Элси никогда не путешествовала на корабле, не бывала в чужой стране и не останавливалась в пансионе. Она лишь немного знала французский, с трудом разбиралась в иностранной валюте и была поражена непривычным видом домов, магазинов и одежды людей. Она не была робкой, но никогда не представляла себе трудностей, с которыми столкнется в одиночку.

Теперь она знала, что совершила ужасную ошибку, отправившись в Брюссель с пятью детьми, и когда, наконец, она села на скомканную кровать в пыльной гостиничной комнате, окруженная сундуками и детьми, она заплакала.

С немалым трудом ей удалось передать сообщение графу Ширингу в лагерь 107-го пехотного полка, и после этого дела пошли на лад. Ее посыльный вернулся с дружеской запиской от графа и отдельным, незапечатанным письмом, которое она должна была передать герцогине Ричмондской. В письме граф просил герцогиню протянуть руку дружбы миссис Кенелм Маккинтош и упоминал, что Элси была дочерью покойного епископа Кингсбриджского и женой британского армейского капеллана, раненного в сражении при Тулузе.

На следующий день Элси отправилась в резиденцию Ричмондов на улице де ла Бланшиссери. Дом был в три этажа, и в нем хватало места для четырнадцати детей, которых родила герцогиня. Местоположение не было самым дорогим районом Брюсселя, и ходили слухи, что герцог и герцогиня приехали сюда, чтобы сэкономить. Жить здесь было дешевле, чем в Лондоне. Шампанское стоило всего четыре шиллинга за бутылку, что мало влияло на бюджет Элси, но, вероятно, экономило целое состояние для любящих вечеринки Ричмондов.

Рекомендации графа в сочетании с упоминанием епископа и раненого армейского капеллана оказалось достаточно, чтобы преодолеть знаменитый снобизм герцогини, и она любезно приняла Элси. Она была скорее величественна, чем хорошенькая, с сильным носом и подбородком, между которыми затаился рот-бутончик. Она дала Элси записку к брюссельскому торговцу, который хорошо говорил по-английски и мог помочь ей найти хороший дом для аренды.

Элси остановила свой выбор на городском доме недалеко от собора Святых Михаила и Гудулы и переехала туда с пятью детьми. Она поехала в пансион забрать Кенелма и с удивлением отметила, что он, казалось, почти сожалел, прощаясь с синьорой Бьянко, которая, очевидно, заслужила его благодарность.

Дом, который сняла Элси, не был роскошным, но был удобным. Лучше всего было то, что он находился недалеко от жемчужины Брюсселя, его парка, который представлял собой тридцать или сорок восхитительных акров газонов, гравийных дорожек, статуй и фонтанов. Верхом в парк не пускали, благодаря чему люди могли позволить своим детям бегать без страха, что их собьет карета.

Всякий раз, когда погода была хорошей, Элси брала Кенелма в парк. Сначала ей приходилось возить его в инвалидном кресле, но вскоре он оправился настолько, что мог ходить, хотя и медленно. Их всегда сопровождали двое или трое детей, которые обычно брали с собой мяч для игр.

Иногда она сталкивалась с Джейн, графиней Ширинг, которая теперь жила в Брюсселе. Они любезно болтали. Джейн стала близкой подругой герцогини Ричмондской.

Джейн спросила Элси, почему она отклоняет так много приглашений на вечеринки от герцогини и других. Элси ответила, что у нее почти нет времени на подобные вещи, ведь нужно заботиться о пятерых детях и выздоравливающем муже. Это была правда, но, кроме того, она находила балы, пикники и скачки тривиальными и скучными. Она ненавидела постоянную бессмысленную светскую болтовню. Джейн она этого не сказала.

Однажды Элси видела Джейн с красивым офицером, капитаном Персивалем Дуайтом, и в тот раз Джейн не остановилась поболтать. Она была особенно весела и очаровательна, флиртуя с капитаном, и Элси подумала, не роман ли у них. Она могла себе представить, что прелюбодеяние легче случается в чужом городе, хотя она и не была уверена почему.

В один из декабрьских дней, холодных, но солнечных, Элси и Кенелм отдыхали на скамейке, наблюдая за игрой воды в фонтане и присматривая за Мартой и Джорджем, двумя младшими детьми. Элси была поражена переменой в своем муже. Его рана была лишь частью причины. Он видел много страданий и смертей, и это отражалось на его изможденном лице. Его глаза смотрели внутрь, и он видел картины пережитой бойни. От дерзко-амбициозного молодого священника, за которого она вышла замуж, почти ничего не осталось. Таким он ей нравился больше.

— Я почти готов вернуться в полк, — сказал он.

По мнению Элси, он не был готов. Его тело заживало быстрее, чем его разум. Любой внезапный шум на улице, будь это тяжелый ящик, упавший на платформу повозки, или молоток рабочего, сносящего стену, заставлял его вжимать голову в плечи и падать на колени на ковер в гостиной.

