8 августа 1992 года

В гостиной Читто на журнальном столике лежали десять флейт. Элайджа разглядывал одну за другой, вертел в руках, любуясь мастерством, с которым они были сделаны. Не требовалось быть столяром, чтобы оценить, с каким старанием Читто работал над флейтами, шлифуя их до полной гладкости и вырезая на поверхности затейливые узоры.

Он придавал инструментам форму животных. Элайджа взял в руки флейту-жирафа. Головка – мундштук, по шее сбегает ряд отверстий. Элайджа зажал несколько пальцами, подул, и по гостиной поплыл негромкий звук, чарующий, невесомый, как дыхание ветерка. Элайджа сместил пальцы; тогда загудела другая, более низкая и печальная нота.

Он задержал дыхание, музыка стихла. Чувствовалась рука мастера, раз даже флейтист-дилетант мог без всяких усилий наиграть прекрасную мелодию. Деревянный инструмент практически пел сам. Элайджа взялся за пузатую флейту в виде лягушки-быка: мундштук между надутыми губами, ряд отверстий на брюшке. Из этой флейты полилась тоненькая веселая мелодия, и Элайджа чувствовал, как дерево подрагивает под пальцами. Читто был прав. Каждому нужно что-то создавать. Он представлял, как его друг сидит на кожаном потертом диване с флейтой-лягушкой в руках и заботливо остругивает ей брюшко, с которого слетает мелкая деревянная стружка. Элайджа улыбнулся, глядя на морщинистую лягушачью физиономию. Читто – это было в его характере – наверняка придумывал флейтам имена и разговаривал с ними в процессе работы; весь в творческом потоке, вроде того, в который погружался Элайджа в те дни, когда слова лились на страницу сами собой.

Элайджа осторожно уложил флейты в рюкзак, застегнул его. Ему не хотелось тут задерживаться. Каждый предмет в доме Читто служил напоминанием, что его друга больше нет. Жилище было незатейливым и гостеприимным, под стать своему хозяину. Переступив порог, Элайджа застыл как вкопанный. В затхлом пыльном помещении до сих пор витал запах Читто, запах трубочного табака, который за эти годы, должно быть, въелся в мебель.

Элайджа закрыл дверь, аккуратно пристроил рюкзак на пассажирском сиденье и забрался в машину. Он проехал резервацию, по пути помахав паре с тремя детьми, которые шли вдоль дороги, миновал границу, после чего, не заезжая домой, направился прямиком к пристани, где на фермерском рынке вовсю шла торговля. У торговых палаток, словно пчелы в улье, вились покупатели.

Элайджа открыл багажник и достал складной столик. Примостился с краю, аккуратно разложил флейты и сел у стола. Он безучастно наблюдал за толпой туристов, наводнившей рынок. По большей части они держались ближе к тротуару, предпочитая разглядывать товар издалека, опасаясь, как бы их не затащили внутрь назойливые продавцы. Элайджа не искал выгоду: он приехал сюда ради того, чтобы довести дело Читто до конца, и никуда не торопился.

Местные всегда приезжали рано и, быстро обойдя палатки, закупались всем необходимым. Туристы подтягивались позже – отсыпались, а потом, после чашки кофе или бранча, неспешно брели на рынок. Их было видно издалека. Незнакомцы в дорогих футболках, блестящих солнечных очках и белоснежных кроссовках.

Элайджа повертел флейту в руках. Ему вспомнилось, как однажды летом, четыре года назад, когда он только вернулся в Пойнт-Орчардс, они с Читто приехали на рынок. В тот день к прилавку подошла женщина в модных брюках и черной водолазке, и пока она изучала разложенные на нем флейты, сомневаясь, купить ей одну или нет, Читто рассказал ей о происхождении этих музыкальных инструментов.

– Древним искусством вырезания флейт владел еще мой прадед, – говорил он ей, нежно проводя пальцами по музыкальному инструменту. – Он передал его моему деду, а тот – отцу. Священное ремесло нашего племени. Мудрость поколений, передаваемая от отца к сыну. Стоит каждого пенса.

