Мусульмане разделяют взгляды западных критиков либерализма, таких как Макинтайр и остальные, выражающих свою критику с религиозных позиций. Исследуя эту работу, можно даже обнаружить, что такого рода критика более подходит исламскому воззрению, нежели неотомистскому.

Выраженное Макинтайром отчуждение – социальное, но есть и более глубокие его формы, которые с религиозной точки зрения имеют свои корни в удалении от Бога. Конкурентными парадигмами искомой Макинтайром общины являются христианская церковь и мусульманская умма. Но источником сплоченности этих общин служит их гармония с божественным порядком. Если методы оценки конкурентных традиций, описанные Макинтайром, применить для сравнения христианства и уммы, то необходимо исследовать пути, которыми интеллектуальные традиции внутри обеих общин давали и продолжают давать ответы на вызовы либерального модернизма.

Со своей стороны, Макинтайр заключает, что томистский синтез августиновского и аристотелевского мышления нашел свое подтверждение во взаимодействии с другими традициями. Но предлагаемый им анализ не является специфическим анализом для защиты католицизма, но скорее может применяться для поддержки различных форм традиционной мысли против секулярного либерального научного подхода, превалирующего на Западе. Бесспорно, главным недостатком всех работ Макинтайра является то, что он совсем не уделяет внимания исламу. Когда Макинтайр сравнивает конкурирующие традиции либерального, марксистского и религиозного мышления, термин религиозный всегда можно заменить на христианский, не меняя подразумеваемого смысла²⁸.

До своего обращения в неотомизм, произшедшего между написанием After Virtue и Whose Justice?, Макинтайр мог быть едким критиком христианства, даже если, в то же самое время, и признавал его сильные стороны²⁹. Слабостями христианства, на которые он обращал внимание в своей первой книге, были его догматизм и потусторонность – его внутренняя тенденция отказаться от собственного революционного видения, ограничить себя рамками духовного и приспосабливаться к status quo, даже если это означало тиранию. Ничто в книге «Чья справедливость?» не объясняет того, как надо отвечать на такую критику. Ислам, с другой стороны, не отказался от своего революционного видения, равно как и в его истории не было исторических эпизодов, сравнимых с допросами инквизицией Галилея. Это не означает, что ужасные несправедливости не совершались и не продолжают твориться от имени ислама, или что фанатичная нетерпимость не примешивалась к доктринальным диспутам между мусульманами. Тем не менее, следует признать, что догмы, принятые мусульманами, не помешали им принять естественные науки и технологии, равно как и западные общественные институты, когда это (оправданно или нет) представлялось разумным. Следует также признать, что призыв к справедливости, раздающийся в исламе, в особенности – его шиитской версии, сохраняет свою способность вдохновлять революционный настрой. Мусульмане не оставили надежду на построение справедливого общества в этом мире. Поскольку он начинался как политическое в не меньшей степени, нежели духовное движение, мусульмане не могут отрицать, что ислам требует от них искать справедливости здесь и сейчас, Однако, ввиду предпочтения им духовного, ислам в состоянии предоставить нравственную базу и ориентиры, которых не хватает в секулярных идеологиях.

То, что Макинтайр не смог ответить на собственную критику христианства, оставило как минимум у одного мусульманского читателя впечатление, что его работа представляет лучшую защиту ислама, нежели исповедуемого им самим христианства.