Фридрих вошел в амбар, держа за хвосты двух убитых белок.

– Я был на охоте. Сегодня у нас мясо, – сказал он Наоми, которая сидела на земле, выглядывая в окно.

– О! – Наоми посмотрела на белок у Фридриха в руках.

– Ты когда-нибудь пробовала бельчатину?

Она покачала головой.

– Никогда.

– И я. – Он улыбнулся. – Но я тебе так скажу: это лучше, чем ничего.

– Полностью согласна. – Наоми вздохнула и добавила: – Только не говори, что нам придется есть их сырыми. Даже не знаю, смогу ли я.

– Во-первых, ты бы смогла, если бы понадобилось. Но нет, сырыми мы их есть не будем. У меня идея. Я придумал, как приготовить их почти без дыма.

Фридрих подошел к одному из стойл и подергал за доску. Она была сухая и хрупкая. Часть распалась у него в руке на щепки.

– Как я и предполагал, – сказал он. – Дерево сухое и старое. Отлично подойдет для костра.

– Но как же дым? Как мы помешаем дыму подниматься в воздух? Ты говорил, нам надо быть осторожными, потому что, если мы разведем костер, нацисты найдут нас по дыму.

– Я кое-что попробую, – ответил Фридрих.

Он с легкостью отломал от стенки стойла несколько досок. Отложил белок на землю и начал руками копать в углу амбара ямку. Когда она стала достаточно глубокой, он положил туда щепки.

– Мне собрать листьев? – спросила Наоми.

– Нет, от листьев будет слишком много дыма. А он нам не нужен. Потому-то я проверял, чтобы дерево было сухое.

– А это безопасно – разводить огонь прямо в амбаре?

– Надеюсь, да. Раньше я никогда так не делал. Но придется попробовать. Думаю, главное – не жечь костер слишком долго. Только пока мясо не приготовится.

– А было бы неплохо погреться, – вздохнула Наоми. – Но ты прав. Мы же не хотим тут все спалить. Или задохнуться от угарного газа.

– Не хотим. Но окна в стойлах незастекленные. Даже если дым и пойдет, мы все равно сможем дышать. Сейчас вынесу белок наружу и освежую. Нож у меня есть. Тебе смотреть необязательно. Думаю, тебе не понравится.

– Спасибо, – усмехнулась Наоми. – Но я крепче, чем тебе кажется. Раньше я сама отрубала курицам головы и ощипывала их.

– Серьезно? – Он улыбнулся. – Я впечатлен. Так ты жила на ферме?

– Не совсем. В маленьком местечке. Наверное, ты бы сказал, что мы были довольно отсталыми по сравнению с городами. Представь, я даже не знала, что мы такие отсталые, пока нас с семьей не перевезли в гетто в Варшаве.

– В гетто?

– Да, когда нацисты захватили Польшу, они заставили всех евреев зарегистрироваться. Это был такой закон. А потом, когда они знали, где нас искать, то прислали за нами солдат с автоматами. Нацисты отобрали у нас все ценное. А нас самих свезли в маленький квартал в Варшаве, где держали как арестантов. Мы жили в кошмарных условиях. Скученность, болезни, голод. Было очень тяжело. Поэтому, когда нам предложили условия получше в обмен на труд, мы с мужем ухватились за эту возможность.

– Нас собрали на вокзале и затолкали в поезд. Народу было столько, что мы с трудом дышали. Даже присесть было нельзя; мы стояли всю дорогу. В поезде мой муж подслушал разговор двоих охранников. Они говорили, что нас всех везут на смерть. Когда он это услышал, то заключил с одним из охранников сделку. Договорился, что тот меня отпустит. Охранник согласился, и я одна оказалась в лесу. Вот почему я здесь.

– А твой муж остался? В том поезде?

– Да. Он отдал свою жизнь за мою. Меня это постоянно мучит. Я чувствую себя виноватой.

– Но ты должна понимать, что лучшее, что ты можешь сделать ради его памяти, – пережить все это. Ты должна жить. Этого он хотел.

Наоми посмотрела Фридриху в глаза. Она видела в них доброту, и от этого ей хотелось плакать.

– Я знаю, что ты прав. Но, когда я думаю, что могу никогда не увидеть своих дочерей, мне не хочется жить. Я не хочу продолжать существовать без них.

– Я все понимаю, Наоми. Но из-за той жертвы, что принес твой муж, ты должна жить. Жизнь – твоя месть Гитлеру.

Ее плечи поникли. Она отвернулась от Фридриха и тихонько заплакала, раскачиваясь взад-вперед.

Фридрих отложил белок и подошел к ней. Ласково накрыл ее руку своей. Она подняла на него глаза. В другое время, в другой жизни, в жизни до Гитлера, Наоми отдернулась бы от прикосновения чужого мужчины, мужчины, которого почти не знала, да еще и гоя. В ее мире мужчине запрещалось касаться женщины, если та не была его женой. Но она давно нарушила этот закон, когда влюбилась в Эли. «Возможно, тот мой грех – что я влюбилась в Эли, будучи замужем за Хершелем, – и стал причиной всех моих бед. Моя сестра Мириам была убеждена, что отношения с Эли стали причиной смерти наших родителей. Хашем рассердился на меня. Но, если это правда, почему страдают все евреи? Не все же они нарушали заповеди. В гетто было полно хороших, богобоязненных, верующих людей – и все они голодали и умирали без всякой причины».

Теперь, когда она сидела на земляном полу в амбаре на опушке леса, все законы, важность которых ей столько лет внушали, не имели для Наоми никакого значения. Единственное, что было важно, – это просто дышать и каким-то образом отыскать дорогу к дочерям.