Когда туристка отсчитала двадцать долларов и ушла с флейтой, Элайджа повернулся к Читто.

– С каких это пор ты продаешь флейты по двадцать? – с недоверием спросил он. – Раньше вроде брал пятнадцать.

– Они стоят столько, сколько покупатель готов заплатить, – глубокомысленно отозвался Читто, провожая женщину взглядом.

– И это все правда? Про твоего деда и отца?

– Да брось, – фыркнул Читто. – Старик торговал ботинками. В резервации, кроме меня, никто не делает флейт.

Пижоны, как прозвал туристов Читто, сегодня заполонили рынок. Пара из Сиэтла купила две флейты – жирафа и круглую в форме мыши – в подарок своим двум детям, которые ждали их дома. После этого Элайджа подарил флейту-лягушку скваломской девочке, которая вилась у ног матери, продававшей в соседней палатке кукурузу. Женщина с благодарностью ему улыбнулась, а девочка уселась в уголок и принялась изучать флейту.

Просидев еще пару часов, Элайджа засобирался домой. Он убрал оставшиеся семь флейт в рюкзак, а когда складывал столик, его окликнул знакомый голос. Подняв глаза, Элайджа увидел, как с другой стороны рынка к нему направляется Эрин.

– Привет, – поздоровался он, когда она подошла.

– Доброе утро, – прощебетала она. – А у меня для тебя кое-что есть. Заеду сегодня, если будешь дома.

– Я не знаю, когда вернусь. А что это?

– Хочу привезти тебе кое-что почитать. Помнишь, мы говорили о воздействии низкой дозы псилоцибина на пожилых пациентов, страдающих деменцией?

Ты, подумал Элайджа. Ты говорила о воздействии низкой дозы псилоцибина на пожилых пациентов, страдающих деменцией.

Он давно выяснил, что Эрин не видит ничего дурного в том, чтобы самой назначать встречи и свидания, напрашиваться в гости и заводить разговоры. Если она чего-то хотела, то добивалась этого. Если хотела поговорить о чем-то конкретном, то не давала перевести тему. Не самая плохая черта, если подумать, но Элайдже приходилось ломать голову над тем, как мягко сказать такому человеку, как она, что отношения между ними не клеятся. Каким-то образом у нее получалось его уболтать, и он сам не понимал, как соглашался на следующее свидание.

– Я рылась на чердаке и обнаружила свою диссертацию, посвященную этой теме. Не могла оторваться, так занимательно. И раз уж тебе интересно, я подумала: может, ты захочешь взглянуть. Привезу тебе сегодня. В два часа подойдет?

Элайджа зачем-то посмотрел на часы.

– Да, конечно.

– Тогда до скорого. – Эрин развернулась на каблучках и, помахав ему, удалилась. Элайджа шумно выдохнул. Лия. Она определенно была его Лией, и пора было это прекращать. Вот только он не понимал как.

По крайней мере, он твердо намерен разорвать отношения, пока все не зашло слишком далеко. С физической близостью они не спешили. Когда Элайджа впервые хотел ее поцеловать, он наклонился в тот самый момент, когда она повернула голову, и его губы коснулись твердой щеки, а она от неожиданности ойкнула. На следующем свидании он все-таки поцеловал ее в губы, после чего они кое-как перешли к тому, что полагается делать влюбленной парочке, но все это было как-то неловко, и он то и дело ловил себя на том, что невзначай отодвигается, копается в себе и мысленно сравнивает Эрин с Накитой. Может, вся проблема в том, что его тянет к женщинам, у которых разбито сердце и которые не могут оставить прошлое позади?

Элайджа вскинул на плечи рюкзак, сложил столик и сунул его под мышку. Наверное, пришло время. У него есть пара часов, чтобы набраться храбрости и навсегда с ней порвать.

