такова, что через какое-то время люди, хотят они того или нет, становятся похожими на свои правительства и правителей.

Айато… Хомейни разбудил народную совесть, напомнил людям об их набожной природе.

Не стоит удивляться, если кто-то наяву делает такие дела, какие и во сне ему не снились, а это и есть перемены.

И то, что ты говорил о страхе и о бестолковости народа, – не заблуждение. Но только это уже устарело. Это было раньше, до перемен. И тот народ, который ты видел раньше, сегодня уже совсем не узнать.

Слово «перемены» даже не годится для описания того чуда, что свершилось. Но ты, конечно, вправе удивляться. Пока не окажешься в этой атмосфере и не увидишь своими глазами все эти преобразования, не поверишь.

Ты упомянул в качестве примера собственных родителей. Это отличные примеры для того, чтобы усомниться в событиях. Но и они двое неоднородны, у каждого из них есть свое независимое, отдельное суждение.

Те, что подобны твоему отцу, заняты тем, что собирают свои пожитки, и если революция пустит корни, они предпочтут сбежать, а не остаться, или будут стараться стать такими же, как и все.

Но то, что касается твоей матери, отличается, причем в корне отличается. Да, верно, что твоя мать всю жизнь была под властью и гнетом отца, молчала и не могла набраться храбрости. Совершенно справедливо было бы удивляться, даже изумляться тому, каким образом такие, как она, вышли из дома и с голыми руками выступают против могущественного режима.

Но нужно посмотреть на причину их терпения и молчания. Что послужило первопричиной такой отваги, бесстрашия и протеста?

Итог же такой: все это проистекает из одного источника – религиозных убеждений и веры.

И что же это такое?

А то, что если мать до сих пор не выступала против отца, то только потому, что для этого у нее не было веского аргумента согласно шариату; напротив, она чувствовала: терпение, выдержка и сдержанность – вот что от нее требуется. Сейчас же она ощущает, что все тот же шариатский долг заставляет ее выйти из дома и присоединиться к шествиям и демонстрациям протеста.

Да, переделать тот самый народ, который знали мы с тобой, никому было не под силу, кроме одного, любимого всеми духовного лидера, достойного подражания. Именно такое мастерство и показал айато… Хомейни, поведя за собой весь народ – из всех слоев, классов и групп.

Можно смело сказать, что подобного самоотверженного, признательного отношения со стороны людей не встречал никто ни в иранской, ни в мировой истории.

Ни я, ни ты, ни кто-либо еще никогда себе не представляли, что придет такое время, когда люди поступятся своими интересами ради ближних и даже будут жертвовать своей жизнью ради жизни других.

Если говорить по совести, то эти часы и эти дни нельзя никак упустить, они больше не повторятся, это надо видеть – таково мое убеждение. Хорошо! Этих объяснений достаточно, и ты, без сомнений, приблизился к главному ответу на свой вопрос и понял, почему я держала его в секрете, обходя молчанием.

По правде, я боялась и все еще боюсь, потому-то и взяла с тебя слово, что ты, не дай Бог, бросишь свое обучение и практику, не доведя до конца, и ради того, чтобы надышаться воздухом этих событий, подвергнешь риску собственное будущее и судьбу.

Но как бы то ни было, я хорошо знаю своего мальчика, его слабые и сильные стороны.

Вместе с тем я уверена, что этот мальчик, давший слово своей матери, никогда его не нарушит.

Ни на минуту не забываю о тебе.

Попавшая в немилость, однако преданная Мази

20.1.1357[64]

Тегеран

* * *

Здравствуй, милая, добрая, чистая Мази. Это я сам злой.

Чем больше я думаю, то понимаю: твоя зловредность – как и остальные твои нравственные добродетели – просто бесподобна.

Ты была уверена, что если я увижу события, происходящие в Иране, то без всяких колебаний оставлю учебу, университет и Америку ради встречи с родиной и немедленно приеду.

Вот почему ты скрывала, насколько это было возможно, истинные факты о происходящем и даже собственное изумление перед ними. Когда же по моему настоянию была вынуждена все рассказать, то преградила мне путь к отступлению с помощью всяческих моральных препон.

Но и я не сидел без дела, дожидаясь твоего письма.

Мои беспрецедентные опасения и любопытство стали причиной того, что в течение нескольких дней подряд по утрам я вылезал из своего учебного панциря, чтобы тайком выведать подробности событий. Самое интересное здесь – то, что и я, находясь вдали от них, задним числом, пришел за несколько дней к тем же выводам, что и ты, со своим трезвым умом и сообразительностью, обнаружила в контексте событий. Я имею в виду, что согласен со всеми сделанными тобой анализами происходящего в Иране. Но все равно это еще не причина, чтобы перестать жаловаться на твою зловредность! Ты и впрямь чувствуешь облегчение из-за того, что я здесь томлюсь, находясь вдали от твоей доброты и духовности?!

Я пошутил, милая Мази! Мне известно, что даже эта твоя зловредность, как и все твои решения, происходит от любви, сочувствия и доброжелательности. Но согласись, что мне нелегко терпеть такое положение.

Когда ты слышишь или видишь, как весь народ в твоей стране – и стар и млад, и мужчины и женщины – с голыми руками противостоят автоматам, пулеметам и танкам, борются и гибнут, как можешь спокойно учиться и получать диплом с отметками? Разве сердце человеческое из камня создано или, там, из картофеля или свеклы?

Однако к твоему сведению: мы договариваемся с ребятами из Ассоциации исламских студентов встречаться теперь каждую неделю, на постоянной и регулярной основе. Я сам себя стыдился из-за своей беспечности, погружения в учебу и некомпетентности.

И за этот короткий промежуток я успел прочитать несколько книг доктора Шариати. До чего же слова его стоящие, а выражения чарующие!

Пять его книг я взял почитать на две недели, но проглотил их все в течение сорока восьми часов. Кстати, если ты пока не прочла ничего из Шариати, то читай любую его книгу, что подвернется тебе. Особенно книгу «Фатима – это Фатима»[65]. Полагаю, она тебе очень понравится. Я же вообще от нее в восторге.

В заключение должен доложить – официально, ибо я подчиняюсь всем командам высокочтимой госпожи и связан обязательством выполнять все данные мною слова и договоренности… но ты ради того, кого любишь, найди возможность и сними меня с крючка этого дурацкого обещания, что я дал тебе!

Да сохранит нас Всевышний от зла всех необдуманных обязательств! Амин!

Спорадический ливень

* * *

Здравствуй, любезный Камаль!

Четыре дня назад Маш Хадидже прямо и без вступления заявила:

«Ну, ханум! Если у вас ко мне больше нет никаких дел, я должна теперь потихоньку уезжать помирать!»

Я ухмыльнулась и невольно засмеялась, но потом собралась и сказала: «Не говори так, Маш Хадидже! Даже такие шутки меня мучают!»

Она спокойно ответила: «Ханум, смерть – это не шутка. Все когда-нибудь должны умереть».

Я ответила: «Я в этом не сомневаюсь. Но даже не представляю, как я буду без тебя! Я к тебе так сильно привязана!»

Она с прежним спокойствием и самообладанием ответила: «Ладно. Вам теперь следует терпеть. Какой еще выбор есть?»

Я сказала ей: «Ты доешь-ка свой завтрак! Разве нельзя утром не говорить о смерти?»

Но, вопреки своему обычаю, повторявшемуся изо дня в день, она вылила чай, которого я ждала, сидя за столом, и сказала: «Нет, я не хочу завтракать. Завтракает тот, кто хочет продолжать жить».

Я не восприняла ее слова всерьез и сказала со смешком: «Ты так говоришь, как будто тебе письмо с того света прислали».

Она ответила просто, но в то же время твердо: «Письмо всем придет. Только никто получать его не хочет».

Я сказала: «Ей-Богу, это ты верно говоришь. Если откровенно, то по-другому это – смерть».

Она сказала: «Верно, милая ханум. Однако есть еще и срочные письма, обращенные напрямую к адресату, и они из всех – самые ясные».

Я думала, она пустилась шутить – ведь когда она шутила или отпускала меткие словечки, то совсем не смеялась, и нужно было какое-то время, пока ее собеседник догадывался, что сказанное ею было в своем роде шуткой.

По этой-то причине я стала искать шутку в ее словах и сказала: «Особенно, если на письме написано: “Открывать только самому адресату”!» Она ответила: «А если сам человек постоянно будет звонить, искать и говорить: “Что с нашим письмом?” Это будет яснее всего».

Я засмеялась. Положила сахар себе в чай, помешала, попробовала и сказала тоном, каким поощряют ребенка выполнить какое-то дело: «Отлично! Ну а теперь налей-ка себе чаю и присядь, позавтракай, как делают это дамы!»

Очевидно, ты понял уже, милый Камаль, что причиной подобного тона, иногда звучащего по-детски, было ее собственное стремление.

По возрасту она была на десять лет меня старше, а по зрелости своей – минимум лет на двадцать, и, несмотря на то, что самые верные и мудрые мои решения всегда принимались по совету с ней, она любила иногда возвращаться в детство и отыскивать то, чего тогда не смогла получить, я же всегда была для нее как дочь, а она мне в шутку – как мать.

Поначалу я думала, что это – эмоциональная потребность, берущая начало в ее детстве. Но постепенно, когда я с ней свыклась, то поняла, что это не из-за детских комплексов и что в ней осталось то же чистое и прозрачное естество, что и у ребенка. По чистой случайности тогда, когда она пытается соответствовать своему возрасту и обычному состоянию, намного отходит от своего истинного «я» и разрывается между двумя личностями.

Прожив с ней несколько лет бок о бок, я научилась понимать, что у нее возникает подобная потребность – стать ребенком, по мгновенному изменению выражения глаз и по взгляду, и я тоже меняла свой тон, поведение, слова, и пока она требовала того, я подыгрывала ей.

Но в тот день это ощущение себя ребенком в ней просто лилось через край, чего никогда с ней не было, и, возможно, именно поэтому я не восприняла ее слова всерьез.

В ответ на мою просьбу – налить себе чаю, присесть и позавтракать как дама – она мягко и по-дет ски произнесла: «Мамочка, я не хочу быть непослушной, но если позволите, сейчас я бы предпочла постель, а не чай».

Я сказала: «А, то есть ты, красавица моя, хочешь пойти поспать?»

По-детски кокетничая, она ответила: «Ну не совсем поспать, а что-то вроде того».

Потом уже я поняла, что под этим «что-то вроде сна» она имела в виду смерть, просто я не поняла эти слова точно или не приняла их всерьез.

Я сказала: «Ладно, иди поспи, моя сладкая! Может, тебе станет получше».

Она ответила: «Конечно же, лучше станет. Но вот только боюсь, что, если засну, то моя вчерашняя просьба забудется».

Я не могла вспомнить и спросила: «Какая просьба?»

Чуть не плача, она сказала: «То есть еще ничего не случилось, а вы уже забыли об этом, мамочка?»

Я вспомнила! Ее жалобный, обиженный тон подсказал мне, и в памяти моей быстро пронеслась ее настоятельная просьба.

Милый Камаль! Коротко изложить эту просьбу не получится. Ибо для того, чтобы понять ее, требуется знать Маш Хадидже или, по крайней мере, знать о немаловажной части ее жизни.

То, что ты всегда просил у меня, а я остерегалась говорить об этом из-за того, что секрет, и Маш Хадидже будет недовольна, если я раскрою его, и потому отложила до лучших времен.

Сейчас же, когда препятствие устранено, я хочу выполнить данное мной слово и снять завесу с главной тайны ее спасения и важнейшего периода в жизни Маш Хадидже, то есть ответить именно на тот вопрос, который уже давно назрел для меня, тебя же затрагивал всегда.

Как смогла Маш Хадидже – простая деревенская женщина – достичь таких духовных высот, если она была лишена даже малейших возможностей учебы – вроде школы или учителей?

Если помнишь, в последнее время я всегда говорила намеками: нельзя свести воедино все пути в познании и учебе. Если понять код, найдешь и ключ к этому поразительному прямому пути. Путь в сто лет ты проделаешь за одну ночь, подобно тому, как древние подвижники, ищущие Бога, погружались в нужду и скорбь.

В самой лаконичной форме история Маш Хадидже такова.

Несмотря на то, что Маш Хадидже была родом из деревни, бедности и нужды она не знала. Это была девушка с обычными возможностями, скорее чуть выше обычных, из благородного семейства, и если даже красотой не блистала, была привлекательной, с милым личиком.

Среди множества сватавшихся к ней, причем некоторые были даже состоятельными, Маш Хадидже выбирает того, кто казался ей самым гуманным и благородным из всех, несмотря на то, что по сравнению с ее собственной семьей он был намного ниже и в плане богатства, и в плане культуры.

Маш Хадидже начинает семейную жизнь в незатейливых условиях, с самыми малыми запросами, но уже по прошествии первых же дней по его нраву, поведению, обращению с ней понимает, что ошиблась в своем выборе, и этот мужчина совсем не тот, кого изображал из себя в самом начале, разговаривая с ней.

Не потому, что Маш Хадидже была сиротой и у нее не было того, кого она могла бы назвать отцом и кто защитил бы ее, но из-за веры в сердце, способном терпеть, ладить, приноравливаться и меняться, она решила проявить выдержку и терпение и прикладывать все свое рвение ради сохранения семьи, развития и возвышения мужа. Его звали Сохраб, а по профессии он был штукатур. И вот… С недоверием и восторгом он начинает с Маш Хадидже совместную жизнь, но уже с самых первых дней переходит в наступление, чтобы не плестись в конце и предотвратить проявление какой бы то ни было гордости у Маш Хадидже из-за ее безусловного превосходства над собой. Он решает помучить Маш Хадидже, разрушить ее личность, не чураясь любых оскорблений, насмешек и истязаний.

Так проходит три года, но ребенок на свет не появляется, и Маш Хадидже терпит необоснованную клевету, насмешки из-за своего бесплодия вместе с унижением и другими муками.

На первом же сеансе медицинского обследования и анализов выясняется, что проблема не в Маш Хадидже, а в Сохрабе, из-за чего они и не смогли стать родителями.

Но выяснение этой истины вместо того, чтобы поставить Сохраба на место и привести в норму его бесчеловечное поведение, приводит лишь к еще большей жестокости и дикости. Из-за отсутствия детей он по-прежнему подвергает Маш Хадидже наветам, мучениям и попрекам.

Но и этого Сохрабу мало. Присвоив себе все имущество и деньги Мад Хадидже, он дает ей развод и выставляет ее из дома, доставшегося ей по наследству от отца. Сам же женится на престарелой вдове, у которой от умершего супруга осталось трое детей на руках, и та занимает место Маш Хадидже в ее же доме.

Маш Хадидже, дойдя до полного краха, проиграв всю свою жизнь, став сирой и убогой скиталицей, вместо того, чтобы рыдать, причитать или сетовать на судьбу, обращает к Богу свои надежды и упования. Будто бы ничего с ней не приключилось и никакая беда ей на голову не свалилась.

Боже! Даже самая малая птаха – в Твоих руках! Я же не умею добиваться чего-то, ни способностей к тому у меня нет, ни настроения.

Любой цветочек, которым Ты меня украшаешь, на Свою же голову венок надеваешь! Кто я такая, чтобы определять предписание для Тебя?

Ты только помоги мне быть благодарной и довольной всем, что Ты даешь или не даешь мне, всем, что даешь и забираешь, и всем, что забираешь и вновь отдаешь.

Если бы у меня были родные и знакомые, возможно, так быстро и не вспомнила бы о Тебе. И если бы я считала себя сильнее Тебя, добрее и отважнее, не стала бы искать Тебя. Но миллион раз говорю «спасибо» за то, что Ты для меня – все, Ты – самый богатый, могущественный и рабам своим самый преданный и верный.

И потому будь и свидетелем, и адвокатом, и судьей, и обвинителем – если сочтешь нужным – взимай с меня то, что причитается. Если же нет – то да стану я жертвой Твоей! Не то, что мне по праву причитается, нужно мне, а Ты. Только не выпускай мою руку из Своей, дабы не пропасть мне в этой суматохе. Ведь я пока еще не настолько большая, чтобы самой отыскать путь.

Она наговорила столько, что все это в книгу поместилось бы; и все те слова были предназначены Богу. И обет, что она дала, – тоже Богу. Я что-то запомнила. Если потом припомню еще и другое – как вспомнила это, – напишу тебе.

По-моему, этот взгляд, преисполненный честности, мудрости, благодарности и довольства тем, что есть, перед лицом всей выпавших на ее долю несчастий, – самый первый и главный шаг, наставивший Маш Хадидже на путь духовного совершенства, роста, и лишь предлог для ниспослания ей последующих благ.

Не знаю, верно я поняла или нет, но догадываюсь, что самым важным искусством, которым обладала Маш Хадидже, было то, что перед всеми свалившимися на нее бедами она не отошла от Господа путем стонов, рыданий, протестов и жалоб; напротив, именно из тех самых бед она построила трамплин для прыжка, а ее смирение и довольство привели к гордости за пройденное ею испытание и еще больше приблизили к божественным чертогам.

Очень многие в этом мире, наверное, подвергаются испытаниям того же рода и падают с вершин славы в пыль унижения, но иного выхода, как терпеливо это сносить, у них нет.