— Не торопись, — сказала она. — Давай убедимся в том, что ты полностью поправился. Я считаю, что ты заболел именно потому, что слишком рано вернулся к своим обязанностям.

Он не согласился.

— Бог послал меня сюда, чтобы заботиться о духовном благополучии солдат 107-го пехотного полка. Это святая миссия. — Он, казалось, забыл, что единственной причиной, по которой он стал капелланом, было желание улучшить свои шансы на получение епископского сана.

— Война окончена, — сказала она. — Конечно, теперь в этом меньше нужды.

— Солдатам трудно вернуться к нормальной жизни. Они привыкли к мысли, что жизнь ничего не стоит. Они убивали людей и видели, как умирают их друзья. Такой опыт притупляет сострадание. Только очерствев душой можно выдержать весь ужас этой войны. Они не могут просто так снова стать обычными парнями. Им нужна помощь.

— И ты можешь им помочь.

— Я совершенно точно не могу, — сказал он со вспышкой былой самоуверенности. — Но Бог может им помочь, если они только обратятся к нему.

Она несколько мгновений молча смотрела на него, а затем спросила:

— Ты осознаешь, как сильно ты изменился?

Он задумчиво кивнул.

— Все началось в Испании, — сказал он. Он смотрел на фонтан, но она знала, что он видит выжженное солнцем поле боя. — Я видел молодого солдата, умирающего на земле, его кровь впитывалась в сухую почву.

Он замолчал, но Элси ничего не сказала, давая ему время.

— Враг был уже почти у наших позиций. У товарищей раненого не было времени его утешить, они стреляли из мушкетов, перезаряжали и снова стреляли так быстро, как только могли. Я опустился на колени рядом с ним и сказал, что он попадет в рай. Он заговорил, и мне пришлось приложить ухо к его губам, чтобы разобрать слова, из-за грохота мушкетов и гула пушек. «В рай? — сказал он. — Я, правда?» И я ответил: «Да, если ты веришь в Господа нашего Иисуса Христа». Затем я предложил нам вместе прочитать «Отче наш». «Не обращай внимания на шум, — сказал я. — Бог нас слышит». И тогда он сказал мне, что не знает слов. — Слезы навернулись на глаза Кенелма, когда он вспомнил. — Ты можешь себе это представить? Он не мог прочитать «Отче наш».

Элси могла. Новые дети, приходившие в воскресную школу, иногда не знали, кто такой Иисус Христос. Это было необычно, но не неслыханно.

— Я взял его за руку и прочитал молитву за него, и к тому времени, как я дошел до «Ибо Твое есть Царство и сила, и слава», мальчик покинул этот мир и отправился туда, где нет войны.

— Да упокоится его душа с миром, — сказала Элси.

*

Спейд был потрясен Пассажем Панорам в Париже. Ничего подобного в Лондоне не было. Это была крытая стеклянной крышей мощеная галерея, по обеим сторонам которой располагались магазины, торгующие ювелирными изделиями, бельем, конфетами, шляпами, писчей бумагой и многим другим. Она тянулась от бульвара Монмартр до улицы Сен-Марк. У каждого входа стоял дородный мужчина в форме, в Англии его бы назвали бидлом, чтобы не пускать оборванцев и карманников. Элегантные парижанки, а также многие иностранки, могли делать покупки, не боясь намочить волосы под дождем или испачкать туфли в тоннах грязи на улицах. Дополнительной достопримечательностью была ротонда с панорамными картинами знаменитых городов, включая Рим и Иерусалим.

Арабелла была очарована. Она купила соломенную шляпку, шарф и коробку миндаля в сахаре. Спейд повел ее в магазин, торгующий роскошными тканями, среди которых были шелк, кашемир, тонкий лён и смесовые ткани, множества расцветок и узоров. Он достал из кармана плотную карточку, на которой по-французски было написано, что он является производителем исключительных тканей для высококлассных нарядов и будет рад показать управляющей образцы в удобное для нее время.

Управляющая ответила на беглом французском. Эйб, которому было пятнадцать и который учил французский в Кингсбриджской гимназии, попросил ее повторить сказанное, но медленнее, а затем перевел:

— Она будет рада видеть вас завтра утром в десять.

Спейд поклонился и поблагодарил ее по-французски. Его акцент был ужасен, но он одарил ее своей самой очаровательной виноватой улыбкой, и она рассмеялась.

Когда они вышли из аркады, Спейд почувствовал изменение в атмосфере на улице. Некоторые люди праздно прогуливались, но другие были поглощены оживленными разговорами. Не в первый раз он пожалел, что не понимает языка.

Они прошли мимо женщины, сидевшей у обочины за столиком, заваленным газетами на продажу. Взгляд Спейда упал на заголовок, гласивший:

NAPOLÉON A FUI!

— Что там написано? — спросил он Эйба.

— Не знаю. Бонапарт что-то сделал, очевидно, но я не знаю, что именно.

— