Эймосу снилось, что он ведет сокровенный, очень личный разговор с Джейн Мидуинтер. Их головы были волнующе близко, они говорили вполголоса, и тема их беседы была глубоко интимной. Его переполняло теплое, счастливое чувство. Затем сзади подошел Руп Андервуд и попытался привлечь его внимание. Эймос не хотел прерывать этот особенный миг с Джейн и поначалу не обращал на Рупа внимания, но тот потряс его за плечо. Тогда он понял, что это сон, но так отчаянно хотел, чтобы он продолжался, что попытался не замечать тряски. Не вышло, и он вынырнул из сна с тоской изгнанного ангела, падающего на землю.

— Эймос, проснись, — произнес голос матери.

Было еще темно. Обычно мать не будила его по утрам. Он всегда вставал вовремя, что бы ему ни предстояло, и, как правило, уходил из дома, когда она еще была в постели. Да и к тому же, вспомнил он, сегодня воскресенье.

Он открыл глаза и сел. Она стояла у кровати со свечой, полностью одетая.

— Который час? — спросил он.

Она заплакала.

— Эймос, сын мой дорогой, — сказала она. — Твой отец скончался.

Первой его реакцией было неверие.

— Но ведь вчера за ужином с ним все было в порядке!

— Я знаю. — Она утерла нос рукавом, чего никогда бы не сделала в обычных обстоятельствах.

Это его убедило.

— Что случилось?

— Я проснулась, не знаю почему. Может, он издал какой-то звук… или я просто как-то почувствовала. Я заговорила с ним, но он не ответил. Я зажгла ночную свечу, чтобы увидеть его. Он лежал на спине с открытыми глазами и смотрел вверх. Он не дышал.

Эймоса поразило, каким ужасным, должно быть, было это пробуждение рядом с мертвым телом.

— Бедная матушка. — Он взял ее за руку.

Ей хотелось рассказать ему все.

— Я разбудила Эллен, и мы обмыли его тело.

«Должно быть, они делали это тихо», — подумал Эймос. Впрочем, он всегда спал крепко.

— Мы завернули его в саван и положили ему на веки по пенни, чтобы закрыть глаза. Потом я умылась, оделась. И пришла известить тебя.

Эймос откинул одеяло и полнялся в ночной рубашке.

— Я хочу его увидеть.

Она кивнула, словно этого и ожидала.

Они вместе пересекли коридор и вошли в родительскую спальню.

Отец лежал на кровати с балдахином, голова его покоилась на безупречно белой подушке, волосы были причесаны, тело укрыто плотно подоткнутым одеялом. В смерти он был опрятнее, чем при жизни. Эймос слышал, как люди описывали покойников, говоря, что те выглядели так хорошо, будто еще живы, но здесь было не так. Отца не стало, и Эймос видел лишь оболочку, и это было почему-то до ужаса очевидно. Эймос не мог бы сказать, что именно в его лице создавало такое впечатление, но сомнений не оставалось. Смерть была безошибочна.

Его охватило такое сильное горе, что он разрыдался. Он громко всхлипывал, и слезы лились ручьем. В то же время часть его разума задавалась вопросом, почему он так себя чувствует. Отец был с ним недобр и жаден, обращался с ним как с ломовой лошадью, как с вьючным животным, которое ценится лишь за свою полезность. И все же он чувствовал себя осиротевшим и плакал безудержно. Он снова и снова утирал лицо, но слезы продолжали течь.

Когда буря слез наконец утихла, мать сказала:

— А теперь оденься и иди на кухню выпить чаю. Дел много, а работа поможет нам перенести утрату.

Он кивнул и позволил увести себя из комнаты. Вернувшись в свою спальню, он начал одеваться. Не задумываясь, он стал натягивать повседневную одежду, и ему пришлось снять ее и начать снова. Он выбрал темно-серый сюртук с жилетом и черный шейный платок. Завязывание платка, застегивание пуговиц, привычные движения, успокоили его, и к тому времени, как он появился на кухне, к нему вернулось самообладание.

Он сел за стол. Мать протянула ему чашку чая и сказала:

— Нам нужно подумать о похоронах. Я бы хотела, чтобы служба прошла в соборе. Твой отец был важным человеком в Кингсбридже, и он этого заслужил.

— Мне спросить епископа?