Но само по себе терпение – не искусство. Искусством же будет выровнять все чувства, состояния, оценки и их отношение к Богу – и когда ты богат, и когда нищ. И когда у тебя ничего нет, быть таким же довольным и благодарным Ему, как и во времена благосостояния. На словах это просто, а вот на практике – самое трудное из всех дел.

И, по моей догадке, Маш Хадидже это самое трудное из всех возможных дел пришлось по силам, она смогла проделать путь в сто лет за одну ночь и достичь тех высот. Но не буду тебя утомлять! Когда Маш Хадидже оказывается в подобном мучительном положении, требующем выдержки, она не только не просит ни у кого подаяния, но и не принимает его из чьих-либо рук.

Доблестно и с достоинством она принимается за поденную работу в чужих домах, чтобы честно заработать себе на кусок хлеба и не быть никому ничем обязанной.

Не буду рассказывать обо всех тех притеснениях, что приходилось вытерпеть молодой разведенной скиталице в разных домах, с какими трудностями помериться силами и сколько тяжких расплат понести, чтобы сберечь себя. И вновь после всего этого через сколько пройти наветов, злорадства, ран, нанесенных злыми языками, и не проронить при этом ни слова.

Все эти притеснения в конце концов выводят Маш Хадидже из терпения и заставляют поехать в Тегеран.

В Тегеране Маш Хадидже может скрыть свое семейное положение и под мнимой фамилией мужа создать для себя надежное прикрытие.

Но не прошло и двух месяцев с того момента, как Маш Хадидже обжилась в Тегеране и устроилась на работу, как до нее дошла весть, что бывший ее супруг свалился с лесов и, повредив себе спинной мозг в районе поясницы, стал паралитиком.

По всем правилам, Маш Хадидже от такой новости должна воодушевиться, и ей следует радоваться из-за того, что ее бывший муж наказан за свои злодеяния. Но Маш Хадидже клянется, что такая весть не только ее не радует, но и приносит ей новую печаль и беспокойство. Это беспокойство сопровождает ее до самой смерти и не дает покоя.

«Предположим, что Сохраб оступился, но те невинные дети ни в чем не повинны! Недавно лишенные крова, наивные не виноваты». И чтобы дать этим трем девочкам разного роста и возраста дом, она поневоле породнилась с ними.

Не нужно упускать из виду, что эти четверо зависят от того бедняги, и они окажутся в безвыходном положении. Если бы она не знала их и не слышала об их горе, то не несла бы за них ответственности. Однако когда Маш Хадидже поняла, что не в силах сбросить бремя ответственности за них со своих плеч, она взяла на себя труд прислуживать в чужих домах и ежедневно надрываться изо всех сил, обеспечивая хлеб насущный, помимо себя, еще пятерым душам. Каждый раз, заезжая к ним, она покупала целую корзину лекарств для Сохраба и везла им.

Милый Камаль! Если ты не женщина, то тебе не постичь подобных поступков Маш Хадидже. Даже если ты женщина, опять-таки не сможешь переварить подобное – это как кусок, что застрял в горле. Хотя потом подобные поступки Маш Хадидже, столь часто повторяющиеся, станут обыденным делом для жителей деревни. Так не было только поначалу, в первые дни. Любой, услышав об этом, невольно изумленно спрашивал: «Ради Сохраба, того самого бессовестного мужа-тирана?! Шутишь, что ли?»

«Маш Хадидже?! Ради той его второй жены? Невозможно!»

«Да упаси Аллах! Сам Господь таким самоубийством доволен не станет!»

Если никто не поквитается, не ранит своим языком, не поиздевается, право же, великодушно поступит! Но такие вот дела, что она делает? Если бы это еще был Посланник Божий… и то бы я задумалась… не то слово.

Однако для Маш Хадидже не было никаких сомнений и колебаний – задача виделась ей яснее ясного.

«Если ты поступишь таким же образом с тем, от кого раньше встречал только расположение к себе, не видя в том ничего замысловатого, то это не будет твоим искусством! Это вроде как сделка! Если добром и верностью отплатишь вместо гнева и жестокости – это и будет искусство!.. нет, это не искусство даже, ты поступишь так, как требует от тебя Господь твой. Ты для одного раба божьего сделаешь то, что Господь делает для всех Своих рабов всю жизнь. Каким же этот раб должен быть бесхарактерным, чтобы целую уйму раз напоминать об оказанном им благодеянии, вес у которого – крупица».

Камаль, милый мой! Признаю, много я тут болтала, но что бы было, если бы я не рассказала этого предисловия, не объяснила бы всего! Ты не смог бы понять не только ценности, но даже смысла последней и самой важной просьбы Маш Хадидже к тебе.

«Душенька ты моя, позаботься о моих джабанцах! Если я умру, не дай Бог тебе забыть эту просьбу, милая моя ханум!»

«Не говори ты столько о смерти! Слово тебе даю – я до конца жизни не забуду об этом семействе из Джабана. Хорошо?»

Ты наверняка получил уже прямой и ясный ответ на тот свой вопрос: почему вдруг Джабан?

И ты понял также, почему я говорила намеками.

Весь мир – и есть то место, где выполняешь свой долг перед Господом. Ну и влипли же мы с этим Джабаном! И все из-за прошлого, из-за того, что там знают Маш Хадидже.

Хоть эта тема и затянулась, и письмо стало слишком длинным, все же остались без ответа еще два вопроса, на которые попытаюсь ответить кратко и сжато.

Один из них – как я познакомилась с Маш Хадидже, а другой – о смерти Маш Хадидже, то есть что же, главным образом, меня побудило написать это письмо.

Все здесь кроется в том, что сам Господь послал мне Маш Хадидже, выражаясь иными словами, вручил мне этот дар. И не потом уже, в период моего раскаяния и возвращения на путь истины, а раньше, в то время, когда я была беспечной, развращенной грешницей.

Еще в те времена, когда я пила арак, я знала меру и не напивалась настолько, что сама себя не помнила, и не перегибала палку.

Возможно, я и напилась-то всего раза три, когда на ногах не держалась и сознание теряла.

Знакомство мое с Маш Хадидже как раз относится к одному из таких трех раз, а точнее, к последнему разу.

Была примерно полночь, и я возвращалась домой из одного питейного заведения в дружеском, но, по правде говоря, дурацком кругу.

Когда я акцентирую слово «дурацкий», то не имею в виду, что нужно запретить пить арак или считать его глупостью, то есть сейчас моя задача состоит не в том. Глупость этого занятия была уже хотя бы в бескультурном пьянстве, ведь обычно в подобных компаниях каждый церемонится, настаивает, чтобы поднести товарищу по последней рюмке, заставляя его пить больше, чем он может, а затем видеть последствия этого.

Уж и не помню – столько мы выпили за здоровье друг друга, что все присутствующие стали нести какой-то бред:

«За огурец, и не из-за его “ха”, а из-за его “йар”[66]!

За корову, которая никогда не мычит: “ман”, а всегда только: “ма”[67]»!

Чтобы избавиться наконец от этих дурацких настойчивых высказываний, которые были совершенно не к месту, я встала и покинула их.

Вторая же глупость заключалась в том, что я пошла одна, а третья – что села за руль, совсем утратив и телесное, и духовное равновесие.

Вот почему, уже придя в себя, я увидела невинную женщину, которую свалила на землю.

Это была служанка, которая возвращалась ночью с работы и ждала у дороги такси или какой-нибудь другой транспорт, чтобы доехать до дома. Возможно, она не заметила мертвецки пьяной женщины в машине, которая появилась, словно внезапная смерть, сбила ее с ног, провертела над капотом и сбросила на землю. По сути, в тот самый момент, когда произошла авария, все мое опьянение как рукой сняло, а остатки его испарились тогда, когда полуночную тишину и темень улицы нарушили сигнализация и мелькание красных фар полицейской машины.

Сначала мне на ум пришла мысль сбежать, но я не чувствовала в себе сил для этого. Опьянение с меня сошло, но тело пока еще не обрело равновесия. К тому же, дорожная полиция, очевидно, видевшая, как я веду машину, и догадавшаяся о том, что я пьяна, преградила мне путь. Я так и не поняла, из-за чего я так перепугалась и встревожилась, но любой ценой хотела убежать от опасности.

Лишь об одном я думала – о состоянии той несчастной женщины, которая свернулась клубком от боли.

На пике ужасе и отчаяния мне пришла в голову идея представиться им – в надежде, что полицейский или его водитель случайно окажутся поклонниками моих танцев и песен, позабудут о своих служебных обязанностях, узнают меня и почтительно закроют на все глаза.

Но по несчастливому стечению обстоятельств или, по тогдашнему выражению, из-за злого рока я наткнулась на честного и порядочного полицейского. Настолько честного и порядочного, что он гневно отбросил мой кошелек, который я протянула ему, и, указав на пострадавшую женщину, сказал: «Эта несчастная Богу душу отдает, а вы тут ищете, как бы сбежать».

Когда все остальные средства не подействовали, я принялась умолять. Но господин полковник остался к моим мольбам равнодушным и, вымолвив только одно слово, направился к пострадавшей.

Его фраза запомнилась мне. Ибо потом уже, чем больше я о ней думала, тем больше мне не верилось, что подобные слова могли исходить из уст полицейского офицера: «Дай-то Бог, чтобы подобное бездушие было следствием одного лишь опьянения, и то временно».

Если и до сих пор тот случай был поразительным, то, что случилось потом, и вовсе меня потрясло.

Когда офицер полиции приблизился к пострадавшей женщине – а это была Маш Хадидже, – она внезапно поднялась и твердо сказала: «Со мной ничего не случилось! Позвольте этой ханум уехать!»

И это она говорила с посиневшим и перекошенным от боли лицом, а дрожь в ногах не давала ей даже стоять.

Мы оба – и офицер полиции, и я – изумленно уставились на нее и, так как не понимали ни смысла, ни мотива такого поведения, не знали, как реагировать в ответ.

И она, то есть Маш Хадидже, чтобы вывести нас из состояния оцепенения и нерешительности, сделала следующий шаг, уже более твердо и решительно: «Господин полицейский, разве мое согласие не будет условием, чтобы вы отпустили ее? Я со всем согласна и к ней претензий и жалоб не имею. Не создавайте ей проблем! Позвольте ей поехать и сами поезжайте, своим делом занимайтесь».

Единственным вопросом, который тогда пришел в голову полицейскому, было: «Вы разве знакомы с этой ханум, что так беспокоитесь о ее проблемах?»

И Маш Хадидже, несмотря на сильную боль, что я только позже заметила, засмеялась и сказала: «Ну да, знаю! Я столько ласки и любви от нее видела, что легко могу закрыть глаза на этот непреднамеренный наезд на меня! Мы договоримся. А вы, пожалуйста, поезжайте, дабы мы больше не отнимали у вас время».

При словах «мы договоримся» у меня словно молния сверкнула в голове – эта женщина, должно быть, промышляет вымогательством и помощь полиции отвергает для того, чтобы остаться потом наедине со мной и поторговаться.

Но я посчитала такую вероятность весьма удобной и подходящей и про себя сказала: «Какую бы она ни запросила цену, оно того стоит. Без сомнения, лучше предпочесть это, чем мучения, шельмование и позор на всю страну – быть на первых полосах всех журналов и газет, у всех на устах». Офицер, у которого была нашивка с именем на груди: «Аббас Ашраф», – некоторое время изумленно и молча смотрел на меня и на Маш Хадидже, не зная, что делать, а потом вытащил свой штрафной блокнот и сказал мне: «Она может отказаться от того, что ей положено по праву, но я обязан вас оштрафовать за вождение в пьяном виде».

Я обрадовалась, что он согласился хоть на такую меру наказания и отстанет от меня, выписав мне штраф.

И ответила: «Все верно, вы правы, я нарушила правила».

После того как офицер полиции удалился, я, получив штрафной квиток, с облегчением вздохнула и впилась взглядом в ту женщину, готовая выслушать все условия сделки, которые она предложит.

Но она, как выяснилось после ухода полиции, совсем не была к тому расположена и мгновенно рухнула на землю. Мне стало ясно, что она держалась из последних сил, которые у нее совершенно иссякли. Со стоном, выходящим из самого горла, она произнесла: «Ну чего же вы остановились? Идите уже, ханум! Если останетесь здесь – у вас будут проблемы. Я же согласилась».

Я возненавидела себя. Все в себе возненавидела. Я была зачинательницей всех этих несчастий, прибегала к любому способу, чтобы избавиться от них. Хуже всего то, что в уме я обвиняла эту благородную и великодушную женщину. Самым горьким было то, что перед этой прислугой… я спасовала.

Колени мои подкосились, и я невольно опустилась на землю со словами: «Я не могу!»

Она удивилась и спросила: «Это еще что за дела? Вы же намерены были уехать!»

Я ответила: «Да, это все страх и опьянение, они меня заставляли бежать. А сейчас совесть не позволяет.

Но даже если совесть и позволит мне уйти, ваше великодушие, ханум, не разрешит».

С трудом переведя дыхание, она с невообразимым спокойствием и уверенностью сказала: «Я всем сердцем довольна. Идите и спокойно живите. Велик и могуществен мой Господь».

Я поднялась, направилась к машине и села за руль, а заводя двигатель, заметила дрожь в руках.

Она позже неоднократно говорила мне, что, увидев, как я сажусь в машину, убедилась, что я согласилась с ее словами и намерена была ехать.

Однако она ни капли не волновалась из-за того, что вот так, искренне и честно, позволила мне уехать, ощущая всем сердцем довольство.

Я завела машину и подъехала к ней так близко, насколько могла, чтобы открыть заднюю дверь и втащить ее в салон на заднее сиденье.

Когда в больнице ее осмотрели и сделали рентген, выяснили, что у нее переломы в четырех местах на руках и ногах, повреждены ребра справа и слева, колени и позвоночник, а также сухожилия на обеих ногах в районе лодыжек.

Только в больнице, уже после того, как ее осмотрел врач и я сама увидела снимки, я поняла, какую твердость, благородство и терпение проявила эта женщина.

Отсюда и началась история моего знакомства с Маш Хадидже, любви и привязанности к ней. И до самого ее ухода эти любовь и привязанность не только не уменьшались, но и росли и крепли день ото дня. Внешне наши отношения выглядели как отношения между работодателем и работником или госпожой и служанкой. Она сама слишком уж упорно поддерживала эту видимость, но тому, чему я научилась у нее за это время, нельзя научиться ни в одной школе.

Что же касается кончины Маш Хадидже, то я рассказала о ней в самом начале этого письма до того момента, когда она предвидела ее и описала как «что-то вроде сна» – точным выражением из Корана, говорящим о смерти, только вот я не поняла этого, засмеялась и пропустила мимо ушей.

Маш Хадидже заснула в своей постели. Лицом в сторону Каабы. Я же доела свой завтрак, помыла посуду и убралась на кухне. Затем оделась и собралась уходить на встречу, которая у меня была назначена на одиннадцать часов с господином Мохаммади в городе Рее.

Я собиралась оценить стоимость приданого, накопленного для одной невесты, и все, чего недоставало, дополнить.

Но перед уходом я вдруг встревожилась из-за Маш Хадидже. То было неожиданное и не испытанное мной доселе предчувствие. Я скинула с ног уже надетые туфли, сняла чадру и повесила ее в гардероб и пошла к Маш Хадидже. Поначалу, с первого взгляда, покой на ее лице и тихий сон уняли мою тревогу, так что я даже сказала про себя: «До чего же милый сон!»

Но ассоциация, навеянная тем, что она сказала до того, как легла спать, заставила меня подойти поближе, чтобы удостовериться по ее дыханию, что она спит.

Все остальное в этой истории оставлю недосказанным – и так ясно.

Настолько Маш Хадидже тихо, спокойно и мило покинула этот мир, что казалось, будто спустя все годы усталости, тоски и несбыточных желаний она опустила голову на мягкую, надежную подушку и погрузилась в самый спокойный сон в мире. Словно избавилась от всех страданий, печалей и мук на земле.

Для меня утрата старинного близкого друга, наперсницы моей в течение многих лет была непосильным терзанием – с одной стороны. С другой же стороны – я питала уверенность, что она теперь пребывает в возвышенном, надежном месте, где спокойно, как нигде больше. Когда отправляешься туда, любая тревога по поводу предстоящего пути становится беспричинной и отпадает сама собой.

И потому причиной того, что все эти четверо суток глаза мои ни на миг не просыхали от слез, является вовсе не печаль, а собственное мое одиночество и скитания.

За эти четыре дня, хотя я беспрестанно плачу и лью слезы, но, тем не менее, слава Богу, не впадаю в неблагодарность и нетерпение.

Я была уверена в могуществе Божьем и раньше, и теперь – ведь он поручил мне на столько лет хранить и заботиться о таком ценном и великом даре, сделав моим уделом необъятные блага свои. А я ведь и не просила ничего у Бога и не была достойна даже такой приятной и милой наперсницы.

Прости, милый Камаль!

Я же намерена была рассказать обо всем вкратце, а сама исписала столько бумаги и утомила тебя. А если бы я принялась описывать все детали, какую бы свинью тогда подложила тебе?