– Мой муж, скорее всего, уже мертв, – сказала она, обращаясь больше к себе, чем к Фридриху. – Бедный Хершель! Между нами не все было гладко. Но его жизнь не должна была закончиться так. Когда я думаю, что он мертв, у меня внутри все болит.

– Тогда не думай об этом. Не думай о том, от чего тебе грустно. Тебе надо поддерживать бодрое состояние духа. Оставаться сильной. Только так ты выживешь. И найдешь своих детей, – сказал он.

– Ты правда веришь, что они живы?

– Конечно, верю! – ободряюще воскликнул Фридрих. – И верю, что ты их найдешь.

Его ладонь так и лежала на ее руке. Но Наоми была не против. Ей было приятно человеческое прикосновение. Она нуждалась в его силе, в его уверенности.

– Спасибо тебе, – сказала она.

Фридрих кивнул.

– Не за что! Я ведь славлюсь своей неотразимостью! И всегда прибегаю к ней с хорошенькими женщинами. – Он беззлобно усмехнулся. – Я просто шучу. Вообще, я довольно застенчивый. – Фридрих усмехнулся снова. – Ладно, это тоже вранье. Никакой я не застенчивый. Скорее болтливый. Но я не какой-нибудь записной кавалер. На самом деле я скорее скучный. В общем, можно сказать, я самый обычный парень.

– Я рада, что ты здесь, со мной, – сказала Наоми. – Ты меня смешишь, и с тобой я чувствую себя в безопасности.

– Да, тут мы вместе, ты да я. – Он заглянул ей в глаза. На его лице читалась нежность. Наоми подумала, что он может ее поцеловать. И поняла, что была бы не против. Потом он вздохнул и отвернулся. Он не поцеловал ее.

Вместо этого Фридрих сказал:

– Ну ладно. Сейчас вернусь с мясом, и будем готовить.

Она кивнула, глядя, как он выходит. У него ушло каких-нибудь двадцать минут на то, чтобы освежевать белок. Войдя назад, Фридрих улыбнулся.

– Все готово. Давай попытаемся зажарить мясо, не спалив тут все дотла. Что скажешь?

Наоми кивнула.

Фридрих чиркнул спичкой по коробку и осторожно поджег щепку. Положил ее на кучку деревяшек, которую собрал в ямке. Через несколько секунд они загорелись. Мясо он заранее нанизал на гибкие прутья. И сейчас жарил, медленно поворачивая над огнем.

Когда мясо приготовилось, Фридрих затушил огонь, накрыв его своей шинелью, потом осторожно снял мясо с прутьев и разложил на земле, чтобы остудить.

– Итак. Я никогда раньше не ел белок, поэтому опыт будет новым для нас обоих, – провозгласил он, улыбаясь Наоми. Она хихикнула. – Что смешного?

– До прихода нацистов я всю жизнь соблюдала кошер. Того мы не едим, этого не едим…

– Я не знаю, о чем ты говоришь.

– Кошер – это еврейский религиозный закон. Свинина запрещена. Ракообразные тоже. У меня было два набора посуды – один для молочного, другой для мясного. Надо было, чтобы мясо благословил и объявил кошерным наш равви. Мы никогда не смешивали мясо и молоко. А на Песах я меняла оба набора посуды на третий, пасхальный. Ох! – Наоми вздохнула. – Мы так заботились о том, что едим, а я вот теперь буду есть белок. И – кто бы поверил – жду этого не дождусь. Я так проголодалась, что от запаха у меня слюнки текут.

Фридрих улыбнулся.

– Я понимаю. Армия научила меня: когда ты в отчаянном положении и твой желудок пуст, съесть можно что угодно. Думаю, не стоит рассказывать тебе, чем мне приходилось питаться.

– Да уж, лучше не надо, – ответила Наоми, и оба расхохотались.

– Думаю, мясо уже достаточно остыло. Прости, тут немного дымно.

– Ничего страшного. Окна в стойлах без стекол. Дым быстро выветрится.

– Ну хоть на что-то эти окна годятся, правда? Я бы очень хотел, чтобы стекла в них все-таки были, потому что тут чертовски холодно. Но видишь: то, что казалось неудобством, обернулось достоинством. Так что все хорошо.

Она кивнула, слегка поежившись от холода.

– И скоро наступит весна, – сказала Наоми, улыбаясь.

– Да, скоро весна. – Фридрих улыбнулся в ответ. Потом протянул ей кусок жареного мяса. Его пальцы при этом коснулись ее руки.

Наоми словно пронзил удар тока. Наверное, он тоже это почувствовал, потому что заглянул ей в глаза, и мгновение они оба, замерев, смотрели друг на друга. Наоми вдруг резко ощутила его присутствие – как будто только сейчас заметила. Его мужской запах – от него пахло лесом и чуть-чуть потом. Его большие, умелые руки были шершавыми, но крепкими. Прошло очень много времени с тех пор, как она ощущала прикосновение мужских рук, и сейчас ей ужасно хотелось, чтобы Фридрих ее обнял. От этой мысли Наоми сразу же застыдилась. Отвернувшись, постаралась сосредоточиться на мясе. Откусила немного – оно оказалось гораздо лучше, чем она ожидала. Мясо было мягкое, с ореховым привкусом. По-настоящему вкусное. Она прикрыла глаза и принялась жевать. Давным-давно она не пробовала мяса.

– Очень хорошо, – пробормотала она.

– О да, – подтвердил Фридрих.

Она приоткрыла глаза и взглянула на него – Фридрих продолжал смотреть на нее, и на его губах порхала улыбка.