— Если не затруднит.

— Конечно.

Эллен поставила перед Эймосом тарелку с тостами, намазанными маслом. Он не думал, что захочет есть, но от запаха у него потекли слюнки. Он взял ломтик и быстро съел, а затем спросил:

— А что насчет поминок?

— Мы с Эллен с этим управимся.

— С небольшой помощью, возможно, — вставила Эллен.

— Но мне понадобятся деньги из сейфа, — добавила мать.

— Я об этом позабочусь, — сказал Эймос. — Я знаю, где ключ. — Он съел еще тост.

Она слабо улыбнулась.

— Теперь это твои деньги, я полагаю. И дело тоже твое.

— Поскольку мне всего девятнадцать, я думаю, что оно ваше, по крайней мере, пока мне не исполнится двадцать один.

Она пожала плечами.

— Ты теперь мужчина в доме.

Он им стал. Немного раньше, чем ожидал. Он долго ждал момента, когда сможет взять все в свои руки, но теперь не чувствовал ни капли удовлетворения. Скорее, его страшила перспектива вести дело без отцовских знаний и опыта.

Он потянулся было за еще одним тостом, но они уже кончились.

Снаружи светало.

— Эллен, — сказала мать, — обойди дом и убедись, что все шторы задернуты. Это послужит знаком для прохожих, что в доме случилось горе. Я завешу зеркала, — добавила она. Это тоже было в обычае, хотя Эймос и не знал почему.

— Нужно начать сообщать людям, — сказал Эймос. Он подумал о мэре и редакторе «Кингсбриджской газеты». — Мне, наверное, следует сейчас же пойти к епископу, если еще не слишком рано.

— Он сочтет за любезность, если его известят первым, — сказала мать. — Он щепетилен в таких вопросах.

Эймос надел пальто и вышел в холодное воскресное утро. Дом его отца, хотя теперь это был его дом, стоял на Хай-стрит. Он дошел до перекрестка Хай-стрит и Мейн-стрит, торгового центра города, четыре угла которого занимали Шерстяная биржа, Ратуша, Зал собраний и Кингсбриджский театр. Там он свернул на Мейн-стрит и пошел под гору, мимо собора. Кладбище находилось с северной стороны собора. Скоро тело отца будет лежать там, но душа его уже на небесах.

Епископский дворец, расположенный напротив таверны «Колокол», был величественным домом с высокими окнами и затейливым крыльцом, целиком построенным из камня той же каменоломни, что снабжала строителей собора. Эймос узнал горничную средних лет, впустившую его в холл, — Линду Мейсон.

— Здравствуйте, Линда, мне нужно видеть епископа.

— Он отдыхает после утренней службы, — сказала она. — Могу я узнать, по какому вы делу?

— Мой отец умер ночью.

— Ох, Эймос, мне очень жаль.

— Спасибо.

— Я сообщу епископу, что вы здесь. Садитесь у огня.

Он пододвинул стул к угольному камину и оглядел холл. Холл был со вкусом отделан в светлых тонах, на стенах висело несколько безликих пейзажей. Религиозных изображений не было, вероятно, потому, что они отдавали католичеством.

Через минуту появилась Элси, дочь епископа. Эймос улыбнулся, обрадованный ее появлением. Умная и волевая, она была его соратницей в планах по созданию воскресной школы. Она ему нравилась, хотя и не обладала неотразимым очарованием Джейн Мидуинтер. Элси была довольно простовата на вид, с широким ртом и большим носом, но, как он сейчас снова убедился, у нее была обворожительная улыбка.

— Здравствуйте, мистер Барроуфилд, что вы здесь делаете? — спросила она.

— Я пришел к епископу, — ответил он. — Мой отец умер.

Она с сочувствием сжала его плечо.

— Как это печально для вас. И для вашей матушки.

Он кивнул.

— Они были женаты двадцать лет.

— Чем дольше люди вместе, тем, должно быть, утрата тяжелее.

— Полагаю, да. Я не видел вас несколько дней. Какие новости о воскресной школе?

— Люди, кажется, думают, что это будет просто маленькая комнатка, в которой я буду учить двенадцать детей читать. Я же хочу большего. Чтобы детей было больше, может, сотня, и чтобы учить их еще и письму, и арифметике. И нужно придумать для них угощение, чтобы их привлечь, быть может, пирожное в конце уроков.

— Согласен. Когда мы можем начать?

— Точно не знаю, но скоро. А вот и мой отец.

Епископ спускался по широкой лестнице в полном воскресном облачении.

— Отец, здесь Эймос Барроуфилд. Его отец, Обадайя, скончался, — сказала Элси.

— Мейсон мне сказала. — Епископ пожал руку Эймосу. — Печальный день для вас, мистер Барроуфилд, — произнес он гулким голосом, словно с церковной кафедры. — Но мы можем утешить друг друга знанием, что отец ваш ныне со Христом, что, как говорит нам апостол Павел, несравненно лучше.

— Благодарю вас, ваша милость, — сказал Эймос. — Матушка хотела, чтобы вы узнали об этом первым.

— Это было очень деликатно с ее стороны.

— И она просила меня спросить вас, могут ли похороны состояться в соборе.

— Полагаю, да. Олдермен и постоянный прихожанин имеет на это право. Я должен посоветоваться со своими собратьями по духовному сану, но не предвижу никаких проблем.

— Матушка будет весьма утешена.

— Хорошо. А теперь я должен провести домашнюю молитву. Идем, Элси.

Епископ с дочерью удалились в столовую, а Эймос вышел через парадную дверь.

*

Два дня спустя Эймос и пятеро суконщиков, все в черных шляпах, вынесли гроб из дома и пронесли его по Хай-стрит, затем вниз по Мейн-стрит и в собор, где установили на козлы перед алтарем.

Эймос был удивлен толпой в нефе. Пришло больше сотни человек, а может, и все двести. Среди них была и Джейн, что его порадовало.

Собор вызывал у Эймоса смешанные чувства. Методистам была чужда пышность традиционной церкви, облачения и драгоценные украшения; они предпочитали молиться в простой комнате со скромным убранством. Главным же считалось то, что происходило в душе верующего. Несмотря на это, Эймоса всегда воодушевляли могучие колонны и парящие своды собора. Единственное, что ему по-настоящему не нравилось в Англиканской церкви, это ее догматизм. Духовенство считало, что он должен верить в то, во что ему велено верить, тогда как методисты уважали его право на собственное мнение.

Такой же была и позиция Церкви, как и его отца, что лежал теперь в гробу.

«Наконец-то я свободен от тирании отца», — подумал он, когда началась служба, но свобода эта принесла с собой тревогу. Ему нужно было оставаться в Кингсбридже, чтобы встречаться с заказчиками и закупать шерсть, а значит, требовался кто-то, кто взял бы на себя его разъезды. Он планировал создать запас материалов, чтобы не зависеть от внезапных перебоев, но это было непросто, ведь закупать нужно было по низким ценам. Он хотел расширить дело, но не знал, где найти новых ремесленников, особенно прях. «Мне нужна помощь, — подумал он, — теперь, когда старика не стало. Я этого не ожидал».

Он так погрузился в свои заботы, что конец службы застал его врасплох, и он не сразу понял, что ему нужно помочь нести гроб.

Они пронесли Обадайю через неф, вышли через большие западные врата и обогнули собор с северной стороны, где располагалось кладбище. Они прошли мимо монументальной гробницы приора Филиппа, монаха, ответственного за строительство собора более шестисот лет назад, и остановились у свежей могилы.

Вид глубокой ямы и груды рыхлой земли рядом с ней больно ударил Эймоса. В этом зрелище не было ничего необычного или неожиданного. Его потрясла мысль, что тело его отца будет лежать в этой холодной, грязной яме до самого Судного дня.

Прозвучала еще одна молитва, и они опустили гроб в могилу.

Эймос взял горсть земли из насыпи. С мгновение он стоял на краю могилы, глядя вниз, пораженный мрачной неотвратимостью того, что он собирался сделать. Затем он высыпал землю из ладони на крышку гроба. Когда в руке ничего не осталось, он отвернулся.

Его мать, громко рыдая, сделала то же самое. Она взяла горсть земли, бросила ее в могилу, а затем нетвердой походкой отошла в сторону. Пока другие скорбящие выстраивались в очередь, матушка схватила Эймоса за руку:

— Отведи меня домой.