Но, несмотря на все эти подробности, мне жаль было бы упустить в конце письма такое воспоминание.

Помимо Корана, еще одной книгой, которую больше всего любила Маш Хадидже, была книга под названием «Божественные тайны» – сборник хадисов Кудси[68] (то есть слова или изречения Господа, которых нет в Коране, но дошедшие до Пророка от Господа в разные моменты и в соответствующих тому обстоятельствах).

Она сама полушутя-полусерьезно говорила: «Коран – это официальные слова Бога, его распоряжения, а те слова, что сказаны им на ушко Пророку, можно найти в этих хадисах Кудси».

И та самая книга, оставшаяся мне от Маш Хадидже, – лучшее и единственное ее наследство.

В пятницу после полудня, когда была похоронена Маш Хадидже и я печально и устало побрела домой, я сказала Господу по дороге: «Если бы Ты как-нибудь показал мне, где сейчас эта женщина, и если у нее все в порядке, то мне спокойнее будет на душе, а если она в затруднительном положении, то я что-нибудь могу сделать ради нее».

Я пришла домой и еще не успела переодеться, как вдруг меня необъяснимым образом, совершенно невольно потянуло в комнату Маш Хадидже. Возможно, я тогда еще не хотела и не могла поверить в то, что ее больше нет. Увидев, в каком состоянии ее комната, я застыла на месте: перемены там были невероятными.

В мгновение ока у меня в голове пронеслись все события этого дня. Комната, где утром из-за толп людей, то и дело приходивших и уходивших, все было разбросано и раскидано, сейчас была приведена в порядок. А постель Маш Хадидже, остававшаяся разобранной в тот момент, когда я уходила из дома, была вновь заправлена. Ее молитвенный коврик, который я скрутила в страхе, что он потеряется, сейчас лежал на своем обычном месте, ее книга – «Божественные тайны», которую я спрятала утром в своей комнате, покоилась раскрытая на коврике, а поверх нее лежали ее четки – словно условный знак.

Все эти странные и необъяснимые события подвели меня к убеждению, что скоро я получу одно важное послание.

Но я совсем не предполагала, что это послание от любимого мною Господа будет ответом на тот самый вопрос, который я задала некоторое время назад Ему, дорогому Богу моему, не имеющему себе подобных.

Невольно я потянулась к книге «Божественные тайны», что лежала, словно указатель, на молитвенном коврике и влекла меня к себе. Словно в той книге была только одна страница, нужная мне, где и был тот самый хадис, в котором содержался ответ на мой вопрос о Маш Хадидже.

Вот что было в том хадисе:

«Те, кто близок Мне в этом мире, не узнаны. Они – под покровом Моим, под сенью покровительства Моего. Никто, кроме Меня самого, не знает цену им и не знает, где они находятся».

Кстати!

Я скрыла весть о смерти Маш Хадидже от мамы Амене из соображений ее благополучия. И за эти два-три дня, что она звонила мне и справлялась о самочувствии Маш Хадидже, я отвечала ей: «Она в порядке, лучше, чем когда бы то ни было, отправилась в путешествие». Здесь нет никакой лжи.

И ты тоже будь поосторожней и не сообщай об этом в своих письмах маме Амене.

И пусть Господь хранит маму Амене ради меня и ради тебя.

Изумленная Мази

2.3.1357[69]

Тегеран

В запечатанном конверте, что я отправляю тебе, мой милый господин Камаль, вместе с данным письмом, содержится письмо, которое Маш Хадидже написала тебе в тот день. И этот конверт от Маш Хадидже – для тебя. Она передала мне его в четверг и взяла с меня слово послать его тебе вместе с первым же моим письмом.

Когда я увидела на нем плотно запечатавший его сургуч, то в шутку спросила ее: «Это конфиденциально?» И Маш Хадидже ответила мне еще более твердо, чем тот сургуч на письме: «Да, милая ханум!»

Здравствуй, мой господин Камаль!

Ты уж прости меня, если я не умею писать тебе правильно, без ошибок. Я ведь никогда не делала этого, чтобы сейчас так легко справиться с этой задачей. Но я пишу так, как если бы сидела сейчас рядом и говорила бы с тобой. Да, так лучше. Соблюдение порядка и этикета еще не причина, чтобы я позабыла сказать тебе о главном. Если я до сих пор не писала тебе и не посылала через госпожу приветствий, то только потому, что не умела. И то, что сейчас я пишу тебе – не письмо, а завещание. Дело в том, что я хочу попросить у тебя прощения и просить о двух-трех небольших одолжениях. Я ведь ухожу туда, откуда не возвращаются. А для такого пути нужно в этом мире попросить прощения у других, особенно у близких. В этом мире из всех близких у меня после ханум моей только ты и есть!

Ты для меня и махрам, и сыночек, и отрада сердца моего.

Когда в самом начале сложилось так, что ты пришел в этот дом, я совсем не предполагала, что ты так западешь в мое сердце. Да и ханум моя также. В один из тех дней, пока вы с ханум были в Джабане, ханум позвонила мне по телефону и среди прочего сказала: «Я тебе отыскала мужа с нулевым пробегом и временным номером. Что ты об этом думаешь?»

Я ответила: «Да будь я неладна! Что это вы такое говорите, милая моя ханум? Вы еще никогда так со мной не шутили! Да, ханум, никогда так не шутили со мной!»

Из-за честности ханум мы с ней все друг другу откровенно высказывали, но таких шуток между нами не было!

Ханум сказала: «Я не шучу сейчас. Говорю на полном серьезе».

Я ответила ей: «Если хотите избавиться от меня – дело другое. Но если решение за мной – то я никогда не захочу от вас уйти».

Ханум моя сказала: «Кто это заговорил о том, чтобы уйти? Я хочу привезти домой жениха, что будет жить в доме жены после свадьбы».

Я ответила: «Я ничего в ваших словах понять не могу».

Она сказала: «Ничего, потом поймешь. Сейчас одно только скажи: готова ли ты, дашь ли мне полномочия или нет?»

Я у нее спросила: «Что еще за полномочия, для чего?»

Она ответила: «Чтобы я сделала письменное соглашение о твоем согласии на сделку». Я сказала: «Да ведь я его не видала и не слышала!»

Ханум моя сказала: «Верно, куда моему уму до твоего, но в этом деле доверься мне».

Я ответила: «Да какое доверие – онеметь мне, если я посмею хоть словом вам перечить».

Ханум моя спросила: «Такты даешь мне полномочия?»

И я ответила: «Я в вашем полном распоряжении от начала до конца».

Я все это присказкой тебе рассказала, чтобы попросить прощения за то, что говорила в те дни за твоей спиной. В первый же день, когда вы с ханум приехали домой и ханум захотела представить тебя, она сказала: «Это господин Камаль Амини, которого мы ранее упоминали». И глазами сделала мне знак – мол, это тот самый муж, о котором мы с тобой говорили.

Я тогда сильно удивилась, что ты еще такой юный, но сказала только: «Добро пожаловать!»

Затем ханум, указав на меня, сказала: «А это хозяйка в этом доме, ханум Хадидже, которую я зову Маш Хадидже за то, что она удостоилась чести быть принятой Имамом Резой[70], чтобы никогда не забывать, кто рядом с нами».

Уж очень много церемоний! Я-то ведь ничего в ответ не сказала. Думала: что бы ни ответила – это будет знаком того, что я всерьез восприняла ее слова. А вот ты, если помнишь, сказал: «Если она – хозяйка в этом доме, тогда кто же вы?»

И для того, чтобы ханум больше не церемонилась, я не дала ей ответить. Сама протянула руку и сказала: «Хозяйка этого дома – она. А то, что она изволила сказать, была шутка. Если по правде, то я была невольницей, а она меня выкупила и освободила. Но как бы ни выпроваживала, я не уходила и так вот и осталась у нее на руках».

Ты удивленно сказал: «Но ведь рабы и все эти дела были тысячу лет назад!»

Я ответила: «Да, верно, это более-менее относится к тем годам».

Ладно, ты сам там был и все это слышал. А то, что не слышал, – это мои слова, что сказаны были у тебя за спиной. Ты пошел умыться, а ханум подошла ко мне и тихонько спросила: «Ну, и как он?»

Я со смехом сказала: «С самого начала думала – шутите вы!»

Ханум очень серьезно ответила: «Почему ты так думаешь? Это дело серьезное!»

Я сказала: «Но это же еще ребенок!»

Прости, милый Камаль-ага! Душой твоей клянусь, насколько ты мне дорог, я не имела в виду обидеть тогда тебя или оскорбить. Ведь вполне естественно, что я представляла себе в качестве мужа зрелого мужчину, а не юнца, у которого на губах еще молоко не обсохло, ведущего себя так наивно, по-детски! Если бы ты был на моем месте, разве не опешил бы?

Нужно сказать, что на это моя ханум так ответила, что я рот свой наглухо закрыла.

Она сказала: «Я ведь тебе говорила уже – жених, что будет жить после свадьбы в доме жены! А у такого жениха никаких других задач нет, кроме как быть женихом, что будет жить в доме будущей жены. И из-за чего ты волнуешься?»

Ты, может быть, спросишь меня, почему за те три года, что мы жили вместе, я и словом не обмолвилась, а сейчас ни с того ни с сего снова пересказываю ту историю? Во-первых, человек, у которого есть и мелкий должок, и большой, сначала должен выплатить тот долг, что побольше, чтобы бремя свое поскорее облегчить, а потом уже пойти отдавать все личные и малые долги.

У меня же настолько тяжелое бремя долгов, что если бы я не собиралась отправиться в этот путь, то сейчас бы не говорила с такой откровенностью о своих долгах. Особенно потому, что, пока дело дойдет до родных и близких, то долги им отдают уже в последнюю очередь.

И во-вторых: уже позже, когда подвернулась мне такая возможность, я заглянула тебе в глаза, и из-за ясности и бесхитростности, что увидела в них, так тебя потом добром поминала да расписывала перед ханум, что, по-моему, Бог пропустил мимо ушей ту напраслину, что я возвела на тебя в первый день. Конечно, правильнее было бы, если бы я однажды все это и тебе сказала, но в той мирной и ясной атмосфере, что между нами была, я боялась тебе сказать – а вдруг, не дай Бог, если упомяну об этом, слова мои омрачат твое чистое и наивное сердце.

А сейчас, раз уж мы дошли до этого места, должна тебе сознаться в кое-чем еще. Разве что говорила тогда, когда льстила тебе. Но никогда так откровенно об этом не говорила – те два года ты считал, что я тебе милость и внимание оказываю, спасаю тебя от одиночества. На самом деле, если и не скажу так, то переиначу – то спасение взаимным было. Если захочу пояснить, что имею в виду, то надо вернуться на много-много лет назад и кучу всего рассказать тебе.

Но если коротко, то до твоего прихода я совсем забыла, что я женщина. Настолько разные проблемы завладели моим сердцем, что я уж начала забывать о том, что я женщина. Ведь быть женщиной – это целый мир.

Мы, женщины, наверное, отличаемся от мужчин тем, что некоторые вещи можем на какое-то время предать земле, но притом подспудно хранить их в свежей и сочной земельке.

Это как виноград, который мы в своей деревне осенью собирали, а зимой, как из-под земли вытаскивали, – до чего же он свеж и сочен был, будто только что его с веток собрали.

В этом мире я мужа своего рядом совсем недолго видела и уж никак не думала, что Господь меня в такую краску вгонит еще раз, – я-то уж готовилась дать отчет в том мире.

Думаю, что еще больше словами своими сбиваю тебя с толку! Но знаешь, когда-то в моей жизни возникла одна проблема, которая меня на обе лопатки положила. Но Бог сжалился надо мной, и тогда я вспомнила слова своего отца. Он говорил: «Всегда старайтесь с Богом дела свои вести!»

Господь же сказал: «Великий и Могущественный никогда не останется ни перед кем в долгу».

Ты теперь понял, что я хотела сказать. Вот то, о чем я думала: если Господь захочет оказать милость, то вознаградит в той жизни, однако Он явил пример еще в этом мире, дабы не думали мы, что Он в долгу перед нами.

Не думаю, что все-таки смогла донести до тебя свою мысль. Говорила же тебе – не под силу мне это. Ну да ладно. Перехожу к той теме, которую обозвала завещанием.

Все мое завещание, или просьба – всего в двух словах. Хотя если получится больше двух слов – знай, что это из-за моей безграмотности. Тот, кто грамоте должным образом обучен, у того непременно два слова, а не три. Многие люди только затем и говорят, чтобы прикрыть свою безграмотность, не ведая о том, что, если промолчать, больше скрыть можно.

Говорить много – только Богу подобает, а уж вершить дела – вообще не имеет конца и края. Как и тем, кто к Богу близок – подобно Пророкам и Имамам. А простому люду не подобает так много говорить. Ты уж прости меня, что я так много болтаю о немногословии.

Но ты, конечно, можешь списать мое многословие, безграмотность – это, само собой, к моему же удовольствию – на что-нибудь другое. Ты ведь видел, если два человека хотят на время расстаться, сколько всего друг другу говорят в последний миг. Только Господа нельзя назвать многословным. Да и потому только, что не всегда так бывает в жизни у людей. Когда в путь отправляются, они просто вынуждены поведать друг другу и о прошлом, и о будущем своем. Ну а теперь поговорим о тех двух словах, что хочу я перед последней своей дорогой передать тебе, каких бы мук они мне ни стоили.

Хочу вот о чем сказать – ты должен ценить эту ханум, то есть Зейнат Садат, и, пока можешь, благодари Господа за такой дар тебе. Сколько нужно человеку в жизни своей стучать в разные двери да пороги обивать, пока под конец он не встретит такого благородного и великого человека?! А может, и не встретит!

И знай также, что этот дар был нам дан без всяких усилий с нашей стороны, и мы за него не воздали должное, не отблагодарили Господа.

Я впервые увидела ханум одной темной ночью, когда под машину попала. Но не в таком я была состоянии, чтобы узнать ее. Поэтому я просто шла мимо нее. Потом уже, когда смогла рассмотреть ее, поняла, что так просто нельзя пройти мимо такой куколки.

На ней было платье, что ничего не скрывало. Однако такой свет исходил от всего ее существа, что приковывал к себе глаза любого. То ли это был свет оттого, что она – часть потомства рода Пророческого, то ли от чего-то другого, но настолько он привлек меня к себе, что я сказала Господу: «О Всеблагой, не разлучай меня до конца жизни с этой прекрасной рабой Своей!»

Да буду я жертвой за тебя, Господи, что не дал Ты мне в грязь лицом ударить перед этой рабой Своей.

Конечно, была и такая возможность, что я покажусь ей какой-то домработницей-деревенщиной, что вытянула свой счастливый билет и наткнулась на целый клад. И ей следовало крепко вцепиться в него, чтобы не выпустить из рук.

Но важнее всего то, как там, наверху, на это посмотрят, а то, что замечаешь здесь, на земле, не так важно. И Господь, вручивший мне этот клад, знал, что ценность этого мира для меня – не больше фуража для скота.

Представляешь, когда были сказаны эти слова?! Еще в ту эпоху, когда ханум, по ее же выражению, оборвала все отношения с Богом. То есть тот свет в ее глазах, что привлек меня к себе, еще раньше был накоплен в ней. Но он был, и его столько было, что он влек к себе.

Раз уж это сказано сейчас, дай-ка я тебе кое-что скажу по секрету. Но только о том, что ты это от меня услышал, чур, молчок! Потому как если в День Расплаты меня спрашивать станут: кто это тебе такие слова передал? – мне ничего другого не останется сказать в ответ, кроме того, что я сама это придумала. То будет только начало возмездия мне.

Скажи-ка мне теперь, что это за слова такие?!

По-моему, Господь Бог многих из голубков своих, которых очень любит, отпускает на несколько дней полетать да порезвиться, насытиться парой зерен с помойки, да чтобы их какой-нибудь охотник обвел вокруг пальца, да пораниться камнями, что дети в них бросают, подрожать от холода, поскитаться без крова, чтобы они на шкуре своей испытали, что там, снаружи, нет ничего такого.

И когда голубки эти вернутся к Господу своему, больше уже ни за какие коврижки от него не улетят. Те, которые не улетали, возможно, иногда и станут помышлять о том, как там, снаружи. Те же, что уже побродили по свету и вернулись, целиком и полностью будут сосредоточены на своем хозяине.

Иногда бывает, что некоторые из них испытывают стыд и тоску по напрасно прошедшей жизни и галопом пускаются в бегство, да так, что за ними никто не угонится.

Ханум моя тебе наверняка говорила, в какой семье она выросла, кто были ее отец с матерью, каких великих людей она встретила в детстве и отрочестве, сколько проповедей слышала, сколько всему выучилась, сколько всего наслушалась.

И если бы она теперь решилась сама пойти по тому естественному для себя пути, то стала бы хорошим или очень хорошим человеком, но неизвестно, насколько бы смогла ценить то, чем обладала. Однако самая большая заслуга в достижении такой степени величия и благородства принадлежит тем нескольким дням, когда она отошла от собственного «я». Словно рыбка, которая волей-неволей оказалась на берегу и бьется жабрами о землю; когда же ее вернут обратно в воду – насколько больше всех остальных она станет ее ценить!

