Проснулась от тихого стука. На пороге — та же служанка.— Госпожа София, комнаты готовы. Хотите взглянуть?— Позже, — сказала я. — Сначала к Рейнару. И никого не звать.

Мия спала поперёк моей кровати: книга соскользнула на пол, пальцы всё ещё держали закладку. Я подняла том, накрыла её одеялом, быстро умылась, накинула шаль и вышла.

Коридоры больше не казались бесконечными: шаг сам находил нужный поворот, лампы дышали ровно. В покоях Рейнара было свежее: окно приоткрыто, в углу дотлел чистый уголь, на постели — натянутый, ещё прохладный лён. Воздух выровнялся, но всё же держал на себе вчерашние следы — тяжёлую смолу мазей, кисловатый шлейф примочек и ту упрямую, спрятанную глубоко ноту, как тонкий осколок под кожей.

Я подошла к кровати, наклонилась ближе. Воздух у его груди был тяжёлым, вязким. Горечь — резкая, звонкая, будто кора, надломленная на морозе. Сладость — липкая, тягучая, как запёкшийся мёд, тянет и не отпускает. Смола прячется глубоко, глухо давит, будто закрытая печь без дыма.

Эти запахи легли в меня и остались. Я знала их теперь так же ясно, как знала сухой жар у Лиссы. Но здесь всё было иначе: не один язык болезни, а сразу несколько, перепутавшихся. Одни кричали громко, другие дрожали тихо, прятались внизу.

Я закрыла глаза и дала себе время.Резкий, холодный запах — он должен уйти первым, иначе заглушит всё остальное.За ним — тягучая сладость, её нужно рассечь и вытянуть.Смолу трогать рано: она уйдёт только в конце, когда тело само позволит.

Я запомнила их — не словами, а носом, кожей. Теперь они были во мне, и я могла нести их к печи.

Служанка шла впереди по длинному коридору. Камень под ногами был сухим, стены дышали воском и известью. Мы остановились у двух дверей.— Здесь, госпожа София, — сказала она и отворила первую.

Комната встретила ровным теплом. У стены — печь, рядом два кувшина с водой, чистый лён, аккуратно сложенные полотна. На столе — ножи, сито, несколько ступок. Воздух был ясный, с лёгким запахом золы и свежей доски. Я кивнула: место для работы.

Служанка открыла вторую дверь, и я шагнула внутрь.

Я ждала удара в нос — как на базаре в полдень, когда пряности, рыба, дым и сено наваливаются сразу и душат. Но вместо этого воздух оказался тихим, чистым, с лёгким травяным следом, словно в бабушкином огороде летом: капля укропа, тень сушёной мяты, мягкая пыль ромашки. Ни гула, ни тяжести.

Вдоль стен тянулись полки, на каждой — ряды шкатулок, глиняных и деревянных. Крышки закрыты, на каждой углём выведена подпись. Ни одна не приоткрыта всё разложено отдельно, будто каждая трава ждёт своего часа.

Я провела пальцами по крышке ближайшей, почувствовала гладкость дерева, ощутила, как в комнате держится только мягкий общий фон, не более. Я выдохнула — впервые без напряжения.

— Всё закрыто, — раздалось за спиной.

Я обернулась. В проёме стоял Адриан. Спокойный, руки за спиной, но голос звучал мягче, чем прежде.— Я распорядился разложить всё по отдельности и запечатать. Чтобы запахи не спорили и не мешали тебе. Так ты сможешь сама открывать и слушать каждую траву в отдельности.

Он шагнул ближе.— Но если тебе нужно иначе — скажи. Можем открыть всё разом, можем перемешать, как привычнее. Я доверяю твоему выбору.

Я задержала ладонь на крышке, прочла надпись углём и ответила тихо:— Нет. Так правильно. Теперь я смогу работать. Я сама не сообразила, как всё может обернуться, и как в таком хаосе потом найти нужное. Спасибо, Адриан. Это — неоценимый.

Он кивнул, и в этом коротком движении было больше, чем согласие. Забота. И доверие.— Ну что ж, — сказала я, выпрямляясь. — Приступим. Посмотрим, есть ли здесь то, что нам нужно.

.Первые я выбрала легко: чабрец — звонкий, пряный, откликнулся сразу; корень медянки — вязкий, с медовой тенью, спорящий с дыханием Рейнара. Эти я отставила в сторону, не сомневаясь.

Дальше было сложнее. Надписи звенели пусто, как чужой язык. Я открывала крышку, втягивала носом, морщилась, закрывала. «Сребролист» я уже знала — холодный, чуть металлический запах, точно совпавший с одной из тихих нот у постели. «Пекуша» тоже была знакома — серый порошок, влажный и чуть илистый. Но остальные… слишком много, слишком чужие.