Эллен преобразила дом для приема множества гостей. В холле стоял бочонок с пивом и десятки глиняных кружек, а стол в столовой был заставлен кексами, тартами, чизкейками и паточным хлебом. Наверху, в гостиной, все было приготовлено для более важных гостей: херес, мадера и кларет с более изысканными закусками — паштетами из оленины, соленой рыбой, пирогом с крольчатиной и креветками.

Увидев все это, матушка взяла себя в руки. Она сняла пальто и принялась наводить порядок. Эймос приготовился встречать гостей, и не прошло и пары минут, как они начали прибывать. Он пожимал руки, благодарил за соболезнования, простых гостей направлял к пиву, а особых — наверх, включая каноника Мидуинтера и Джейн. Он почувствовал себя ткачом, повторяющим одни и те же движения снова и снова, пока они не становятся почти бессознательными.

Все говорили о Франции. Революционеры обезглавили короля Людовика XVI, а затем объявили войну Англии. Спейд сказал, что бо́льшая часть регулярной британской армии находится либо в Индии, либо на Карибах. Ополчение Ширинга теперь каждый день проводило учения в полях на окраине Кингсбриджа.

Эймосу не терпелось поговорить с Джейн, и, когда гости начали расходиться, он отыскал ее. Он думал, что теперь, когда он стал владельцем дела, она, возможно, отнесется к нему серьезнее. Она была практична, что хорошее качество для жены, сказал он себе, пусть и не слишком романтичное.

Он поднялся наверх и нашел ее на лестничной площадке. На ней было платье из блестящей черной фланели, которое поразительно шло к ее черным волосам.

— Вы мне снились, — сказал он так тихо, чтобы другие не услышали.

Она взглянула на него своими серыми глазами, и, как всегда, он почувствовал себя беспомощным.

— Хороший сон? Или это был кошмар? — спросила она.

— Очень хороший. Я не хотел, чтобы он заканчивался.

Она широко раскрыла глаза, изобразив удивление.

— Надеюсь, в этом сне вы вели себя прилично!

— О да. Мы просто говорили, как сейчас, но это было… не знаю. Совершенно.

— О чем же мы говорили?

— Точно не помню, но, кажется, о чем-то, что было очень важно для нас обоих.

— Даже представить не могу… — Она пожала плечами. — И чем же все закончилось?

— Я проснулся.

— В этом и беда со снами.

Как всегда рядом с ней, ему хотелось молчать, чтобы просто смотреть на нее. Ей не нужно было ничего делать, она околдовывала его, сама того не желая.

— Мой мир перевернулся с тех пор, как мы говорили в последний раз, — сказал он.

— Мне так жаль вашего отца.

— Мы с ним много ссорились в последние год-два, но я и сам не ожидал, что мне будет так горько его потерять.

— С семьей всегда так. Даже если ненавидишь, все равно любишь.

Как мудро, подумал он, словно эти слова озвучил ее отец.

Он не знал, как задать вопрос, который вертелся у него на языке, и решил спросить в лоб:

— Вы не погуляете со мной?

— Вы уже спрашивали, — ответила она. — И я вам уже ответила.

Это обескураживало, но, с другой стороны, не было и прямым отказом.

— Я думал, вы могли передумать, — сказал он.

— А почему я должна была передумать?

— Потому что у меня за душой теперь не одни лишь надежды.

Она нахмурилась.

— Но ведь это так.

— Нет. — Он покачал головой. — У меня есть прибыльное дело. И дом. Я мог бы жениться хоть завтра.

— Но ваше дело погрязло в долгах.

Такого он не ожидал. Он отшатнулся, как от пощечины.

— В долгах? Нет, что вы.

— Мой отец говорит, что да.

Эймос был ошеломлен. Каноник Мидуинтер не повторял пустых слухов.

— Как так? — спросил он. — Сколько? Кому?

— Вы не знали?

— Я и сейчас не знаю.

— Обстоятельств я не знаю, и сколько именно он одолжил, тоже. Но я знаю, кому он должен. Олдермену Хорнбиму.

Эймос все еще ничего не понимал. Хорнбима он, конечно, знал. Да его знали все. Он приходил на поминки, и Эймос еще минуту назад видел, как тот разговаривал со своим другом Хамфри Фрогмором. Хорнбим приехал в Кингсбридж пятнадцать лет назад. Он купил суконное дело, принадлежавшее тестю каноника Мидуинтера, олдермену Дринкуотеру, и превратил его в крупнейшее предприятие в городе. Обадайя уважал его как жесткого дельца, хотя и не испытывал к нему особой симпатии.