Я не отрицала то огромное влияние, которое оказали на ханум ее чистое происхождение, молоко ее матери, честно заработанный хлеб, честность, прямота и самоотверженность ее; без этого ей не дано было бы достичь таких высот духа. Но когда девятнадцати-двадцатилетняя девушка по любой причине: из-за гордости за свою красоту и приятный голос, или из-за общения с низкими, недостойными людьми, или из-за всего этого сразу, покидает вдруг университетскую скамью – она изучала социологию – и становится певичкой в кабаре, отворачивается от Бога, то стоит посмотреть на то, как такой человек вернется к нему обратно. Как говорили древние мудрецы – тот, что упал на землю, гору свернет.

Однажды, когда ханум то ли из любезности, то ли из-за симпатии ко мне меня похвалила, я сказала ей: «Ханум, если я корова из железа, то вы сами – трактор, если я – старенький, разбитый «Жиан», то вы – последняя модель новой быстрой машины».

Ханум такой ответ мне дала, что он потряс меня: «Сделаем невероятное предположение, что это так. Тот ветхий «Жиан», у которого заведен мотор, едет, и туда, куда ему надо, он все-таки приедет, а вот та новенькая, последней модели машина, у которой аккумуляторный шнур порван, стоит на обочине, словно труп. Хоть тысячу лет пройдет – она с места своего не сдвинется».

Ты сам это все слышал – и потому лучше всех мог рассудить, что если бы ханум не чувствовала, что настолько отстала, смогла бы за раз преодолеть сразу десять ступеней выше?

Не думай, что я говорю о тех чудесах, которые моя ханум иногда творила. По сравнению с величием и благородством ее души такие дела – банальные, детские пустяки.

Это все к тем временам относится, когда она кому-то хотела протянуть руку помощи или потрепать за ухо.

Я имею в виду – она была выдернута с корнем из этого мира, то есть ногами на земле стояла, а головой в небо упиралась. Таких жемчужин только днем с огнем искать. Потому я и говорю тебе – цени ее.

Ты, может быть, и скажешь: «Я и так ее очень люблю, как же мне ее еще больше ценить?!»

Знаю, что ты любишь ее. Но имею в виду не только любовь, но еще и использование ее. Ты, может быть, скажешь: «Я ведь все эти три года был весь внимание ко всему, что она скажет, каждое слово ее ловил».

Правильно, но я имею в виду не только слова. Многие слушают то, что говорят великие люди, но вот жить рядом с ними, испытывать на себе влияние их – это совсем другое дело.

Пусть в том, что я говорю, полно ошибок – спиши все на мою необразованность. От меня не стоит ждать того же, что и от ученого.

Настолько я необразованная, что если бы на твоем месте была, не выпускала бы ханум ни на минуту, чтобы отправиться на другой конец света учиться на доктора. Ох, позор на мою голову. Ты этого от меня не слышал!

Если ханум прослышит про то, что такие слова изо рта моего выскочили, не дай-то Бог, обидится.

Сейчас же нужнее всего, чтобы ты зубами вгрызся в гранит науки и порадовал ханум.

Ладно, что прошло – то прошло, я могу теперь тебе сказать, что в момент твоего отъезда я причитала и горевала не из-за расставания и тоски по тебе, а из-за того, что мне жаль было, что ты с ханум расстаешься.

Что прошло – то прошло, я говорила о том, как ты можешь ценить ханум.

Видишь ли, большинство людей, что не поклоняются страстям, порвали веревку, за которую их привязал к себе шайтан, и кинулись в объятия Божьи, то есть как-то, идя прямым путем, они достигли Бога и сделали это не только по милости Божьей, у них был для этого еще какой-то повод.

Скажем, к примеру, в подходящий момент они приняли самое важное для себя решение, или безупречно прошли через сложное испытание, или затеяли какое-нибудь доброе дело ради Господа, или прибегли к помощи одного из прекрасных имен Господа, или попросили какого-нибудь праведного человека помолиться за них Богу. Но даже если ничего из этого не было, было у них в жизни по меньшей мере хоть какое-то доброе качество или стремление, раз они заполучили такой повод. Как Хурр[71], спасенный при Кербеле благодаря своей обходительности.

Но наша ханум – насколько я смогла это понять своим недалеким и слабым умом, – настояла для себя бальзам из сорока трав, да еще и нашла коврик пророка Сулеймана[72].

Если, допустим, ее благородная цель приведет к спасению какого-нибудь человека, то наша ханум даже с небольшим запасом такого товара выйдет на базар. К примеру, одним из таких товаров служит ее честность. Веришь ли, я в своей жизни ни разу от нее вранья не слыхала! Даже тогда, когда она еще арак пила, – чего только по пьянке не рассказывали! Про нее же всегда говорили: у нее что на сердце, что на языке – все одно.

Еще тогда, при всей своей необразованности, я поняла: эта ханум – настоящая жемчужинка, только песком затертая. Но поняла я это не по собственному знанию дела, а по тому сиянию, что от нее исходило.

Ну а теперь, на пороге расставания попрошу тебя о самом главном: сосредоточь все свое внимание на ханум.

Что за странная вещь пришла мне сейчас в голову! Это ведь то же самое, что поручила мне ханум в отношении тебя! Еще в первый день, когда привезла тебя к себе домой. Она сказала тебе: «Простите, что у нас так мало места и вы с Маш Хадидже в одной комнате будете жить».

Ты сказал: «Нужно извиниться перед ней, что я ее немного потесню».

Ханум со смехом сказала: «Я уже раньше за нас извинилась перед ней!»

А когда ты ушел в комнату привести в порядок одежду и разложить все, что ханум тебе купила, по местам, она мне сказала: «Сосредоточь все свое внимание на этом юноше. Со всем своим пылом, симпатией и талантом. Ты уже как в тисках побывала, и я хочу, чтобы ты стала ему и женой, и матерью. Я же постараюсь заменить ему и отца, и мать.

Если отец найдет его – убьет. Ты же сможешь оживить его.

Если можешь в своей жизни оживить хоть одного человека – то словно оживишь целый мир со всеми людьми в нем.

Это не мои слова. Это из Корана – Божьи слова.

Я же буду вам обоим верным и преданным слугой.

Если я верно все поняла, ни одному из детей покойного Хадж Ахмада Мусави не суждено вступить в брак.

Возможно, мне суждено было все свои материнские чувства отдать этому ребенку. Постараюсь всем существом своим. Всей душой, всем сердцем своим, словно это мой собственный ребенок».

И тут спазм сжал ее горло. Со слезами на глазах она спросила: «Ты готова?»

Я ответила: «Так вы об этом меня спрашиваете, ханум?! От той, которая, вы твердо убеждены, горой за вас стоит, будь вы верующая или безбожница! Окажетесь вы в раю иль в аду!»

«Да, уверена, что ты готова».

Я сказала: «Есть одна вещь, однако, которую я должна прямо здесь прояснить вам, чтобы не говорили про меня в сердцах: она тупая, ничего не поняла».

Ханум опешила от удивления и спросила: «То есть?! Что ты должна прояснить?!»

Я сказала: «Это уже не первый раз, когда вы совершаете подобный поступок». И чтобы ханум не хватил удар от таких странных слов, я тут же, без промедления, пояснила: «Я своими глазами уже раз сто замечала, что вы делаете что-то ради кого-то и объясняете это тем, что будто бы тот человек вам услугу какую-то оказал и вы ему обязаны.

И сейчас вы как раз беду несете на мою голову. Милая вы моя! Ну разве я вру?»

Ханум рассмеялась, а затем, как и всегда, ущипнула меня за руку и сказала: «Ну конечно же врешь, шалунишка!»

Все верно – я слишком увлеклась разговором, но зато от него была некая польза. Во-первых, стало ясно: слишком много слов, сказанных мной, – показатель того, насколько я необразованна. О, насколько же!

Во-вторых, открылся еще один номер, что затеяла ханум! И когда захочешь извлечь этот клад из недр, будь осторожен с тем, какого рода вещь тебе попадется.

В-третьих, и это поважнее всего сказанного мной ранее: не дать тебе умереть с голоду – вот в чем задача милого Боженьки-хитреца.

В этом мире из каждого дела по тысяче результатов выходит. Мы же в своей жизни лишь четыре из них способны понять. Все остальные – до Судного дня будут ждать, да и там либо дано нам будет понять их, либо не дано.

И если Господь сделал что-то такое, мудрость чего мы в этой жизни не постигли, не стоит нам торопиться да горячку пороть. И глазом моргнуть не успеем, как настанет День расплаты, покровы отдернутся и раскроются секреты. Смотри-ка! И раньше писали завещания, и мы тоже пишем.

Отец мой покойный, земля ему пухом, говаривал: «Идеальное. Лаконичное. С пользой». Теперь вот завещанию его дочери недостает этих трех качеств.

Раз уж так вышло, остальное изложу только в двух-трех фразах.

Если стремишься к счастью, удаче и воздаянию добром за все, попытайся понять своих мать с отцом! Всем своим существом и без всяких условий. Знаю, что ты внимателен к маме Амене. Она это заслужила по праву, и даже сверх того. Но я имею в виду нечто большее: отца твоего. Но не ради него, а ради себя самого.

Уверена – однажды ты поймешь мои слова. Боюсь только, что настанет тот день совсем не скоро! К примеру, где-то, где совсем о том не ведаешь, у тебя попросят показать от отца разрешение.

Да прости всем нам, Боже, прегрешения наши, да заслужим мы довольство Твое! Потом да возьмет Он нас за руку и не откажет нам.

Амин! Господь обоих миров.

Хадидже Вали Пур

* * *

Здравствуй, моя милая Мази с бескрайним, как море, сердцем!

Вот что могу сказать официально: «Соболезную», или: «Дай-то Боже, чтобы это горе было для вас последним», или: «Желаю вам долгих лет жизни», – но давай же пропустим всю эту насмешку над кончиной Маш Хадидже… или нет, до того как пропустим, позволь мне поставить здесь нечто вроде скобок и пояснить – почему же все-таки это насмешка.

По правде говоря, еще с детских и отроческих лет всякий раз меня зло брало, когда я слышал выражение «Дай-то Боже, чтобы это горе было для вас последним» – то самое, что у меня самого сейчас наготове по всем правилам этикета; «вежливое проклятие». Но тогда я еще называл его «прополощенное ругательство». А когда меня с удивлением спрашивали: «И что это такое?! Разве бывает ругательство прополощенным или непрополощенным?» – я отвечал: «Конечно же, бывает! Непрополощенное – это такое: “О Боже, хоть бы он раньше всех своих родных и близких свалился и копыта откинул!”»

Конечно, из-за ста таких слов, что гроша ломаного не стоили, все стали звать меня «сумасшедший» и считать, что меня надо на цепи в тюрьме держать.

Прости! Это пояснение было необходимо только для того, чтобы не осталось никаких недоразумений. А теперь давай-ка помоги мне закрыть эти раскрытые скобки.

Я говорил, что кончина Маш Хадидже была такой же загадочной и необычной, как и вся ее жизнь, и это вызвало во мне удивительные чувства и реакции, подчас полностью противоположные друг другу, – в отличие от смерти других людей, которые вызовут у тебя лишь сожаление, даже если настоящее искусство проявят.

Как явствует из тона твоего письма, ты и сама была охвачена подобными противоречивыми чувствами.

Теперь я сжато и кратко укажу на некоторые из своих разнообразных чувств. И если ты обнаружишь, что они похожи на твои собственные, то спиши это на счет нашего единодушия и сочувствия. Если же заметишь, что все это – вздор, то отнеси к периодически повторяющемуся у меня безумию.

1) Я обрадовался, но не кончине Маш Хадидже, а тому, как она умерла.

Конечно, радость моя особого рода и отличается от радости других. Она больше подходит птичке, которая видит, как другая птичка поднимается ввысь в своем полете, простирая к небу крылья.

И если окажется, что у той птички, что наблюдает за другой, нет таких недугов, как слепота, жадность, зависть, то, как правило, ей следует наслаждаться и радоваться, глядя на то, как ее товарка взмывает, летит, набирает высоту и спускается.

2) Я позавидовал ей белой завистью. Имею в виду такую зависть, когда печалишься о собственных недостатках, а не из-за успехов других людей.

Какую же чепуху я уложил в рамки лаконичности! Ладно, это и есть смысл белой зависти. То есть это уже и не зависть вовсе!

(Да буду я жертвой твоей за то, что у тебя такой бестолковый сын!)

Жизнь Маш Хадидже – само собой, предмет зависти. И ее смерть реально вызывает белую зависть.

Прочитав твое письмо, а затем завещание Маш Хадидже, я сказал Господу: «У меня нет способностей, чтобы вести такую же жизнь, как Маш Хадидже, но я мечтаю так же, как она, умереть. Ты сам устрой это».

3) Я устыдился. За себя, за свою жизнь, что прошла, за потраченное впустую время, за то, что вместо стараний и рвений только и занимался, что роптал да требовал, ныл да причитал.

Того, что не видел того изобилия, которым обладал, для малейших недостатков и неудач придумывал пространные причины и обоснования своего застоя, бессилия и слабости. Тогда как такие люди, как Маш Хадидже, в подобных обстоятельствах смогли – по твоим словам – построить из несчастий и лишений трамплин для себя, взлететь и устремиться ввысь.

4) На меня очень это подействовало, я сильно плакал, и не из-за смерти Маш Хадидже, которая была для нее лишь переходом от трудностей к покою, от усилий к награде.

Я жалел самого себя, плакал над собственным положением: почему так поздно понял ее и почему не усвоил у нее ни одного урока за те три года, что прожил рядом с ней. Ведь я много лет просил Господа дать мне на моем жизненном пути кого-то возвышенного, кто близок к Нему, чтобы я мог вблизи увидеть все неровности и рытвины на пути. Милая Мази! Помолись и ради исполнения этого моего желания тоже, пожалуйста!

И помолись также на тот случай, если Господь дарует нам сокровище, то пусть даст еще и проницательные глаза, чтобы мы распознали его и поняли.

5) Мне взгрустнулось. Оттого что ты осталась одна. Оттого что потеряла ближайшую и лучшую свою подругу, наперсницу. Я пытался поставить себя на твое место и прочувствовать, понять всю глубину твоего горя от этой потери. Думаю, я в немалой степени постиг остроту твоей трагедии. Настолько, что умолял Господа всем своим существом наделить тебя выдержкой, покоем и крепким здоровьем.

Да продлит Господь твою жизнь, моя добрая и милая мама Зейнат!

Однако ты права (потому как честный ответ – правильный), что не посвятила в это дело маму Амене. С ее головными болями чем дальше она будет от такого рода проблем, тем лучше для нее. Я, со своей стороны, также приложу все усилия для того, чтобы сохранить все в тайне.

В том числе в первом же своем письме к маме Амене я откровенно отметил: «Если ты думаешь, что Маш Хадидже умерла, то ошибаешься! Нет, она еще как жива! И если любой из тех, кто не может язык за зубами удержать, донесет тебе о ее смерти, пусть сам же и умрет!»

(Да буду я снова жертвой твоей за то, что у тебя такой бестолковый сын, милая Мази!)

Полностью отсталый

18.3. 1357[73]

Лос-Анджелес

Очевидно, согласно обычаям этикета и заботы о переданной на хранение вещи, завещание Маш Хадидже ты не видела и не читала. И потому я сохранил для себя одну его копию, а оригинал отослал обратно тебе, чтобы в энный раз доказать – Камалю нечего скрывать и утаивать от милой Мази, своего солнышка и луны.

* * *

Здравствуй, мой Камаль!

Как всегда, желаю тебе здоровья, известности и доброго вознаграждения.

Хотя я и взяла с тебя обязательство, что ты до окончания своей учебы ни ногой в Иран, однако сейчас вынуждена взять те свои слова обратно, освободить тебя от обязательства и попросить тебя вот о чем.

Если есть у тебя возможность получить в университете отпуск, приведи в порядок свой учебный план и приезжай на несколько дней в Иран.

Зачем? Потому как, полагаю, на сегодня ты уже достаточно знаний получил по своей специальности, чтобы кое-что сделать для мамы Амене и спасти ее от этой нескончаемой беспощадной боли.

Разве не было твоей целью получить данную специальность ради помощи маме Амене? Если ты захочешь потерпеть до последнего, до получения диплома, боюсь, будет поздно. К тому же мама нуждается в твоих способностях, знаниях по специальности и диагнозе, а не в клочке бумаги – твоем дипломе. А то лечение, что было на расстоянии, до сих пор безуспешное, не приостановило прогрессирование болезни.

И поэтому приезжай как можно скорее и сделай все, что сможешь.

Джалаль и Джамаль все подготовят для твоей поездки. Только сообщи о времени своего приезда в Тегеран.

Жду твоего приезда.

Скучающая и ждущая Мази

3.12.1357[74] Тегеран

* * *

Здравствуй, милая Мази!

Твои слова, сказанные мне в утешение в Тегеране, я позабыл, а к твоим наставлениям и рекомендациям в двух-трех последних письмах был невнимателен.

Я получил диплом, поверил и совсем не ожидал, что мама Амене вечно будет жива. Но только не смерть мамы Амене, а ее покорность меня огорчает, лишает сил. То, что кто-то всю свою жизнь терпел то боль, то притеснение, в тот самый момент, когда появилась надежда на улучшение, покидает этот мир. По-твоему, это не прискорбно?!