Так продолжалось минут десять. Я слышала, как за спиной тихо скрипнуло дерево — Адриан переступил с ноги на ногу у дверей, наблюдая.— София, — наконец сказал он, — может, я помогу? Травы здесь немного отличаются от тех, что растут за горами. Я тут вырос, знаю их с детства. Скажи примерно, что ты ищешь.

Я закрыла крышку очередной шкатулки, задержала дыхание.— Есть запах… он тянет как сырой камень после дождя. Чистый, с лёгкой горчинкой.— Камник, — ответил он сразу, протянул мне нужную шкатулку. Я открыла и вдохнула. Да, это он. Нота встала на своё место, как пазл.

— А ещё есть другой, — сказала я, прикрыв глаза. — Сухой, солнечный, но с глубокой сладостью внутри. Как будто трава перегрелась на солнце, но не потеряла сердца.

Он обошёл полку, поднял пару шкатулок и протянул мне одну. На крышке было выведено: «Солодник». Я вдохнула, задержала дыхание и покачала головой.— Почти… да, близко. Но не он. Слишком тяжёлый, без той светлой жилки, что я ищу.

Адриан поставил шкатулку обратно и достал другую.— «Вереск белый». У нас его добавляют в вино и квас, вкус становится суше.

Я открыла, втянула носом. Запах был жёсткий, сухой, но слишком пустой, как выдохшееся сено. Я закрыла крышку.— Нет. Он режет, но не поёт.

Третья шкатулка — «Яблочная трава». Я чуть усмехнулась: название звучало домашне. Открыла. Запах лёг мягкой кислинкой, свежей, будто яблоко только что сорвали с ветки. Я вдохнула глубже и замотала головой.— Нет, слишком юная. А мне нужна зрелая, согретая солнцем.

Адриан наблюдал внимательно.— Скажи ещё раз, на что похоже.

Я прикрыла глаза.— Сухая трава на солнце. Хрупкая, ломкая. Но внутри — сладость. Она не отдаёт её сразу, только если задержаться и вдохнуть глубже.

Он провёл рукой по верхней полке, снял шкатулку без броского названия: «Зоряница».— Попробуй эту. Её собирают в конце лета, когда стебли уже подсохли.

Я открыла крышку и вдохнула. Сначала — пустота, сухое тепло, как от соломы. Но стоило вдохнуть глубже, как изнутри поднялась тонкая сладость, настойчивая и тёплая. Сердце отозвалось сразу.

Я кивнула.— Вот. Именно она.

Адриан позволил себе лёгкую улыбку.— Значит, зря я тревожился. Ты всё равно бы её нашла.— Не знаю, — честно ответила я. — Но с тобой — быстрее.

Я поставила шкатулку рядом с другими. Нужный ряд начал складываться.

Я поставила «Зоряницу» рядом с чабрецом, корнем медянки и камником. Ряд начал складываться, но я чувствовала — ещё не хватает одной, чтобы картина зазвучала правильно.

Я прикрыла глаза, снова вернулась мыслями к дыханию Рейнара. Там, под громкими нотами, дрожала ещё одна — тонкая, чуть горькая, с холодком. Как дыхание сквозняка из каменного подвала.— Есть ещё запах, — сказала я. — Сырой, с металлическим звоном. Чуть горчит, но чисто.

— Пожалуй, это «Сребролист», — кивнул Адриан и снял с полки широкую шкатулку. — Его кладут в похлёбку, чтобы дольше хранилась.

Я приоткрыла крышку. Воздух сразу отозвался холодком, будто под носом вдруг оказался мокрый камень. Я задержала дыхание — и точно: та самая тихая нота, что пряталась внизу.— Да. Это он.

Адриан внимательно посмотрел на ряд на столе.-Этого хватит для первого шага. Остальные я пока даже слышать не могу — они прячутся. Если снять верхний слой, они зазвучат звонче. Сказала я .

Оглядела выбранное:• чабрец — звонкий, пряный, для резкой горечи;• корень медянки — вязкий, тягучий, чтобы рассечь сладость;• камник — холодный, как мокрый камень, для глубины;• зоряница — сухая, солнечная, но с сердечной сладостью;• сребролист — металлический холодок, для очищения.

— Думаешь, этого хватит? — спросил он тихо.— Не знаю, — ответила я честно. — Но запахи не обманывают. Пар сам подскажет, когда принять и когда остановиться.

Я собрала травы, закрыла остальные шкатулки и посмотрела на него.— Пора к печи.Он кивнул.— Я буду рядом.