Мальчишка убежал, а я ещё секунду стояла, чувствуя, как мороз щиплет щёки.Сердце забилось чаще — то ли от холода, то ли от предчувствия.Я накинула плащ и пошла.

У дома Мальгрет толпились соседи. У ворот стояли сани; чёрные лошади фыркали, пар поднимался белым облаком. На сбруе серебрилась снежинка с шестью лучами — знак графского дома Штерн. Толпа расступилась, когда я подошла ближе.

Я постучала, и дверь почти сразу открылась. Тепло ударило в лицо, пахло хлебом и воском.У стола сидели двое гонцов в тёмных плащах; их сапоги сушились у печи.Мальгрет стояла прямо, руки за спиной, взгляд уверенный.

Один из гонцов поднялся, посмотрел на меня и спросил:— Госпожа Мальгрет, это и есть травница София?

Мальгрет кивнула:— Она самая.

Я шагнула вперёд. Гонец протянул письмо с печатью снежинки. Сургуч хрустнул в пальцах, и строчки сами прыгнули в глаза:

«По поручению графини Штерн приглашается травница София, чья работа снискала уважение дома Реминг.Путь лежит через горы.Прибытие требуется незамедлительно.»

Сердце сжалось. «Незамедлительно» — это как?Я подняла глаза:— Сколько у меня времени?

— Два дня, — ответил гонец. — В третий — дорога.

Мальгрет кивнула коротко:— Отдыхайте, дорога у вас была длинная. Сейчас о лошадях позаботятся.

Гонцы поднялись, снова слегка склонили головы. В комнате стало тихо, будто письмо уже всё решило.

Мы вышли вместе на крыльцо. Снег падал густыми хлопьями, кружился вихрями.Мальгрет задержалась рядом, посмотрела на меня в упор:

— Ну что, Софа. Видно, твой час пришёл. Графиня просто так не зовёт. Ситуация непростая… но сделай всё, что в твоих силах. Это личная просьба от меня. Возьми с собой всё, что посчитаешь нужным. Может, и Мию возьмёшь — девочка к тебе прикипела, без тебя ей будет тяжко. Чего не хватит — не стесняйся, проси. Всё достанут.

Я смотрела на неё и никак не могла отделаться от странного чувства: то гонцы обращаются к ней «госпожа», то вот такое доверие — почти на ухо.Сколько вокруг загадочных людей… Сначала Адриан с его несостыковками, теперь Мальгрет. Не удивлюсь, если они родственники.

Но вслух я сказала лишь:— Я сделаю всё, что в моих силах.

Мальгрет кивнула. Снег закружился между нами, будто ставя печать на этих словах.

В «Старухе Лаванде» было тепло и шумно: в печи трещали дрова, пахло хлебом и тушёным мясом, кто-то спорил у дальнего стола. Но стоило мне переступить порог — разговоры стихли. Все знали, что гонцы остановились у старосты.

Лотта подняла глаза от стойки, заметив письмо в моих руках.— Ну? — спросила коротко.

— Графство Штерн, — ответила я. — Два дня на сборы. В третий — выезд.

В зале повисла тишина. Даже смех за соседними столами будто осел.

Бьянка первой ахнула:— За горами?.. Софа, это неделя пути, если снег держит!

Олина покачала головой:— Не каждого зовут так далеко. Значит, без тебя там не обойтись.

Лотта вышла из-за стойки и обняла меня крепко:— Будь смелой, София. Но помни — здесь твой дом.

Я кивнула. Слова сами сорвались:— Мальгрет сказала… может, и Мию с собой возьмёшь. Девочка ко мне прикипела, без меня ей тяжко.

Я обернулась — и вздрогнула. Мия стояла у самого стола, щёки пылали, глаза сияли так, что в них отражался свет печи.

— Правда? — выпалила она. — Ты сама так сказала? София, я еду! Я не останусь тут без тебя.

— Мия… — начала я осторожно.

— Нет! — она топнула ногой. — Ты сама произнесла. Мальгрет так решила, а ты подтвердила. Так что всё, собирай и меня тоже.

Голос дрогнул.— Ты на неделю в Фальден уезжала, и то я скучала, — выдохнула она. — А сейчас только дорога неделю туда займёт… потом снег растает, дороги раскиснут… София, тебя до лета не будет! Что я без тебя делать-то буду? — и она зарыдала, спрятав лицо в ладонях.

Бьянка обняла её за плечи, гладила по рыжим волосам, сама всхлипывала:— Вот характер… и сердце в придачу.

Олина тяжело вздохнула, но в её взгляде теплилось сочувствие.