Согласен – ты теперь самая одинокая и печальная. Но зато у тебя не было перед ней невыполненных обязательств, чтобы сейчас в дополнение к страданию и скорби прибавились угрызения совести. Те усилия, что ты прилагала несколько лет, не прошли впустую.

Меня сбивает с ног это ощущение, что все вдруг стало напрасным, а уж мучения и боль утраты – само собой. Раз ты взвалила себе на плечи бремя всех моих усилий и забот, то, конечно же, тебе лучше других дано понять, что я чувствую.

Подумай: такой долгий и изматывающий путь, когда ты уже почти на финишной прямой и вдруг видишь – все твои усилия были напрасны, а планы – пошли ко дну. Это прямо как в тот момент, когда ты уже почти взобрался на вершину и ни с того ни с сего скатываешься вниз.

Не сомневаюсь, что специальность моя, приобретенная благодаря твоим вложениям и терпению, послужит для исцеления других матерей.

Но после Господа только ты знаешь, что еще в самом начале пути желание как можно скорее вылечить маму Амене послужило тому, что я целиком посвятил себя освоению знаний и опыта и не думал ни о чем ином, кроме как о получении специальности, запретив себе отдых и покой, перескакивая через две ступени все выше и выше к цели.

Веришь ли, совсем уж под конец я обрел уверенность в том, что понял, в чем проблема мамы Амене, и даже нашел способ вылечить ее!

Диагноз, который поставили ей врачи в Иране, когда при обследовании первоисточника возникновения болей дошли до нервов, был верным, однако они не обратили внимания на то, что даже самые лучшие и эффективные лекарства не только не действуют на пациента в неизолированном пространстве, но и оказывают побочное действие, особенно химические препараты, такие как нервно-успокоительные таблетки, усугубляя состояние пациента и вызывая новые осложнения.

Я принял твердое решение приехать в Тегеран после последнего экзамена в прошлом семестре и любым способом вывести маму Амене из стрессового состояния, а если по правде – украсть ее и привезти сюда.

Готовя этот замысел, я был уверен в двух моментах: во-первых, что ты согласишься, и, во-вторых, в том, что мама Амене сможет полностью пойти на поправку в течение шести месяцев. Но так не вышло, и главным фактором, почему не вышло, было мое неумение.

В одном из своих писем несколько лет назад ты писала: «Не каждому выпадает сослужить добрую службу для своих родителей, в этом деле Господь должен помочь».

И вот теперь я всем своим существом ощущаю собственное неумение и невезение. Конечно, все, что ты написала в последнем своем письме, я выполняю ради того, чтобы порадовать и возвысить ее душу: начиная с чтения Корана, молитв и просьб к Всевышнему до подаяний и трат на благотворительность. И надеюсь, что все это дойдет до ее души и компенсирует некоторые из моих пороков (одновременно я вложил с данной целью в конверт тысячу долларов – ты лучше меня знаешь, как можно ими распорядиться. Уверен, что моя милая Мази лучше, чем кто-либо другой, знает пути и связи с миром, что по ту сторону!).

Мне сейчас как никогда требуются молитвы твои за меня, милая Мази! Целую твои ручки и ножки.

Полностью в тоске

12.1.1358[75]

Лос-Анджелес

* * *

Здравствуй, милая Мази!

Из-за скорби, что на душе, не удалось нам с тобой поговорить так, как следовало бы, на две темы ни во время моего недолгого пребывания в Тегеране, ни в предыдущем письме. Изложу все так, как должно.

Одна из этих тем – то, насколько я тебя люблю и дорожу тем, что ты есть, и благодарю Господа за тебя; вторая же – то, что невыносимо мне больше быть так далеко от тебя и от революции в Иране.

Мне страшно захотелось возвратиться в Иран после стольких лет и снова начать жить подле тебя и народа, ставшего таким милым и любимым; – настолько захотелось, что дальнейшее мое пребывание здесь и продолжение учебы стали и впрямь невыносимыми.

К твоему сведению: единственное, что меня прочно удерживает здесь, связывает по руками и ногам – это то, что:

Я сюда не сам по себе приехал, чтобы так же самостоятельно взять и уехать, Чувствую, что в этом отношении любой мой своевольный поступок или решение, принятое в индивидуальном порядке, будет в высшей степени неблагодарностью и неучтивостью перед теми, кто содействовал моему росту, прогрессу и духовному возвышению.

И потому одобри как можно скорее вопрос о моем возвращении, избавь меня от этих трудностей.

Тем не менее, несмотря на всю важность этих двух моментов, я изложил их исключительно для того, чтобы мне легче было сказать о самом главном – о том, что мне стыдно и я прошу прощения за то, как повел себя в последний момент в аэропорту, из-за чего ты обиделась на меня.

Кстати, я так и не понял, в чем была моя ошибка и почему ты обиделась. Но важно не то, понимаю я или нет. Бесспорно, важным является то, что Камалю следует воздерживаться от всего, что может стать причиной твоего огорчения, понимает он или нет, чем оно обусловлено.

То есть, несмотря на то, что не считаю свое поведение ошибочным в отношении тех нескольких женщин в аэропорту, из-за того, что огорчил тебя, признаю свою вину, порицаю себя и прошу у тебя прощения.

Поскольку в момент отъезда у меня не было подходящей возможности объясниться с тобой, то прошу сейчас позволить мне вкратце все пояснить.

Надеюсь, что ты не станешь расценивать это мое краткое пояснение как неучтивость и дерзость. Будь уверена – этот малыш Камаль все твои приказания покорно исполнит и если даже иногда слово молвит или мнение свое выскажет – то это только лишь затем, чтобы дать повод заговорить тебе и указать ему, как и всегда, на верный и неверный путь.

Ты, конечно же, и сама заметила, что мой поступок по отношению к тем женщинам был непроизвольным экспромтом, то есть без всякого умысла. Но не стану скрывать от тебя – у меня была возможность подумать, но не считаю, что мог бы принять другое решение или поступить иначе.

А как по-твоему: в такой деликатной, не имеющей аналогов ситуации, когда в знак уважения к исламу, Имаму Хомейни, революции и крови мучеников, отдавших жизни за нее, большинство иранских женщин стараются на людях одеться поприличнее, в более закрытый хиджаб, не будет ли оскорблением этих святынь подобное бесстыдство и разнузданность?

Для таких, как я, кто взирает издалека на нынешнюю обстановку в Иране, эти женщины без хиджабов выглядят, словно неуместные и несимметричные заплатки или грязные пятна на зеркале, что застилают его прозрачность и чистоту.

Если бы я был на месте революционного правительства, объявил бы, что никто не вправе выходить из дома без хиджаба, или самым жестким образом поступал бы с теми, кто без хиджаба, чтобы подобные женщины не осмеливались зубоскалить над святынями народа.

Если бы революционное правительство нашло твердый и решительный подход к таким женщинам, то кто-то другой, типа меня, не был бы вынужден противостоять им и со скандалом, дракой и шумом преподать им урок.

Ты и сама была тому свидетельницей, у меня не было намерения устраивать шум и скандал, я полагал, что достаточно будет одного дружеского предупреждения, которое их образумит и насторожит. И если бы они не были такими бесстыдницами и не нагрубили бы, то уж точно дело бы не дошло до ссоры и драки.

И нужно также заметить, что если бы ты не вмешалась и не спасла меня от рук тех женщин без стыда и совести, то я бы сейчас накладывал повязки на расцарапанное лицо.

Ну да ладно, оставим это. Единственное, что меня радует: сразу же после того, как завязалась моя ссора с ними, я заметил твое недовольство моим поступком, а иначе уже с самого начала было бы невозможно что-либо предпринять.

Но в любом случае прошу прощения.

Прости меня и спиши любое мое слово или бесчестный поступок на счет моей молодости и незрелости. Не держи в сердце обиду на меня, и если представится возможность, одобри и позволь хоть ненадолго приехать в Тегеран и лично попросить у тебя прощения… и опять уехать.

Нижайше прошу прощения

14.1.1358[76]

Лос-Анджелес

* * *

Здравствуй, мой милый Камаль!

На глади воды не останется следа от капли дождя. Будь уверен – на мое сердце никогда не сядет даже пылинка досады на тебя. Ты впервые столкнулся с ошибкой и не догадался о том, что чувствую я.

Все верно – я не была согласна с тем, как ты поступил тогда, но это не послужило и не служит основанием, чтобы я на тебя сердилась и огорчалась.

Твое резкое и грубое обращение с теми женщинами было следствием твоего религиозного рвения и духовной искренности. И ты хорошо знаешь, насколько высоко я ценю и считаюсь с этим рвением, искренностью и пылом.

И, может быть, именно такое рвение послужило причиной того, что я против подобного подхода.

Уверена – тебя удивит мое несогласие с ним, так же как и в аэропорту тебя удивил мой недовольный взгляд, но, к сожалению, времени было мало, и ни один из нас не нашел возможности высказаться.

Ты и сам смог всего одну фразу мне сказать:

«Ты, которая много лет назад по доброй воле и собственному стремлению сделала решительный выбор в пользу хиджаба, при виде этой сцены должна была возмутиться больше других и жестче подойти к ней».

Но я не нашла возможности ответить даже на это, так как в тех стесненных обстоятельствах хотела прочитать за тебя молитву перед поездкой и передать тебе материнские наставления.

Теперь же, при нынешних обстоятельствах, попытаюсь изложить коротко и лаконично причины своего несогласия с подобным подходом и в целом с принудительными, насильственными действиями в отношении хиджаба. Делаю заранее такое предупреждение, чтобы ты не воспринимал мои слова строго и категорично и считал их исключительно моим личным мнением, с которым можно поспорить: если найдешь эти причины неприемлемыми, не воздерживайся от критики и неприятия.

Полагаю, что если бы нужно было действовать методами принуждения и силы, то сам Господь смог бы лучше всех привести в исполнение собственные законы. Разве не смог бы Господь вместо того, чтобы наделять человека свободой выбора и волей, сотворить людей подобно роботам, которые действовали бы по заранее заложенной в них программе и не причиняли беспокойства ни себе, ни другим?

Конечно, мог бы! Но не сделал! Потому как у него не было намерения руководить каждым с помощью силы.

С одной стороны, он наделил людей свободой и вольным выбором, а с другой – послал пророков для их наставления, дабы те показывали людям все пути и ямы на них, оставил им самим возможность сделать выбор, сказав:

«Мы указали путь. Некоторые избирают путь благодарности и справедливости, другие же – неблагодарности и непризнательности».

Ты наверняка спросишь: а для чего же тогда были все эти войны, что вел Пророк?

Если отвечать двумя-тремя фразами, то не с народом воевал Пророк. Те, кто поднимался на борьбу с Пророком, подвергали риску сознательность народа, и наставление его на путь истинный, и интересы народа. Эта группа, то есть предводители неверия, встала между Пророком и народом, чтобы ни его слова не доносились до ушей людских, ни до него – их просьбы о помощи.

Если бы они не выступили на войну с Пророком, он сам должен был бы уничтожить их, чтобы донести свои слова до народа.

Ладно, пропустим это. Ты написал, что если бы ты был на месте революционного правительства…

Ты не благодарен Богу, ибо со всей своей чистотой и искренностью намерений ты побуждаешь народ к бегству от религии. Знаешь, почему? Во-первых, потому, что если какое-то действие приобретает оттенок приказа и принуждения, оно не только утрачивает свою привлекательность для человека, но и вызывает у него отторжение и противодействие. Это как пихать в горло человека самое вкусное блюдо. Или вместо учтивых манер наставить на него оружие.

Уверена, что насилие и принуждение вызывает у некоторых людей подобное отвращение и ненависть к хиджабу, затрагивающие как основы, так и вторичные аспекты религии.

Но если те же самые люди почувствуют, что они вольны в своем выборе, с удовольствием и охотой предпочтут хиджаб и ни за какие коврижки не откажутся от него.

Так же было и в то время, те год или два назад, когда и речи не заходило о принуждении и насилии. Тогда многие женщины, которые не носили раньше хиджаб, из-за собственных познаний, любви или симпатии к исламу, революции или Имаму Хомейни или из-за всего этого вместе охотно, с гордостью обратились к заступничеству хиджаба и ни за какие блага не готовы были отказаться от него.

Во-вторых, потому, что самым очевидным и естественным результатом этого, то есть введения принудительного хиджаба, будет подстрекательство людей к лицемерию, двуличию и фальши.

Почему я говорю про людей, тогда как должна была бы сказать «женщин»?

По двум причинам:

Во-первых: потому что женщинам принадлежит основная роль в становлении личности и определения судьбы общества, и какой бы характер или индивидуальность они не обнаружили, обязательно будут оказывать непосредственное и постоянное влияние на своих детей и мужей.

Во-вторых: если правительство или какая-то прослойка в правительстве проявит подобную тактику, то и для мужчин подготовит почву, только другими способами, проявлять лицемерие и фальшь.

Даже при всем моем скудоумии, незнании истории, неведении ни прошлого, ни будущего, я могу предвидеть результат подобного поведения, потому что я убеждена, что ничто так не может опустошить, испортить и уничтожить людей, государство и правительство изнутри, как двуличие, лицемерие и фальшь.

Как минимум, ущерб от подобного принуждения и насилия – в том, что оно делает людей двуличными. Одна личность – их собственная, а другая – притворная, служащая для отвода глаз государства.

Как, например, кто-то не читает намаз вовсе, в том числе и у себя дома, но в своем учреждении, на работе он стоит в первом ряду рядом с молящимися, выставляя себя перед начальством напоказ. Такой человек никогда не достигнет спасения.

Тот же, кто не читает намаз, но при этом не придается притворству и лицемерию, возможно, однажды возьмется за руку, протянутую ему Богом, и тот приведет его на путь спасения.

Я так много болтаю! Но не могу так просто обойти стороной еще один момент, а именно:

Я женщина, и ношу хиджаб, и высоко преклоняюсь и ценю такое одеяние – будь то чадра, платок или что-то еще, но не всякую женщину хотела бы видеть в чадре.

Не нравится мне, если это святое одеяние будет растоптано или превратится в орудие притворства и двуличия.

Не нравится мне, что какая-то кучка будет творить мерзости или заниматься развратом, прикрываясь этим ценным одеянием.

В обстоятельствах, когда все охвачены революционным пылом, не все слова можно говорить. Иначе я сказала бы: они должны могилу Реза-шаха позолотить, ведь услуга, оказанная им по своему невежеству хиджабу, не сравнится ни с чем, что сделали за всю историю мардже таклид[77]!

Реза-шах был тупым оборванцем, говорящей куклой. Потому-то англичане и передали ему бразды правления, он ведь прекрасно заводился. Как бык с острыми и крепкими рогами, но поддающийся контролю.

По сути своей, иранский народ был целомудренным, верующим, ревностным, но агрессивность, с которой Реза-шах внедрял снятие хиджабов, послужила лишь упрочению позиций хиджаба в этой стране. Снаряжались целые команды только ради передразнивания правительства и противостояния его гнету и насилию. И если теперь власти будут действовать по тому же рецепту, то есть применять насилие и принуждение в этой области, послабление хиджаба женщинами станет средством протеста против правительства. Каждая из тех, кому есть на что пожаловаться, или обиженная, не одобряющая какие-то действия государства или правительства, будет выставлять себя на всеобщее обозрение.

Если бы я была на месте властей, то сделала бы как раз противоположное тому, что ты сказал. Каждая, кто будет использовать эту священную одежду злонамеренно или не станет хранить ее достоинство, подвергнется наказанию – запрету носить хиджаб. То есть ее накажут тем, что лишат на какой-то срок этого блага: находиться под покровом безопасности, которую дает хиджаб.

До чего же я разговорилась, Камаль! Утомила тебя всеми этими бессвязными, путаными словами… некоторые из которых вообще были безосновательными!

Совершенным вздором было то, что я выразила в двух-трех последних фразах – о разных видах наказания, исполняемого с помощью разнообразных прегрешений и поощрения нарушений!

Потому не принимай слишком уж всерьез все, что я сказала в этом письме. Но отнесись с полным серьезом к учебе и не говори о возвращении.

Крепче держись за свою учебу, и дай-то Бог, вернешься с полным багажом знаний и послужишь на благо Господа и созданий его, извлечешь результат своих многолетних усилий. Передаю тебя в руки Господа.

Преданная Мази

1.2.1358[78]

Тегеран

* * *

Здравствуй, милая Мази!

По правде говоря, я все еще колеблюсь – писать ли это письмо и сообщить ли новость тебе. С одной стороны, я дал тебе слово – уведомлять тебя обо всех больших и малых вестях, а с другой стороны – считаю неправильным передавать тебе неприятные известия и с еще одной стороны полагаю, что слышать неприятные известия гораздо лучше, чем внезапно увидеть или столкнуться с ними.

Не знаю. Пока что передо мной задача не стоит. Может быть, попрошу у тебя руководства на этот счет.

Как по-твоему, как лучше будет – если я в письме расскажу тебе эту новость или, например, если ты сама когда-нибудь благополучно приедешь сюда и внезапно остолбенеешь, столкнувшись со своим парализованным сыном, то есть со мной?