— Зачем моему отцу было занимать у него деньги? Да и у кого бы то ни было?

— Этого я не знаю.

Эймос огляделся в поисках высокой, хмурой фигуры в скромной, но дорогой одежде, чьей единственной уступкой тщеславию был вьющийся светло-каштановый парик.

— Он был здесь, — сказала Джейн, — но я почти уверена, что он ушел.

— Я пойду за ним.

— Эймос, подождите.

— Почему?

— Потому что он человек недобрый. Прежде чем заговорить с ним об этом, вам следует вооружиться всеми необходимыми подробностями.

Эймос заставил себя остановиться и подумать.

— Вы совершенно правы, — сказал он через мгновение. — Спасибо.

— Подождите, пока уйдут гости. Помогите матушке прибрать в доме. Выясните правду о своих финансах. И только потом идите к Хорнбиму.

— Именно так я и поступлю, — сказал Эймос.

Джейн ушла с отцом, но некоторые гости задержались, не давая Эймосу заняться тем, что было так необходимо. Компания внизу, казалось, была полна решимости оставаться, пока не опустеет бочонок. Его мать и Эллен начали прибирать вокруг них, унося использованную посуду и остатки еды. Наконец Эймос вежливо попросил последних засидевшихся гостей разойтись по домам.

Затем он прошел в контору.

За два дня, прошедшие со смерти отца, он был слишком занят похоронными хлопотами, чтобы заглянуть в книги. Теперь он жалел, что не нашел на это времени.

Контора была ему знакома, как и любая другая часть дома, но сейчас он понял, что не знает, где что лежит. Счета и квитанции были в ящиках стола и в коробках на полу. В записной книжке — имена и адреса, в Кингсбридже и за его пределами, без указания, кто эти люди: заказчики, поставщики или кто-то еще. На буфетной стойке стояло с дюжину тяжелых гроссбухов, одни вертикально, другие плашмя, но ни один из них не был подписан. Всякий раз, когда он задавал отцу вопрос о деньгах, тот отвечал, что ему незачем об этом беспокоиться, пока не исполнится двадцать один.

Он начал с гроссбухов, выбрав один наугад. Понять его было нетрудно. В нем были отражены поступления и выплаты по дням, с подведением итогов в конце каждого месяца. Большинство месяцев поступления превышали расходы, то есть была прибыль. Изредка случались убытки. Перелистав на первую страницу, он увидел, что она датирована семь лет назад.

Он нашел самый свежий гроссбух. Проверяя месячные итоги, он увидел, что поступления обычно были меньше расходов. Он нахмурился. Как такое возможно? Он просмотрел последние два года и увидел, что убытки постепенно росли. Но было несколько крупных поступлений, таинственно помеченных: «Со счета Х.». Это всегда были круглые суммы. Десять фунтов, пятнадцать, двадцать, но каждая примерно покрывала дефицит за предыдущие несколько месяцев. И были регулярные небольшие суммы с пометкой: «Проц. 5 %».

Картина вырисовывалась, и весьма тревожная.

Повинуясь догадке, он перелистал на последнюю страницу самой свежей книги и нашел короткую колонку под заголовком: «Счет Х.». Она начиналась восемнадцать месяцев назад. Каждая запись соответствовала записи в месячных отчетах. Большинство цифр на последней странице были отрицательными.

Эймос был потрясен.

Бизнес отца два года нес убытки. Он брал в долг, чтобы покрыть их. Две положительные записи на последней странице показывали, что он вернул часть денег, но вскоре был вынужден снова занимать.

«Проц.» означало проценты, а «Х.» — не иначе как Хорнбим. Джейн была права.

Итог внизу последней страницы составлял сто четыре фунта, тринадцать шиллингов и восемь пенсов.

Эймос был раздавлен. Он думал, что наследует жизнеспособное дело, а получил гигантский долг. За сто фунтов в Кингсбридже можно было купить хороший дом.

Он должен был вернуть эти деньги. Для Эймоса быть должным и не платить было грешно и постыдно. Он не смог бы жить с собой, если бы стал таким человеком.