Элайджа закинул вещи в багажник и поехал домой. Скажи ему кто-нибудь год назад, что он не просто будет встречаться с Эрин Лэндри, но захочет с ней расстаться, он бы подумал, что этот человек спятил. Есть вещи, которые приходится узнавать на собственном горьком опыте; и этим летом Элайджа узнал, что физическое влечение не завязано на внешности. Эрин была красива естественной красотой, самой восхитительной, которой только может обладать женщина, она казалась далекой, недосягаемой. В их отношениях Элайдже недоставало чего-то такого, что обитало по ту сторону состояния, которое он прозвал «тоской». Приятной боли, знакомого томления, которое он испытывал, когда был с Накитой, желания быть еще ближе, даже когда он сжимал ее в объятиях.

Элайджа подъехал к дому, отстегнул ремень. Он раньше не слышал о библейской истории, которую поведал ему преподобный Миллс, но полагал, что Писание вполне могло умалчивать о том, что, хотя Лия была красивее сестры, это томление Иаков испытывал только с Рахилью.

Элайджа не стал вытаскивать флейты. В следующую субботу он опять поедет на рынок – и так каждые выходные, пока не распродаст все. Дома он собрал грязное белье, закинул в стиральную машину, протер пыль и подмел в прихожей. Пообедал и вернулся к домашним хлопотам, перемыл гору грязной посуды, обсушил тарелки чистым кухонным полотенцем, поглядывая то во двор – где птички облюбовали растущие вдоль забора кусты малины, – то на часы, на которых время близилось к двум.

Давно он не расставался с девушкой. Так давно, что и не помнил, когда именно. Как ему поступить? Соврать? Такова была его привычная стратегия: пробубнить очередной подружке старое-доброе «дело не в тебе, дело во мне». Но в случае с Эрин такая отговорка была бы абсолютной ложью. Временами ему хотелось закричать ей в лицо: «Дело в тебе! В том, что я хочу остепениться и прожить с одной женщиной всю жизнь, но эта женщина – не ты!» Пусть он не сумеет заставить Накиту передумать и проведет остаток жизни в одиночестве – лучше так, чем тратить время на отношения, которые никогда не принесут ему счастья. Эрин тоже пора жить дальше. Она заслуживает того, чтобы быть с другим, с тем, кто будет о ней заботиться, поможет ей исцелиться и выстроить новые здоровые отношения. Да, так он и скажет: она заслуживает лучшего, чем он может ей дать.

Он насухо вытер кофейную кружку и отставил ее на столешницу, когда Эрин мелкой дробью постучала в дверь. Элайджа тряхнул головой, набираясь смелости, напоминая себе, что он взрослый мужчина, а не подросток. Они спокойно поговорят и разойдутся полюбовно. Без обид, претензий и скандалов.

– Привет, – с вымученной улыбкой сказал Элайджа, открывая дверь. – Заходи.

– У тебя уборка. – Эрин улыбнулась, оглядываясь.

– Ну да.

– Как чисто. Ты не думал о подработке – у меня такой бардак?

– Эрин, послушай…

– Пока не забыла, держи. – Не дав ему договорить, Эрин достала из сумки диссертацию в кожаном переплете. Протянула Элайдже, приглашая ознакомиться. Сердце у него упало. На то, чтобы прочитать этот опус, уйдут недели; да еще придется продираться сквозь заумный медицинский жаргон – полная противоположность занимательной беллетристике, которую он предпочитал читать перед сном.

– Спасибо. Почитаю, когда будет время.

– Как бы ты ее тут не запачкал, – сказала Эрин, оглядываясь. – Извини, что занудствую, просто это мой единственный экземпляр. Я уберу ее в ящик, а ты почитаешь, когда будет время. Это не срочно.

– Эрин, слушай. – Элайджа потер затылок.

Эрин положила диссертацию в ящик журнального столика, стоявшего в гостиной, закрыла его и повернулась к Элайдже.

– Что такое?

Да сделай это уже.

– Эрин. – Он облизал губы, во рту у него пересохло. Она выжидающе смотрела на него. – Есть минутка? Нам нужно поговорить.