Я думаю, что первый способ лучше. Да и то только после подготовки почвы и приведения в готовность.

Верно, весть о том, что какому-нибудь молодому человеку ноги парализовало, – недобрая весть, тяжелее, чем сам паралич и онемение, но это не повод для тревоги. Так как подобное состояние, возможно, максимум продлится до конца жизни, но после нее обязательно будет улучшение.

Но есть, конечно, и другая вероятность развития событий.

Какая вероятность?

А такая, что если парень, встретившись с девушкой бесподобной красоты, которая парализовала его, будет с ней, то это избавит его от паралича.

Ну да ладно. Из-за того, что есть такая добрая вероятность, не нужно торопиться и сообщать пока новость.

А потому я воздержусь от передачи вестей до тех пор, пока ситуация не прояснится и не станет ясно, что выйдет в итоге огласки секретов в этой области.

Я, как и всегда, и даже еще больше, нуждаюсь в твоих молитвах, милая Мази!

Полностью парализованный

6.3.1358[79]

Лос-Анджелес

* * *

Здравствуй, терпеливая и великодушная милая Мази!

Я знаю, что дело это нелегкое. Прости своего глупого сына-невежду.

Из-за того, что я, в отличие от умных людей, сначала говорю, а потом уже думаю, послав тебе свое предыдущее письмо, я тут же обеспокоился, а вдруг я тебя встревожил им. Но так как я уже отправил письмо по почте и взять его обратно нет никакой возможности, то я сразу же засел писать это письмо, дабы предпринять какие-то меры для возмещения своего упущения.

Тебе совсем не о чем волноваться, милая Мази! Будь уверена, что я не только не скрываю от тебя какую-то новость, но и не предпринимаю действий без твоего разрешения.

Когда это действительно станет новостью, достойной сообщения ее тебе, то обязательно дойдет до тебя. Но пока придет время для этого, мне нужно будет твое наставление и ответ на некоторые вопросы.

1) Я знаю, что внутреннее намного важнее внешнего и нельзя делать внешнюю привлекательность критерием своих суждений и выбора. Но в чем проблема с той, другой стороны? Если девушка обладает поразительной внешней красотой, то непременно ее потаенная, внутренняя сторона должна быть уродливой?

2) Если внешняя красота девушки пригвоздит кого-то к земле, то ее внутреннее уродство заставит его пуститься наутек?

3) Если внешне девушка высокая и стройная, то внутри она обязательно должна быть низкой, кривой и непропорциональной?

4) Если кто-то, следуя советам милой Мази, в поисках светлой души и озаренного светом внутреннего мира вдруг окажется в потоке длинных, светлых локонов, текучих, словно река, а пара медовых глаз и шутки, крепкие как кофе, приведут в трепет его сердце, то каковы же будут его внутренний долг и подлинные, главные критерии выбора?

5) Что нужно сделать, чтобы избавиться от этого внешнего обольстительного облика и… в принципе, лучше ли избавиться от него или нажать на рычаг скоростей и тронуться с места?

Пока ты ответишь на все эти мои вопросы, я, возможно, избавлюсь от своего неведения и напишу тебе вероятные новости. (Написать это очень сложно, но я приложу все усилия.) Ты, тем временем, не теряй надежду на то, что я могу поумнеть. Излечить этого безумного малыша Господу Богу с его-то могуществом ничего не стоит.

В полном безумии

Снова 6.3.1358[80]

Лос-Анджелес

* * *

Здравствуй, мой Камаль!

До чего же вовремя дошло до меня твое письмо! Я уже почти что теряла надежду.

Но не на то, что ты поумнеешь, – в этом-то я всегда была уверена, чтобы сейчас так просто отчаяться.

Я уж было стала беспокоиться за то, что из твоих глаз иссякнет вся нежность и любовь. Стала волноваться за твое одиночество. Но я была уверена, что если найдешь себе верную подругу – спутницу жизни, то не будешь держать меня в неведении.

И если тебе нечего мне об этом сообщить, стало бы ясно, что жизнь твоя пройдет в одиночестве. Но к счастью, оба твоих письма пришли вместе, и что еще лучше – что это полное совпадение: я сначала открыла первое письмо, а потом уже второе, и притом ни в одном из них не было признака того, которое было первым, а которое – вторым.

Если бы я не знала тебя, то очень бы разволновалась, прочитав оба письма. Но раз уж я знакома с тобой и с твоими периодами безумия, я не только не встревожилась, но и наоборот – избавилась от своей тревоги, обрадовалась и обнадежилась.

Я не отвечу ни на один из твоих дурацких вопросов, пока ты не сядешь как нормальный человек и не напишешь мне полностью и по порядку все свои новости. Я не напрасно в эти несколько дней чувствовала себя, словно теща. И есть такая вероятность, что все эти события полностью являются плодами моих молитв.

А значит, и нужды нет ни в подготовке почвы, ни в предисловии, ни в следующем этапе. Переходи прямиком к основному. Но только точно и целиком. Шевелись! И будь под защитой Святого Друга, ведь всякое добро – от Него.

Потенциальная теща

21.3.1358[81]

Тегеран

* * *

Здравствуй!

Почему ты так груба со мной, милая Мази?

Тебя совсем не заботит, до чего сегодняшняя молодежь чувствительна и деликатна. А грубое и резкое обращение может привести к душевным травмам!

И если я стану наркоманом, беспризорником, уличным хулиганом, отшельником, аскетом или вооруженным грабителем или даже убийцей, то знай, что виной тому – твое грубое обращение со мной в твоем последнем письме.

Когда я сам все от «а» до «я» рассказываю по-доброму, вполне миролюбиво, почему я должен подвергаться брани и ругательствам? Ну действительно, почему?

Почему, я спрашиваю?!

Прости, милая Мази! Я только что закончил читать одну книгу по психологии и педагогике и думаю, что на мой тон и слова во многом подействовала эта книга.

Одна из линий поведения, как учит эта книга, – то, что обязательно есть такие люди, которых мы осуждаем, и такие, которых оправдываем. Но не просто так, безосновательно. Нет. Нужно осуждать именно тех, кого оправдывают другие, и оправдывать тех, кого все остальные осуждают.

Ладно. Чтобы удержаться и не продолжать этот набирающий обороты вздор, перейду к основной теме.

Ее зовут Тиффани, она родилась в Венеции, в Италии. По собственным ее словам, ей двадцать четыре года, но на самом деле, должно быть, лет так двадцать семь. Но из-за этих трех лет мы не портим отношения. И разницу в подсчете списываем на слабые способности к арифметике в том, что касается подсчета возраста среди большинства женщин. И легко закрываем на это глаза. Но вот то, на что нельзя так легко закрыть глаза, – это ее удивительная и необычайная красота.

До сих пор моей вины ни в чем не было. Или была?

В предыдущем письме я упоминул в нескольких словах ее глаза, брови, волосы, ресницы, рост и фигуру. Но если по правде, то в рамки слов нельзя поместить ее рост и фигуру, а прелесть ее глаз и бровей не передать буквами. Так что скажу лишь, что красота девушки по имени Тиффани – настоящий феномен, который может парализовать целое напуганное войско, обращенное в бегство.

Но, конечно, Тиффани покинула свою родину и направилась в Америку не с таким намерением, а чтобы закончить здесь свою учебу на фармацевта, а помимо этого или параллельно с этим – чтобы свести с ума одного правильного иранского парня, прилежного студента по имени Камаль Амини, и похитить сердце этого юноши. Без всякой застарелой вражды и непримиримой ненависти. Это ее второе намерение целиком и полностью является моим ощущением, и у меня нет никакого достоверно подтверждающего этот факт судебного документа. Но в любом случае, эта кража – умышленно ли, непредумышленно – произошла. А сама воровка не намерена ни отрицать этого, ни испытывать чувство раскаяния от совершенного. И в данный момент она сидит в итальянском ресторане напротив владельца, потерявшего свое имущество, точнее – потерявшего сердце, и пристально смотрит на его ручку и бумагу, пока он занят написанием письма своей милой Мази.

Ты, возможно, спросишь – как же так случилось, что он уселся напротив этого памятника красоте и сосредоточенно пишет письмо для милой Мази?

Хороший вопрос, а ответ на него вот какой: такая красота, подобно чуду, заставит каждого неграмотного прохожего читать стихи, а уж писать письмо пред этой красотой – вовсе никакое не искусство.

Кстати, Тиффани не знает персидского, но, несмотря на то, что уставилась с таким удивлением на бумагу и движения ручки, она понимает, о чем это письмо. Позволь тебе признаться по секрету: я подобной сцены не мог даже во сне себе представить – увидеть такое недоступное создание, как Тиффани, мечтать о котором я даже не мог позволить себе, что уж говорить о том, чтобы оно сидело на стуле напротив меня в ресторане и говорило о любви, о жизни, о будущем, приглашало меня в свою страну, чтобы я посетил этот прекрасный и бесподобный город Венецию и заодно познакомился с ее семьей. (Даже не покупая билет!)

Если я не рассказал о ней и себе в двух письмах, то не из-за того, что хотел скрыть эту новость, а по причине недосягаемости этого создания и невозможности даже желать о подобном.

Я даже на одну сотую не предполагаю, что могу услышать положительный ответ. Иначе я не был бы болен этим и долгими днями вместо учебы в университете, работы и занятий любовался бы этим памятником красоты из-за деревьев, с дальнего расстояния, пока она на занятиях, не позволяя себе даже просто поприветствовать ее.

О том, где и как состоялось наше знакомство и отношения и как мы дошли до этой стадии – рассказывать долго, и я обязательно поясню это в своих следующих письмах или при личной встрече, иншалла!

Ты, наверное, спросишь, как это такая красотка, полная достоинств, решилась пойти со мной и даже признаться в любви?!

Очень и очень хороший вопрос, благодарю покорно за такой замечательный вопрос!

Ладно, я говорил о качестве… Ага! Ты ждешь ответа?

Поверь – я и сам не знаю ответа на этот вопрос, и не только не знаю, но и поражен, аж рот раскрыл от изумления. Причем из-за двух вещей. Первое – из-за ее необычайной красоты, а второе – из-за той легкости, с которой эта удивительная красавица покорилась мне.

Даю слово – как только разгадаю эту загадку и найду ответ, поставляю тебя в известность.

Так-то все понятно – две тетки Тиффани по материнской линии живут в Америке, и ее семья – которая очень набожна и религиозна – согласились отправить Тиффани к этим двум теткам в чужую страну.

Почему тогда я употребил по отношению к этим двум горе-теткам такие очевидные выражения? Ну, потому что это совершенно очевидно.

От нас до их домов рукой подать, и понятно, что по чистой случайности они зашли в тот самый ресторан и именно в тот час, чтобы поужинать. Также вполне понятно, что они собирались только поужинать, и вероятность того, что они преследовали такие цели, как оценить меня или проследить за Тиффани, – нулевая.

Когда смешиваются шутка и серьез, непонятно, есть ли нулевая вероятность или же нет.

Я правильно понял? Ты именно эту фразу хотела сказать?

Нет, не думаю.

Такие люди, как ты, испытавшие на себе, что значит жить в подобных местах, знают, что контроль в его восточном, точнее, иранском понимании, здесь нельзя ни представить, ни осуществить.

Можно взять под контроль воскресный обед или ужин в итальянском ресторане, но если двое хотят улизнуть из аудитории и прогуляться под высохшими деревьями рядом с факультетом, да еще и поговорить на тему своих отношений – это совсем не поддается контролю.

А вот оценить меня – это пожалуйста! Уверен, что эти две уважаемые тетушки устроились как раз в трех метрах от нас именно с этой целью. И вполне вероятно, получили от матери самой Тиффани такое задание.

Как думаешь, какой отметки я удостоился в этой инспекции и оценке? Абстрагируясь от отношения матери и ребенка, смотря одним лишь взглядом покупателя, представь, насколько бы ты оценила такое существо, как я, если бы была на их месте?

Но конечно, полагаю, что получил высшую отметку по основному предмету, то есть от самой Тиффани, и результат оценки этих тетушек окажет не меньше влияния, чем по меньшей мере, paper[82] за последний семестр. Да ладно, во всяком случае, нельзя никак отрицать удовольствие получить высшие баллы и быть первым по успеваемости в каждом семестре.

Черт побери, тщетные фантазии! (Прости, в старинных версиях писали не «черт побери», а «до чего же».)

В любом случае, не жди от этих двух, что они объявят о своем мнении. Сразу же после получения письма сообщи мне ту оценку, которую сама поставила мне и этом сюжету, чтобы я смог понять свою задачу и ситуацию, в которой оказался. Тем не менее скажу тебе к сведению один такой момент: в своих первых беседах с Тиффани я ввел ее в курс относительно своих двух «жен», о которых написано с обратной стороны возможного свидетельства о браке, так что теперь она уже отлично знает и мою милую Мази, и доктора Чамрана, и знает, какое место им отводится в моей жизни, а также знает и то, что по поводу брака последнее слово будет за моей милой Мази.

Короче говоря, оба мы намерены и прогнозируем вступить в брак. Но и это полностью зависит от мнения моей милой Мази.

Мы с Тиффани совершим большую ошибку, если захотим предпринять какие-то шаги в обход мнения милой Мази.

Потому-то как можно скорее просвети этих двух молодых людей, которые ничем не заняты, в чем состоит их задача.

Заранее прошу – воздержись от бесформенных и неопределенных фраз типа: «Как вы оба считаете нужным».

Но сам я не могу воздержаться и не сказать вот чего: Тиффани – самая красивая и самая лучшая девушка, которую я когда-либо видел в жизни. Пожалуйста, как можно скорее напиши мне и отправь ответ. И если даже ты ответишь мне и отошлешь свое письмо раньше, чем придет мое, то я буду тебе еще более признательным. В любом случае я тебя люблю.

Полный радости

7.4.1358[83]

Лос-Анджелес

* * *

Здравствуй, мой искренний и чистый Камаль!

Ты не один, кто, прося совета, предпочитает слышать то, что ему приятно. Такова природа людей. Мы, люди, даже когда отдаем дела свои целиком и полностью в руки Божьи, все равно не забываем о собственном мнении и предпочтении. И не только я, которой как матери знакомы все слабости и склонности твоей души, но и любой посторонний человек, прочитав твое письмо, поймет, какой ответ ты хотел бы услышать на свой вопрос.

Таков духовный облик большинства людей. Но ты отличаешься от этого большинства тем, что в своей неподдельной искренности выражаешь эти свои предпочтения и стремления; другие же стараются скрывать и отрицать их… но не волнуйся. Я постараюсь, чтобы мои советы не попали под влияние желаний твоего сердца, о которых ты сообщил мне.

В конце письма ты подчеркнул, что Тиффани – самая красивая и самая лучшая девушка, которую ты когда-либо видел в жизни.

Но во всем своем письме ты описывал только красоту ее глаз и бровей, не рассказав ничего о ее добрых качествах.

Надеюсь, что ты не обзовешь мой серьезный тон грубостью и не прибегнешь к своему обычному шантажу.

(Не думай, что я не заметила шутки в некоторых частях твоего письма, я просто хотела отплатить той же монетой.)

Пропустим это. Вопрос о женитьбе важнее этого.

В отличие от того представления, которое сложилось у тебя от чтения письма до этого самого момента, я не только не протестую против этого брака, но и весьма одобряю его, а моя радость от этого даже еще больше.

Так как, во-первых, познакомиться, во-вторых, найти, в-третьих, обрести самую лучшую спутницу при любом раскладе – очень сложная задача.

Так что ясно: ты вышел молодцом из этой сложной ситуации с женитьбой, и моя радость, поздравления и похвала тебе – лишь самое малое, чем я могу отреагировать на дело подобной важности.

Уверена, что в своем выборе ты не ошибся…

Ты сам-то как думаешь? Ты настолько же в этом уверен?

Если ты не полностью уверен, то, опять же, волноваться не о чем. То есть это решаемо. Решение в том, чтобы ты на время, буквально на несколько мгновений полностью забыл о красоте и написал на листе бумаги другие достоинства госпожи невесты в виде списка, и если на глаза тебе попадутся какие-нибудь недостатки – напиши и их тоже, но на другом листе.

Данная работа имеет ряд полезных сторон, одной из которых является получение относительно полной и точной оценки кого-либо, кто станет твоей супругой и спутницей на всю жизнь.

То есть конкретное многостороннее исследование без всяких поблажек, потворств и потаканий.

А теперь – о том, почему я ставлю ударение на исключении такого параметра, как красота?

А по той причине, что, во-первых: данный параметр затеняет все остальные и невольно лишает тебя возможности провести точное исследование.

И во-вторых: когда эта красота поубавится или станет привычной тебе либо исчезнет, останутся другие мотивы для совместной жизни.

В-третьих: это закрывает путь для появления в твоей жизни других, более красивых женщин, то есть не позволяет тем, кто еще более красив, испортить семейный уклад.

Нет! Полагаю, что полностью смысл третьего пункта пока не понятен, и для его понимания нужно более подробное объяснение.