Если бы он смог превратить убытки в скромную прибыль в фунт в месяц, ему все равно понадобилось бы почти девять лет, чтобы расплатиться с долгом, и это не считая расходов на еду для себя и матери.

Это объясняло скупость и скрытность отца в последние годы. Обадайя скрывал свои убытки, воможно, в надежде выправить дела, хотя, казалось, мало что для этого сделал. А может, болезнь, проявлявшаяся в одышке, затронула и его разум.

Больше он узнает от Хорнбима. Но он не мог просто задавать Хорнбиму вопросы. Ему нужно было убедить Хорнбима, что долг будет выплачен как можно скорее. Он должен был произвести на Хорнбима впечатление своей решимостью.

И беспокоиться следовало не только о Хорнбиме. Другие кингсбриджские дельцы будут за ним наблюдать. Зная его отца и видя, что Эймос проявил себя как толковый помощник, они отнесутся к нему благосклонно, по крайней мере поначалу. Но если он начнет с банкротства, их дружба испарится. Было важно, чтобы все знали, как усердно Эймос трудится, чтобы выплатить отцовские долги.

Проявит ли Хорнбим понимание, несмотря на свою суровую внешность? Он пытался помочь Обадайе справиться с трудностями, что было хорошим знаком, хотя, конечно, и брал за эту помощь проценты. И он знал Эймоса с детства, что тоже должно было что-то значить.

Ободренный этой оптимистичной мыслью, Эймос вышел из конторы через уличную дверь и направился к дому Хорнбима.

Дом находился к северу от Хай-стрит, возле церкви Святого Марка, в некогда захудалом районе, где старые дешевые дома снесли, чтобы освободить место для больших новых особняков с конюшнями. У дома Хорнбима были симметричные окна и портик с мраморными колоннами. Эймос вспомнил, как отец говорил, что Хорнбим нанял дешевого бристольского архитектора, дал ему альбом с проектами Роберта Адама и потребовал дешевую версию классического дворца. Сбоку и чуть позади главного здания был конюшенный двор, где дрожащий конюх мыл карету.

Дверь открыл лакей. Вид у него был скорбный, и когда Эймос спросил олдермена Хорнбима, тот ответил заунывным голосом:

— Я посмотрю, на месте ли он, сэр.

Войдя внутрь, Эймос сразу ощутил атмосферу дома: темную, холодную, строгую. В холле громко тикали высокие часы, а пара стульев с прямыми спинками из полированного дуба не сулила особого уюта. Ковер отсутствовал. Над холодным камином в позолоченной раме висел портрет Хорнбима, смотревшего сурово.

Пока он ждал, из подвальной лестницы, словно семейная тайна, выплыл на свет сын Хорнбима, Говард. Он был крупным малым, довольно приветливым вдали от отца. Эймос и Говард вместе учились в Гимназии Кингсбриджа; Говард был на пару лет младше и слыл тупицей. Отцовский ум и властный характер унаследовал его младший ребенок, Дебора, которой, разумеется, не позволили учиться в гимназии.

Говард поздоровался с Эймосом, и они пожали друг другу руки. Снова появился заунывный лакей и сообщил, что мистер Хорнбим примет Эймоса.

— Я его провожу, Симпсон, — сказал Говард.

Он подвел Эймоса к двери в глубине холла, впустил его в кабинет Хорнбима и удалился.

Комната походила на келью: ни ковров, ни картин, ни портьер, и скудный огонек в маленьком камине. Хорнбим сидел за столом, все еще в траурной одежде. Ему было под сорок, у него было мясистое лицо и густые брови. Он поспешно снял очки, словно стесняясь своей в них нужды. Он не предложил Эймосу сесть.

Эймос не был новичком во враждебности и не испугался холодности Хорнбима. Он встречал недовольных ткачей и прях, и недовольных покупателей, и знал, что их можно умилостивить.

— Благодарю вас, что пришли на похороны моего отца, сэр, — сказал он.

Хорнбим был неловок в общении и теперь лишь пожал плечами, что, учитывая обстоятельство можно было счесть неуместным.

— Мы оба были олдерменами, — сказал он. Помолчав, добавил: — И друзьями.

Он не предложил ни чая, ни вина.

