В 1945 году нацисты потерпели поражение, и Третий рейх пал, оставив по себе страшные разрушения. Люди, лишившиеся прежней жизни, бродили по разбомбленным улицам в отчаянных попытках разыскать члена семьи, старого друга или хотя бы соседей.
Гитлер считался мертвым. Говорили, что он совершил самоубийство в своем бункере с несколькими ближайшими соратниками, включая его жену, Еву Браун, и доктора Геббельса с женой и шестью детьми. Однако, хотя тела Евы, доктора Геббельса, Марты, жены Геббельса, и их шестерых детей были найдены в бункере, тела Гитлера там не оказалось. Менгеле, как многие нацистские трусы, бежал, словно напуганный заяц, в Южную Америку, где под вымышленным именем поселился в Бразилии.
После окончания войны Наоми поняла, что хочет работать и чувствовать себя нужной. Она нашла работу в Красном Кресте, где помогала искать перемещенных лиц. Это придало новый смысл ее жизни.
У Наоми появился доступ к большому количеству информации, но ей так и не удалось отыскать свою сестру-близнеца в Литве. Нигде не было никаких записей о Мириам или ее муже. И хотя все говорили Наоми, что Мириам, скорее всего, погибла, она продолжала поиски, пусть и безуспешные. Имя Хершеля попалось ей в списке убитых. Она оплакала его и семь дней сидела по нему шиву. Хотя она не была в него влюблена, она любила его. И помнила, как под конец он отдал за нее свою жизнь.
Потом как-то днем, когда она просматривала списки по просьбе мужчины, разыскивавшего своего отца, Наоми увидела в них одно имя, от которого ее словно ударило током. «Эли Сильверберг».
На секунду она перестала дышать.
– Простите, – извинилась Наоми, обращаясь к мужчине, разыскивавшему отца. – Я только что увидела имя человека, которого когда-то знала. Пожалуйста, извините меня. Мне надо выйти на воздух. Но я сейчас к вам кого-нибудь пришлю.
Мужчина хорошо понимал, через что проходит Наоми. Перемещенных лиц были миллионы, и многие из них погибли.
Наоми отправила к мужчине своего коллегу, а сама вынесла список с собой на улицу, чтобы пересмотреть в одиночестве. «Эли Сильверберг, жив, находится в Британии». Наоми перечитывала эти слова снова и снова. «Он жив. У меня есть его адрес, – думала она. – Я знаю, что он живет с женой. Но он – единственный мужчина, которого я любила, и он до сих пор связан с миром, по которому я скучаю каждый день, с миром, исчезнувшим навсегда. Я понимаю, что мне не следует его разыскивать. Скорее всего, у него все прекрасно. Но я эгоистка. Я должна его увидеть. Хотя бы для того, чтобы просто сказать «здравствуй». Вечером, вернувшись домой, она попросила Шошану присмотреть за Блюмой, пока она на неделю поедет в Британию поискать старого друга.
Когда Наоми прибыла в Лондон, город кишел людьми. Она была поражена тем, сколько там разбомбленных зданий. А еще ее смущало, что на ней ужасно старомодная одежда – по сравнению с другими женщинами на улицах. Но все это не имело значения. Ей надо было добраться до дома Эли. Когда она спрашивала, как туда пройти, люди отшатывались от нее. Наоми говорила на идише, но лондонцы этого не понимали: они думали, что это немецкий, а британцы ненавидели немцев. Война далась Британии тяжело. Они не понимали, что Наоми еврейка и ненавидит нацистов не меньше, чем они. В конце концов, после нескольких часов бесцельных блужданий и попыток спросить, как найти нужный ей адрес, Наоми наткнулась на мужчину, говорившего на идише. Он сразу же узнал в Наоми еврейку и объяснил, как добраться до дома Эли.
Оказалось, что он живет в очень старом многоквартирном доме в бедной части Лондона. Наоми вошла в подъезд. Поискала его имя на почтовом ящике. Да, оно было там: «Эли Сильверберг». Дрожащей рукой она нажала на звонок.
– Кто там? – спросил мужской голос по-английски с заметным акцентом.
Это был он. Он постарел, его голос стал глуше, но она узнала бы его где угодно. Это был Эли.
Слова не шли у нее с языка. Казалось, она лишилась дара речи.
– Кто там? Кто звонит? – переспросил он, раздражаясь.
Наоми откашлялась.
– Это Наоми Айзенберг, – хриплым голосом ответила она.
На несколько секунд повисла пауза. «Зачем я сюда приехала? – думала Наоми. – Сомневаюсь, что он хочет меня видеть». Она уже собиралась уйти, выбежать из здания на улицу, отдышаться и прийти в себя. Она казалась себе полной дурой и мечтала избавиться от этого кошмарного ощущения, что ее отвергли.
– Поднимайся. Пожалуйста. Квартира двести четыре, – сказал он на идише. Голос Эли дрожал.
На подкашивающихся ногах Наоми поднялась по лестнице. «Прошли годы с тех пор, как мы виделись в последний раз. Мои чувства к нему прежние. Но я должна помнить, что мы теперь – только старые друзья. Он женатый человек».
Наоми постучала в дверь. Ей показалось, что прошло много часов, но в действительности Эли открыл ей через секунду. Они посмотрели друг другу в глаза. Он постарел. Вокруг глаз залегли глубокие морщины, волосы поседели. Когда он ее увидел, то отбросил трость, на которую опирался, и схватил Наоми в объятия. Поцеловал ее – долгим страстным поцелуем.
– Прости. Не смог удержаться, – сказал Эли. Наоми чувствовала, как он дрожит. – Не верится, что ты здесь. Я столько о тебе думал! Не проходило и дня, чтобы я не вспомнил о тебе.
Наоми заплакала.
– Я люблю тебя, – сказал он. – Всегда любил.
Она взяла его за руку.
– Я тоже тебя люблю. Потому я и приехала.
Эли усадил Наоми на диван и присел с ней рядом.
– Как ты меня нашла? Я искал тебя, но нигде не мог найти, – сказал он.
– Знаю. Наверное, это потому, что я сбежала из Аушвица. С тех пор я живу в Швейцарии. Шошана и Блюма со мной.
– И Перл тоже?
Наоми покачала головой.
– Нет. Перл умерла.
– Соболезную, – искренне сказал он. – А Хершель?
– Он тоже умер.
Эли покачал головой.
Она посмотрела на его трость.
– Что случилось с твоей ногой?
– Бомбардировка. Немцы бомбили Лондон как сумасшедшие. Моя жена погибла, а я остался калекой, – ответил он.
– Мне очень жаль.
Эли пожал плечами.
– Это была страшная война. Страшная для всех.
– Да. Страшная, – кивнула Наоми.
– Но сейчас ты здесь. Ты одинока, и я тоже. Давай договоримся больше никогда не расставаться, – прямо сказал Эли.
«Он всегда был таким прямым и открытым в своих чувствах», – подумала Наоми.
– Я бы с удовольствием. Но я не могу оставить свою семью и переехать в Лондон. Ты согласишься поехать со мной в Швейцарию? – спросила она.
– С тобой я поеду куда угодно.
– Значит, теперь мы всегда будем вместе, – ответила Наоми.
Он обнял ее и снова поцеловал. Тяжкие воспоминания о том, что им пришлось пережить, меркли, когда они держали друг друга в объятиях.