Видишь ли, дорогой Камаль! В том, что красота – лишь относительное понятие, ты, конечно, ничуть не сомневаешься. Есть много еще более красивых, и всегда найдутся те, кто окажется красивее, чем самый лучший твой выбор. Если твоим критерием для женитьбы будет одна только красота, то любая из тех красоток сможет проникнуть в твою голову и твою жизнь, стать соперницей твоему предыдущему выбору, а может быть, случайно и победить.

Ты, конечно же, обратил внимание, что смысл моих слов не в том, чтобы не оценивать красоту и внешнюю привлекательность или не всегда считать ее необходимой для совместной жизни.

Нет, наоборот. Я уверена, что жениться нужно на той, чьи внешние качества тебе нравятся и чье лицо ты считаешь приятным. Если же будет иначе, то ты никогда не будешь знать отдыха и покоя.

В этом заключена одна из удивительных мудростей Господа, сотворившего столько же мнений и вкусов, сколько и людей на свете, и потому каждый полагает, что его избранница – самая красивая; у него есть собственные и любовь, и ревность, и пристрастия.

Тебе наверняка известно, что ты ничего не написал мне в своем письме о личности, душевных качествах, убеждениях и верованиях своей невесты.

Хотя я и убеждена, что в этой сфере ты, прежде всего, сам все взвесил, проверил и расспросил. И отложил более подробное и точное описание до следующего своего письма. Но одна причина заставляет меня попросить тебя как можно скорее объяснить мне это. Причина эта в том, что без такой информации я считаю неразумным и несправедливым, а также и невозможным выносить суждения и давать советы.

Значит, я жду. С той настоятельной рекомендацией, чтобы ты был осторожен, пусть эта любовь не накинет пелену тебе на глаза, уши и ум и не лишит тебя возможности провести точное многостороннее исследование. Я рада, что ты настолько счастлив!

Воодушевленная Мази

23.4.1358[84]

Тегеран

* * *

Здравствуй, милая Мази!

Я получил сообщение о том, что началась война.

Это огромное вероломство по отношению к народу Ирана.

Напасть на народ, у которого не просох еще пот революции и не прошла усталость после восстания и борьбы с диктатурой, – самое великое насилие в современном мире.

Даже не нужно быть иранцем, чтобы подобная новость повергла тебя в изумление, уныние и скорбь.

Считай сама.

Тиффани, которая в этом профан и ничего не знает о мировых проблемах, понимает, что эта война – подлый и жестокий заговор, и вместе со мной горюет, переживает и волнуется.

Даже native[85] – одноклассники и ребята других nation[86], у которых есть совесть и человечность, выражают свое сочувствие нам и всему народу Ирана.

Скажу лишь, что здесь мы совсем не знаем радости и каждую минуту вспоминаем иранский народ и его тяжелое положение.

Я совсем не разбираюсь в политике, но все же уверен, что эта война началась на базе поддержки Ирака во все мире, иначе дряхлому Ираку было бы нереально без упования на мировые сверхдержавы так дерзко и ловко выйти на арену войны.

По-моему, не стоит упускать из виду роль Америки в этом plan[87].

Обращая внимание на то, что Исламская революция и изгнание шаха нанесли принципиальный урон интересам Америки, вполне естественно, что Америка стремится отомстить иранскому народу и вернуть потерянное, натравливая Ирак на Иран и делая зависимые страны своими союзницами.

Это анализ citizen[88], у которых есть совесть, здесь, в Америке. И прогноз таков: пока Америка не устранит революционные власти в Иране и не установит собственных марионеток, она не отступится от своих намерений, и народу Ирана придется столкнуться с очень тяжелыми испытаниями.

А ты как думаешь, милая моя Мази? Я за всех переживаю. Но за тебя больше всех.

Глубоко обеспокоенный

7.10.1359[89]

Лос-Анджелес

* * *

Здравствуй, самая лучшая во всем мире милая Мази!

Ты наверняка помнишь, что после того, как я приехал в Иран и увидел чудесные превращения, произошедшие с народом, объятым революционными настроениями, самым сложным для меня было вернуться обратно в Америку.

Это все равно, что покинуть рай в самый разгар собственной весны и решиться отправиться, не скажу – в ад, но по крайней мере, в чистилище.

И ты сама прекрасно знаешь, что только подчинение твоему приказу всегда могло и смогло сейчас вырвать меня оттуда и направить сюда.

И опять-таки, сама знаешь, что если бы в Иране не было другой притягательной силы, то хватило бы присутствия там доктора Чамрана и моей необъятной любви к нему, чтобы уже никогда не покидать землю Ирана.

Но подчинение указу твоему – ведь ты после Господа самый большой податель благ и милостей для меня, и я обязан тебе больше всех – понудило меня оставить свое сердце в Иране и с пустыми руками вернуться сюда.

Я для того провел такую подготовку, чтобы ты поняла – я не такой уж бесстыжий и наглый. И если я приму решение вернуться, несмотря на твое желание и повеление, то потому, что я больше не в силах терпеть.

То есть, осмелюсь заявить, это письмо имеет скорее характер сообщения, чем получения разрешения.

Не проси, чтобы я спокойно занимался здесь повышением своего научного и практического уровня, в то время как мои соотечественники – как ровесники мои, так и те, что старше или моложе меня, – живут под огнем и пулями.

Хоть и не умею воевать, но уж оказать врачебную помощь солдатам на фронте смогу.

Вообще, если хочешь правду, то мотивом моим служит не защита родной земли, национальной и религиозной идентичности и тому подобное! Сами эти слова больше не то что моих уст, но и всего меня с ног до головы. Моя задача – позаботиться о жизни того, кого люблю больше собственной жизни!

Позволь успокоить тебя, милая Мази!

Сразу, как только я здесь услышал новость, что доктор Чамран отправился на фронт, утратил, само собой, покой, сон, аппетит и учебу в университете забросил. Ну какая польза от того, что я буду здесь, а мое сердце, ум, душа – там?!

Удивляюсь – почему никто не помешал ему, не воспрепятствовал тому, чтобы он отправился в такой опасный район? Разве есть во всем мире еще кто-то, подобный Чамрану? Разве можно заменить его кем-то? Сколько стоит метр земли, чтобы кровь таких, как Чамран, стала платой за нее?

Значит, скажу без обиняков: моя цель приезда в Иран – исключительно защита жизни Чамрана! Даже, если потребуется, встану перед ним как живой щит и стану препятствием для попадания пули или стрелы в его дорогое тело.

В таком случае думаю, что извлеку самую большую пользу из своей жизни. Уверен, что если бы я сейчас был в Иране, и стоял перед тобой, и говорил бы те же слова, то ты с вытаращенными глазами спросила бы: «А как же Тиффани?»

Я сказал Тиффани: «Присутствие Чамрана на фронте лишило меня покоя. Позволь мне поехать в Иран и вместе с подготовкой визы для тебя уладить заодно все необходимые формальности».

Она совершенно неожиданно, без всяких предисловий и с полной решимостью сказала: «Я не только не готова сейчас, в таких условиях, ехать в Иран, но и не согласна с твоим отъездом».

Я спросил: «Разве жизнь в Иране не была частью наших договоренностей?»

Она ответила: «Да, но не во время войны».

Я сказал: «Ты вправе бояться войны, и в сложившихся условиях ради сохранения собственной жизни не езди в Иран, но сам я, пока не ступлю на землю Ирана, не увижу вблизи Чамрана и не проясню обстановки, сердце мое не узнает покоя».

И тут она даже еще более твердо и решительно, чем раньше, сказала: «Тогда забудь меня навсегда».

(В глазах ее, когда она это говорила, не было ни следа не только симпатии и любви, но и всей той красоты.)

Я сказал: «То есть вот так легко?!»

Она ответила: «Легко или тяжело – твоя проблема».

Я спросил: «А если я только съезжу в Иран и вернусь, ты будешь считать, что все между нами кончено?»

Она ответила: «При том, что сейчас творится в Иране, откуда я могу знать, останешься ли ты в живых и вернешься ли назад?!»

(По-моему, в итальянской культуре вообще не существует таких выражений, как «Не приведи Господь», «Не дай Бог», «Да онемеет язык мой».)

Я спросил: «А если я останусь в живых и вернусь, тогда что?»

Она ответила: «В любом случае, если ты поедешь, можешь на меня больше не рассчитывать».

Я сказал: «Ты ведь поняла, насколько я люблю тебя, и сама заявляешь, что тоже любишь меня, как же ты осмеливаешься говоришь о расставании?»

Она ответила: «Любовь, чувства и все такое – это одно. Но у каждого есть планы на собственную жизнь, и твое решение расстраивает все мои планы».

Я сказал: «Ты права. Но если я буду здесь, а в Иране с Чамраном случится какая-нибудь беда, то вся моя жизнь будет испоганена до самого конца».

Она ответила: «Тогда думай сам и сам же принимай решения».

Я заметил: «Но твоя изумительная красота не дает возможности думать».

Она сказала: «А ты тогда не думай и не принимай никаких собственных решений».

Она была права. Избавиться от тревоги за Чамрана можно было только одним способом.

Но нет. Проблема не разрешится, если над ней не думать. Думать же означает применить умразум. Но тревога за Чамрана была связана не с умом, а с сердцем.

Я понимал, что сердце мое найдет покой только в том случае, если я буду в Иране, рядом с Чамраном.

Тем не менее, знай одно, милая Мази! Что ты сама меня хорошо научила разбираться во всех этих искушениях, в красоте и любви. Потому-то я до обожания люблю тебя.

Пусть вечно продлится твое покровительство надо мной!

Полный нетерпения

3.9.1359[90]

Лос-Анджелес

* * *

Здравствуй, мой Камаль – господин, полный достоинств!

Что мне теперь делать? Ты уже достиг таких вершин, что я больше не могу тебя звать просто Камаль, без «господина». Значит, это ты и больше никто иной!

Есть и такая вероятность, что это письмо неожиданно появится в твоем почтовом ящике как раз в тот самый момент, когда ты покинешь свой дом и направишься в аэропорт. Или задержишься в ожидании следующего рейса в аэропорту какой-нибудь транзитной страны. Но это неважно! Это письмо не потеряется! Во время освобождения твоей квартиры хозяин передаст его Джамалю или Джалалю, и они отправят его вместе с другими твоими вещами в Иран. А через несколько лет оно будет использоваться по такому назначению, которое ты сегодня и представить себе не можешь.

Сказать тебе, по какому назначению?

Боюсь, что это простое случайное предсказание ты истолкуешь по-научному, мистически, и обвинишь меня в том, что я знаю тайны потустороннего мира. Но неважно! Я скажу. Благо от этих слов завтра перевешивает вред сегодня.

Это письмо послужит одним из звеньев мозаики как раз в то время, когда твой отец будет жаждать разыскать твои следы; станет ответом на какую-то часть его многочисленных вопросов.

Ну да ладно, оставим это. После чтения твоего письма я не только не обиделась и не расстроилась, но вообще ждала его и ничего иного.

Я считаю защиту воинами родины и помощь своему народу долгом, а твою любовь и привязанность к доктору Чамрану – почитанием его и преклонением перед ним.

Возможно, я уже говорила тебе раньше, что, по-моему, ценность каждого определяется по его стремлениям и по тем, кто дорог ему, кого он любит.

И любой, для кого пределом мечтаний или идеалом является какой-то футболист, актер или певец, самое большее, остановится на том же уровне, и ему уже никогда не обрести крыльев для полета в духовные выси.

Ты наверняка дивишься таким словам, и если в твоем письме содержалась вместо доведения до сведения просьба дать тебе дозволение, то я бы, несомненно, согласилась с твоим приездом в Иран и уходом на фронт. Соглашусь с твоей точкой зрения, что в стороне от обсуждения вопросов войны, фронта и обороны фигура доктора Чамрана представляет самостоятельную ценность, раз ты так безоглядно стремишься к этой поездке, и все ради того, чтобы примкнуть к нему и находиться подле него, несмотря на то, что при этом что-то навсегда потеряешь.

То, что ты приобретешь благодаря общению с Чамраном, возместит все возможные потери.

Прежде чем ты рот раскроешь от изумления, укажу первопричину таких убеждений.

Не буду скрывать от тебя, после того, как я прочла первое твое упоминание о Чамране, эта личность задела мое любопытство, и, несмотря на все имеющиеся ограничения, я нашла информацию о нем. При всей скудости таких сведений, они указывали на великую и безграничную личность.

Даже имея такую недостаточную информацию, я поверила в том, что ты попал в самое яблочко и выбрал самое лучшее. Приезд Чамрана в Иран, вслед за Имамом Хомейни, дал мне возможность для лучшего изучения и знакомства с этим человеком.

Так что если бы я была претенциозной, то сказала бы, что никто не знает о Чамране столько же, сколько знаю я. Несмотря на то, что такое утверждение яйца выеденного не стоит.

Как сказал Саэб[91]: «И сонм книг не сделает невежду толковым».

Нет связи между переплетом и красноречием.

И сейчас, видимо, в голове у тебя сидят два главных вопроса: во-первых, почему я тебе до сих пор не писала на эту тему, и, во-вторых, как мне удалось узнать о нем.

Ответом на первый вопрос будет то, что мне не хотелось с вечера и до самого утра сидеть и загрязнять две страницы своего письма тебе рассказами и пересказами воспоминаний, которые измучают тебя и лишь усилят жажду узнать.

Ответ на второй вопрос также находится в письме. Могу лишь указать на то, что госпожа Чамран – редкая и славная женщина – сейчас одна из моих ближайших подруг, и мы проводим большую часть времени – и утром, и вечером – вместе.

Если тебя не гложет зависть – а она тебя не гложет, – сообщу еще одну новость: неделю назад мы вернулись вместе из недельной поездки в Ливан.

Мы ездили в Ливан проверить, как живут люди в одном доме, подвергшемся атаке жестокого Израиля, не оставившего там в последний раз и камня на камне.

Признаюсь, что знакомство с такими личностями, как Чамран и его жена, подвигло меня согласиться с твоим приездом в Иран и уходом на фронт. В противном случае ничто не смогло бы превозмочь во мне материнские или эгоистические чувства. (А ты намотай себе на ус – что я даю тебе свое согласие только по милости Чамрана.) В любом случае – если ты еще не выехал, поезжай. Ну а если выехал – то добро пожаловать.

Младшая Мази

20.9.1359[92]

Тегеран

* * *

До чего же Господь наш удивителен, милая Мази!

Доброта Его не то что поразительна, а с ума сводит!

Ты помнишь, о чем я молился и о чем мечтал много лет назад, насколько великим было это желание, что, по моему мнению, было неосуществимым.

И теперь вот при всем своем могуществе Господь занялся им, пустив в дело все факторы, создав предпосылки, чтобы исполнить самую большую мечту самого ничтожного раба Своего.

Что можно сделать пред таким могуществом Господа – разве что выразить всю свою немощь, раболепие и смущение!

Помнишь, как я говорил, что жажду хоть на мгновение побыть рядом с Чамраном?!

И дорогой сведущий Боженька предоставил мне такую возможность, чтобы я круглые сутки проводил подле Чамрана, не отходя от него ни на миг!

Ну скажи сама, милая моя Мази! Ну что мне сделать с этим Боженькой, чья щедрость превосходит все мои мечтания?!

Ну прости меня, милая Мази! От такого подъема и воодушевления у меня из головы вылетели все начальные слова: поприветствовать тебя, поинтересоваться, как твое самочувствие, попросить прощения.

Здравствуй, милая моя Мази! Как ты? Что ты сделаешь со своим непутевым и невоспитанным сыном?

Наверняка, как и всегда, будешь терпеть его.

Только вот на этот раз его непутевость да неучтивость больше, чем всегда.

Этот сын человеческий спустя столько времени приедет из Америки в Иран – без разрешения, ничего не согласовав заранее, и вместо того, чтобы сначала поехать к матери да руки ей поцеловать, поинтересоваться, как она там, утолить тоску свою, он прямиком из аэропорта Мехрабад свернет с пути, как глупый осел, и вдруг окажется в Ахвазе! Спрашивая то тут, то там, найдет доктора Чамрана и, усталый да разбитый, кинется ему в объятия. Словно в Тегеране мать не тревожилась о нем, не считала минуты, оставшиеся до встречи с ним, и словно он сам столько месяцев не тосковал по матери, днем и ночью мучился от разлуки с ней.

Это не просто неучтивость и неприязнь! Это жестокость! Неблагодарная и бесстыжая! Полная глупость!

О глупый Камаль! Ты ли говорил, что у мужчин сильнее и любовь, и привязанность, чем у женщин?

Милая Мази! Не принимай близко к сердцу всю эту неприязнь да оскорбления! Прости этого тупого болвана, сына своего! Можешь думать, что из-за тревоги за оборону своей страны или встречи с любимым Чамраном у него разом вдруг остановились и прекратили функционировать и ум, и сердце, и глаза, и уши, и все чувства и привязанности. Словно лунатик, что по ночам ходит, он вдруг очутился в Ахвазе, совершенно невольно и непреднамеренно.

Только вот некому сказать этому бессердечному, бессовестному парню: предположим, что ты совершенно невольно и непреднамеренно пошел во сне и оказался в Ахвазе. И теперь, раз ты утверждаешь, что не спишь и в полном сознании пребываешь, почему не повернешь назад, не вернешься, чтоб попросить прощения и наверстать упущенное?