Лотта опустила ладонь Мие на плечо и сказала мягко, но твёрдо:— Ну и поедешь. Раз уж так.

Мия всхлипнула, вытерла глаза тыльной стороной ладони и, вскинув подбородок, сказала:— Я не подведу.

Мы сели за общий стол. Трактир снова зашумел, но внутри всё уже было решено: через два дня я уеду в графство. И Мия — вместе со мной.

Два дня до дороги растаяли, как свечи на ветру.Утром я разжигала печь и ставила на огонь кувшины один за другим: отвары для сна, для сердца, от простуды. Каждую банку подписывала мелом и ставила в ряд, будто в маленький строй: «Это — для соседки с Яблоневой. Это — для старика с кашлем. Это — в трактир, если у кого температура».

Мия помогала, бегала по лавке, завязывала свёртки, складывала в корзины. Рыжие волосы её выбивались из-под платка, щёки пылали, глаза сияли — в каждом движении чувствовалось нетерпение дороги.

Но лавка не пустовала.

Первой пришла женщина с рынка, та самая, что торговала рыбой. Она поставила на стол плоский свёрток:— Это сушёная рыба. В дороге сгодится. И спасибо тебе, София, что муж мой больше не кашляет — теперь снова на озеро ходит.

За ней заглянула ткачиха из соседней деревни. В руках у неё был моток тёплой шерстяной нити:— В пути холодно, а с этой нитью хоть носки, хоть варежки довяжешь. Я не забыла, как твой настой меня от жара поднял.

Старик-возчик принёс кусок сала и сказал просто:— Это дорога за горами. Без силы — никак. А ты мне силу вернула, когда ноги тянулись свинцом.

Каждый приходил со своим — кто с благодарностью, кто с гостинцем. На стол ложились яблоки, мешочки с орехами, даже кусочек воска для свечи. И всё это было не подачкой, а признанием:«София — наша. И пусть дорога держит её так же, как она держала нас».

Я записывала в тетрадь последние заметки: кому какой отвар выдавать, что проверять, как долго хранить. Тетрадь лежала на краю стола, уже вся в мелких штрихах и закладках.

Вечером я села у окна, обняла колени и смотрела, как снег ложится на улицу.Дорога ждала — длинная, за горами. Но теперь я знала: еду не одна и не с пустыми руками.За моей спиной — весь этот город, каждая улыбка, каждое спасибо, каждый маленький свёрток на столе.

Печь дышала ровным жаром, на столе лежали последние отвары. Мия металась по комнате, проверяла корзины: то добавит сухарей, то поправит шерстяную шаль, которую принесла ткачиха.

— Если бы можно было взять весь дом, я бы и его в дорогу собрала, — ворчала она, но в глазах блестела радость.

В дверь тихо постучали. На пороге стояла Лотта, за ней — Бьянка с охапкой хлебцев и Олина с банкой маринованных огурчиков.Они вошли без церемоний, как свои, и сразу наполнили дом смехом и запахами.

— Ну что, хозяйка, — сказала Лотта, облокотившись на стол, — проверим, готова ли ты к дороге.

Бьянка развернула свой свёрток:— Это на перекусы. Хлебцы с тмином. В дороге всегда пригождаются.

Олина поставила банку на край стола и покосилась строго:— И чтоб по дороге не забыли поесть как люди, а не только травы нюхать.

Мы рассмеялись.

Сели вместе у печи. Лотта держала кружку горячего чая, смотрела на меня внимательно, без привычной усмешки.— Софа, слушай. Там, за горами, всё по-другому. Но ты оставайся собой. Делай так, как сердце велит. Тогда и справишься.

— Я запомню, — ответила я.

Бьянка уткнулась мне в плечо, глаза её блестели:— Ты вернёшься?

— Обязательно, — сказала я.

Олина поправила платок и сказала серьёзно:— Лавка без тебя не пропадёт, мы с Лоттой присмотрим. Но ты там береги себя.

Мия сидела рядом, глаза её сияли от нетерпения.— Не дождусь, когда поедем, — сказала она. — Вот уж будет дорога!

Мы просидели до глубокой ночи.Печь потрескивала, Герда свернулась клубком у двери, а за окнами падал снег — тихо, мягко, как прощальные слова.

Когда гости ушли, я закрыла дверь и осталась наедине с тишиной.Мия дремала на лавке,— Иди в кровать, — сказала я. — Завтра нам нужны силы.

Она послушно кивнула, зевнула и скрылась наверху.

Я потушила свечи. Дом погрузился во тьму, но в этой тьме оставалось тепло — то самое, которое я увезу с собой.

Не все дороги выбирают нас,но те, что выбирают — не дают повернуть обратно.