Стоя перед столом, словно провинившийся школьник, Эймос сказал:

— Я пришел к вам, потому что только что узнал, что отец занимал у вас деньги. Он мне никогда не говорил.

— Сто четыре фунта, — коротко бросил Хорнбим.

Эймос улыбнулся.

— И тринадцать шиллингов восемь пенсов.

Хорнбим в ответ не улыбнулся.

— Да.

— Спасибо, что помогли ему в трудный час.

Хорнбим не хотел, чтобы его считали благодетелем.

— Я не филантроп. Я брал с него проценты.

— Пять процентов.

Для рискованного частного займа это было не грабительски.

Хорнбим явно не знал, что на это ответить, и лишь кивнул в знак согласия.

Эймос понял, что его обаяние бессильно против каменного безразличия Хорнбима.

— Как бы то ни было, — сказал он, — теперь мой долг — вернуть заем.

— Вот именно.

— Не я создал эту проблему, но я должен ее решить.

— Продолжайте.

Эймос собрался с мыслями. У него был план, и он считал его хорошим. Возможно, достаточно хорошим, чтобы одолеть раздражительность Хорнбима.

— Во-первых, я должен сделать дело прибыльным, чтобы больше не требовалось займов. У отца скопился старый товар, не пользовавшийся спросом у покупателей, — я снижу цену, чтобы от него избавиться. И я хочу сосредоточиться на более тонких тканях, которые можно продавать дороже. Так я надеюсь выйти в прибыль через год. Я рассчитываю начать выплаты в Новый год, в 1794-м.

— Неужели?

Ответ не обнадеживал. Хорнбим, казалось бы, должен был обрадоваться, узнав, что получит свои деньги обратно. Но он всегда был молчалив.

Эймос упрямо продолжал:

— Затем я надеюсь сделать дело еще более прибыльным, чтобы ускорить выплату.

— И как же вы этого добьетесь?

— В основном за счет расширения. Я буду искать новых прях, чтобы обеспечить надежные поставки пряжи, а затем и новых ткачей.

Хорнбим кивнул, почти одобрительно, и Эймосу стало немного легче.

В надежде получить более ясное одобрение, он сказал:

— Надеюсь, вы считаете мой план осуществимым.

Хорнбим не ответил, но вместо этого задал вопрос:

— Когда вы рассчитываете погасить долг?

— Думаю, я справлюсь за четыре года.

Наступила долгая пауза, затем Хорнбим сказал:

— У вас четыре дня.

Эймос не понял.

— Что вы имеете в виду?

— То, что сказал. Я даю вам четыре дня, чтобы вернуть мне деньги.

— Но… я же только что вам объяснил…

— А теперь я объясню вам.

У Эймоса возникло очень дурное предчувствие, но он прикусил язык и лишь сказал:

— Прошу вас.

— Я давал деньги в долг не вам, а вашему отцу. Я его знал и доверял ему. Но теперь он мертв. Я вас не знаю, не доверяю вам и мне нет до вас дела. Я не буду давать вам денег в долг и не позволю вам наследовать долг вашего отца.

— Что это значит?

— Это значит, что вы должны вернуть мне деньги через четыре дня.

— Но я не смогу.

— Я знаю. Поэтому через четыре дня я заберу ваше дело.

Эймоса обдало холодом.

— Вы не можете этого сделать!

— Могу. Мы так договорились с вашим отцом, и он подписал соответствующий контракт. Вы найдете копию этого документа где-то в бумагах вашего отца, и у меня здесь тоже есть одна.

— Так он мне ничего не оставил!

— Весь товар принадлежит мне, и на следующей неделе мои разъездные агенты начнут обходить ремесленников, которые работали на вас. Дело будет продолжаться. Но оно будет моим.

Эймос пристально вгляделся в лицо Хорнбима. Ему хотелось спросить: «Почему вы меня ненавидите?». Но ненависти не было, лишь хитрое удовлетворение, проявившееся в едва заметной триумфальной улыбке, чуть дрогнувшем уголке рта.

Хорнбим не был злонамерен. Он был просто жаден и безжалостен.

Эймос чувствовал себя беспомощным, но был слишком горд, чтобы признать это. Он подошел к двери.

— Увидимся через четыре дня, мистер Хорнбим, — сказал он.

С этими словами он вышел.