Видишь ли, милая Мази! Я затронул этот вопрос из-за совести, точнее, угрызений совести того молодого невежи. Но что касается логичных и обоснованных разъяснений – на них меня не хватило. Не буду скрывать от тебя, я и ему некоторым образом воздал должное.

Вот вкратце, как он это объясняет:

Доктор Чамран – мастер партизанских войн, и все члены его команды, как и он, – ловкие, закаленные профессионалы.

Одной из задач Чамрана является довести врага до изнеможения, вымотать его.

После выполнения всех своих рутинных дел, в полночь, то есть именно тогда, когда на обоих фронтах все спят и отдыхают, он ведет свою команду и проводит ночные операции.

Эти партизанские операции, помимо того, что наносят врагу потери, уничтожают его оружие и боеприпасы, на протяжении всей ночи повергают все вражеские фронты в смятение и опасность и даже не оставляют ему сил сделать последний вздох на следующих день.

В той же мере, насколько Чамран со своей командой партизан лишают врага уверенности в себе и выводят из строя его военную машину, они повышают свой моральный настрой и потенциал. Поэтому нет ночи, когда бы они отступились от этих действий и прекратили усовершенствованные операции.

Ну а теперь подумай вот о чем! Один трусливый и изнеженный юноша, без всякого опыта, приехал сюда с того конца света и, следуя за своей привязанностью к Чамрану, вступил в его команду.

Посчитай, сколько потребуется этому юноше надрываться, чтобы восполнить все недостающие у него качества и сократить разрыв в несколько световых лет между собой и командиром и его командой!

Милая Мази! Уверен, ты поймешь условия, в которых я нахожусь, и не будешь держать в своем сердце обиду на меня. Я от звука петарды подскочил на десять метров и очутился рядом с командующим, которому чуждо такое понятие, как страх, который ночами лезет в пасть к врагу на свой страх и риск, словно собирается на пикник. Причем с такой выдержкой, с таким спокойствием, которое другим трудно даже представить себе.

Вполне естественно, что члены команды, прошедшие у Чамрана школу отваги, подражают своему командиру в смелости и мужестве.

Согласись, что даже если я – такой отсталый, не вовремя подоспевший, помчусь со скоростью ветра или электротока, то не в силах буду угнаться за самым младшим членом этой команды. Что уж говорить о том, чтобы остановиться, попросить отпуск и заехать в Тегеран!

Ты, конечно, спросишь, почему я не служу врачом, раз у меня есть специальность, и подключился к боевым операциям, в которых у меня нет никакого опыта?!

Ответ на первый вопрос таков: я сначала должен подумать о том, как спасти себя, а потом страну и народ. Сначала излечить и исправить себя, а потом уже заниматься лечением других. Как может тот, кто еще не стал человеком, не справился с самоисцелением, утверждать, что он может исцелить других?

Я не столько тревожусь о родной земле, сколько все больше задумываюсь над тем, что же мне делать, как вступить на путь исправления и спасения. А моя помощь другим – маловероятна.

Даже своими испорченными глазами я могу распознать, что Чамран – один из путеводных светочей на пути истины в наше время.

Если бы ты была на моем месте, то смогла бы оставить этот светильник и отыскать в темноте родную землю или служить родине?

Ну вот – это было мое сочинение (или причины для пояснений) о том, как я так внезапно вырвал себя с корнем из Америки, прилетел и кинулся в объятия Чамрана.

Прошу прощения за свой кривой и мелкий почерк.

Причина тому – неожиданные взрывы снарядов и мин, к которым пока мои нервы не привыкли.

Еще столько осталось невысказанных слов, милая Мази! Но если мне захочется написать их все и отправить потом письмо, с последним придется подождать – отправка задержится и, не дай Бог, вызовет у тебя волнение. Особенно из-за того, что неизвестно, когда еще посчастливиться написать следующее письмо.

Сейчас объявили азан намаза магриб[93], и ребята с закатанными рукавами, с капающей с лиц водой, засунутыми в карманы брюк носками, в наполовину обутых ботинках атакуют молельную комнату.

Пока прими это письмо от меня в качестве доклада о том, как идут мои дела, и выражения моей неловкости, а все самое главное я доведу до твоего сведения уже в своем следующем письме (до чего же я стал воспитанным с тех пор, как попал на фронт).

И вместе с тем, наибольший конфуз будет именно в тот момент, когда почтальон передаст тебе мое письмо, и на месте адреса отправителя на глаза тебе попадется вместо слова «Америка» слово «Ахваз»!

Прости меня, милая Мази! Надеюсь, что смогу компенсировать все эти страдания. Целую землю под твоими ногами.

Полностью пристыженный

7.9.1359[94]

Ахваз

* * *

Здравствуй, воплощение жертвенности и добра!

После отправки тебе предыдущего письма меня сильно измучила совесть за ту его часть, где я объяснял свои решения и планы.

Но совесть меня мучила не потому, что я, не приведи Боже, солгал или сообщил что-то не то! Да нет же, все, что я говорил, шло от самого сердца, было основано на искренности. Проблема была только лишь в том, что оно было написано на досуге и уже после того, как дело было сделано.

Потерпи! Сейчас разъясню!

Я в том своем письме подробно объяснил причины каждого поступка, причем, когда принимал те решения и совершал те поступки, не думал ни об одной из этех причин.

Я шел вперед совершенно без всякой логики, по велению сердца, по внутреннему побуждению, а потом сел, когда была возможность, и отыскал или сочинил причины и мотивы.

Но ни одно из всех этих слов не объясняло, почему я не приехал к тебе и не навестил тебя. На самом же деле меня, все мое существо, охватил восторг от встречи с Чамраном, так что я не думал ни о чем – даже о том, чтобы вновь тебя увидеть, – кроме одного: приехать к нему. И все остальные причины и решения мои были того же рода.

Я приехал в Ахваз из-за своей любви к Чамрану, чтобы увидеть его и быть рядом с ним. Все остальные мои слова были только поводом, выискиванием отговорки, чтобы придать этим эмоциональным решениям характер разумности.

Разум и логика требуют от врача отдать свои знания по специальности, профессиональный медицинский опыт делу служения своим соотечественникам и армейским товарищам, чтобы и жизненную потребность удовлетворить, и не пускать по ветру все свои труды и старания.

И вот этот врач прекратил пользоваться своим разумом и подчинил его своему сердцу, вступив на такую стезю, где у него нет никакого опыта и знания дела, и для самоутверждения на этом поприще решился подвергнуть свое тело как можно большему напряжению, и должен теперь из кожи вон лезть, чтобы доказать это себе и другим, чтобы его не обвинили в безумии и тупости.

Мотивом и material[95] тех причин, что я указал в предыдущем письме, было следующее.

Не то чтобы те слова были, не приведи Господь, беспочвенными и необоснованными, по чистой случайности как раз наоборот – они были логичными и разумными. Поводом для моего раскаяния и просьбы о прощении является, во-первых, то, что эти причины были основаны не на моих собственных поступках, а на объяснении этих поступков. А во-вторых, зачем такому сумасшедшему, как я, бояться обвинений в безумии и пытаться их отрицать или опровергать.

Кстати, в это же время произошло еще одно событие, и, должно быть, тебе будет интересно узнать о нем.

В самый первый момент моего приезда в ставку Чамрана армейские товарищи и командиры всецело и настойчиво поощряли меня приступить к исполнению врачебных обязанностей. Я же по причине того, что эти обязанности отдалят меня от Чамрана, ни коим образом с ними не соглашался. Но, поскольку не мог откровенно высказать эту причину, в лепешку расшибся и, чтобы быть рядом с Чамраном, выдумывал сотни предлогов, которым грош цена.

Чамран же, смотря милым взглядом своих честных глаз, не выражая никакого мнения, просто спокойно выслушал доводы обеих сторон. Было ясно, что он понимает и любовь, что я питаю к нему, и мою потребность в нем, но также и их мотивы считает верными и бесспорными. Но, чтобы в тот же момент положить конец спору и вытащить из угла ринга меня, у которого уже иссякли всяческое терпение и силы, попросил одного из ребят принести «Диван» Хафиза[96], и сказал: «Чтобы дать Камалю-аге отдохнуть с дороги, почитайте-ка газель, а спор наш можно продолжить и потом».

Все согласились, а я обрадовался и вздохнул с облегчением, радуясь, что меня вытащили из того угла ринга. Тот, кто должен был прочитать газель, взял с земли томик «Дивана» и сказал: «Вообще-то можно было расспросить Хафиза и узнать его мнение на этот счет».

Я особо не был знаком с Хафизом, гаданием и тому подобными вещами и с удивлением спросил: «Что мы будем делать?»

Он ответил: «Да ничего особенного. Погадаем и получим от Хафиза решение».

Я все с тем же удивлением и, должно быть, взглядом недоумка спросил: «То есть как это?»

Моя наивность и простота спровоцировали его озорство, и он с деланной серьезностью сказал: «Это очень легко! Мы скажем Хафизу: «Этот господин – Камаль Амини – предпочитает оставить свои профессиональные обязанности и свой шариатский долг и стать обузой для доктора Чамрана. Что вы на это скажете?»

Все засмеялись, а один из ребят сказал: «Это называется гаданием в сочетании с поручением Хафизу».

Чамран также сказал со смехом: «Ну, Хафиз-то знает свое дело, он слишком изворотлив, чтобы подчиняться чьим-либо поручениям».

Тот парень шепотом послал благословение Посланнику Аллаха и его Семейству и открыл томик Хафиза.

В это трудно поверить. Но самый же первый бейт на открытой им странице дал настолько ясный ответ, что всех привел в изумление.

Вот каков был тот бейт:

Ты, разумеется, понимаешь, что в тот момент сделал с нами этот бейт?!

Не говорю уже о мистике и литературе – это само собой. То, что я заполучил благодаря этому бейту – избавление от всяких возражений и пререканий и достижение цели без тревог и опасений.

Решние Хафиза было воспринято в качестве решительного руководства к действию, и один из ребят даже пошутил: «Если уж ты и с Хафизом сговорился – молодец, браво!»

Милая Мази! Еще столько осталось сказать, и описание здешнего моего состояния и дел – лишь одна часть. Другая же часть – доложить тебе обо всех препятствиях и бедствиях, что поджидают тебя на пути сюда. Но важнее всего – это теплый и незабываемый прием, который устроил мне Чамран по приезде.

Надеюсь, что в своих следующих письмах все это обстоятельно изложу для тебя. Но сейчас я так устал, что не могу даже удержать веки открытыми, что уж говорить о том, чтобы удерживать ручку в руке.

Что можно ожидать от того, в чьи ежедневные тренировки входит бег с препятствиями на двадцать километров?!

А тому, кто всю жизнь только ел да спал, еще нужно подготовить тело к таким тренировкам, чтобы хотя бы для ночных вылазок быть расторопным и полезным.

Ты слышала такую поговорку: «С тех пор, как стал я шакалом, не попадал еще в такие передряги»?

Иногда во время подобных тренировок, когда у меня все силы на исходе, мне вспоминается эта поговорка, а затем кричу на себя: «На кого ты жалуешься, безумец? Тебя ведь никто не заставлял! Этот путь ты сам выбрал!»

Знаешь, милая моя Мази! Никогда я не думал, что у такого слабака будет столько сил.

Думаю, что из-за крайней усталости уже начал бредить.

Попроси у Господа, милая моя Мази, чтобы у меня сил хватило. Не только для настоящего времени, но и для тех моментов, когда всем будет грозить опасность не выдержать. Для тех моментов, когда ноги уже держать не будут этих опытных и стойких людей.

Ты сама и молитвы твои – мои опора и спокойствие. Да пребудешь ты вечно.

Преисполненный вдохновения и любви

19.9.1359[97]

Ахваз

* * *

Здравствуй, мой милый господин Камаль!

С прибытием! Не спрашиваю – как ты себя чувствуешь, потому что уверена – тебе сейчас хорошо как никогда.

Очевидно, мое предыдущее письмо до тебя не дошло. К счастью, мне не нужно терпеть, пока письмо вернется из Америки. Я ведь сделала с него копию для себя, как и со всех своих писем, чтобы послать тебе снова. В этом большом конверте помимо этого письма есть еще два конверта с письмами, на одном из которых написана цифра один, а на другом – цифра два.

Сначала прочитай письмо номер один – это то самое письмо, что я посылала тебе раньше, а затем уже – письмо с номером два, написанное после получения от тебя письма.

Вместе с тем эти два события считаются как бы платой той же монетой. Так как два твоих предыдущих письма дошли до меня одновременно, и я прочитала оба их друг за другом. Боже ты мой, да буду я жертвой ради тебя и живительных писем твоих! Надеюсь, что, несмотря на всю твою загруженность работой, у тебя найдется время для чтения обоих писем. Чтобы писать мне письма, не понуждай и не мучай себя. Я понимаю, в каких ты там условиях, и никаких напрасных ожиданий не имею. Мне только нужно услышать, что ты жив-здоров, да и сама я стараюсь узнать об этом другими путями. Не загружай голову и сердце свои этими словами моими. Я ни на минуту не перестаю молиться о тебе.

Мази, постоянно молящаяся о тебе

25.9.1359[98]

Тегеран

* * *

Здравствуй, счастливый везунчик Камаль!

Я одно время думала, что счастье – это когда у тебя есть здоровье, хорошая и спокойная жизнь, достаток и процветание, высшее образование, исполнение больших и малых желаний, женить сына, выдать замуж дочь, прижать к себе и поцеловать внука, возможность путешествовать и развлекаться и…. тому подобное.

Немного повзрослев, стала реальнее оценивать форматы мира. Меня смех брал от собственных определений, что я раньше давала жизни, счастью, везению.

Смешным в тех определениях было то, что они были детскими, а забавным – то, что большинством людей они воспринимались как самый что ни на есть серьезный образ жизни. Все их жизненные планы, ориентиры и поступки были направлены к этим целям.

Я же на протяжении долгих лет задавалась вопросом – в чем причина столь распространенной ошибки, где начальный пункт отклонения от прямого и ясного пути?

Почему все люди только о том и беспокоятся, чтобы опередить других в этой невыигрышной, напрасной лотерее?

По-моему, ответом на такой значительный вопрос будет одно краткое слово: небрежность; глубокая и всеобщая небрежность.

Большинство людей позабыло, откуда они начали путь. Для чего пришли сюда. И здесь – это где? Где настоящая и вечная жизнь? Куда нужно отсюда идти? И зачем нужно идти? Как нужно идти? Что нужно с собой взять? Если хоть на миг оставят эти торопливые движения, это хождение по замкнутому кругу, остановятся и задумаются хоть над одним таким вопросом, то уж точно не станут продолжать свой прежний путь. Скорее всего, они обнаружат коренные, фундаментальные перемены в себе.

Но так не случается. Над всем нашим существом господствует небрежность, и, как правило, мы не останавливаемся и не размышляем.

А всего час подобного размышления, по словам Пророка, стоит больше, чем семьдесят лет поклонения. Вот какого рода это размышление. И все потому, что этот час может изменить судьбу человека как в этом мире, так и в том.

Все это предисловие было, и сказала я его затем, чтобы ты знал ценность такой смены пути, такого важного решения и такого крупного события.

Хоть я и думала раньше, что твое счастье и удача заключены в том, чтобы вернуться в Иран, имея специальность и документы об образовании, открыть свою частную клинику, стать видным и авторитетным врачом, жениться, завести ребенка, устроить свою жизнь, дом, достигнуть состояния и процветания… но я ошибалась.

Признаюсь, что ошибалась. Ничего из этого не является счастьем и удачей. Счастье заложено в том, чтобы стать человеком, а стать человеком – не в том, чтобы получить высшее образование, и не в том, чтобы получить диплом и стать авторитетом, и не в том, чтобы иметь жену и ребенка, дом и хорошую жизнь. Стать человеком можно только на пути приближения к Богу.

Если мы обратимся к Богу, встанем на путь, связующий нас с Ним, все это может способствовать увеличению скорости нашего сближения с Ним. Но если мы не встанем на этот путь, каждый из тех факторов может поодиночке разрушить нашу судьбу, стать причиной нашего невезения и гибели.

Камаль[99] мечтаний и надежд моих!

Будь уверен – ты выбрал правильный путь, так иди же по нему твердо и решительно.

Молодец, ты пошел напрямик, и всего за одну ночь ты вышел на тот путь, которого еще неизвестно, смог ли достичь за всю жизнь ценой стараний и хлопот.

После таких слов больше нет необходимости объяснять тебе, что я не рассержена твоим внезапным переездом и не расстроена оттого, что ты не приехал и не повидался со мной.

Если сказать по правде, то я еще никогда не была так довольна тобой и благодарна Господу Богу, как сейчас. У меня есть только одна проблема – я по-доброму завидую твоему положению. Но зависть эта смешана с удовольствием и гордостью за тебя. Я словно старая, обессилевшая птица, которую насыщает один-единственный полет птенца ее ввысь, к небесам.

Да будут крылья твои еще сильнее, небеса для полета еще выше, а мощь твоя – еще больше!

До чего же страшно мне, что на тех высоких горизонтах, где ты сейчас, я не попадусь больше тебе на глаза!

Самая маленькая Мази в мире

25.9.1359[100]

Тегеран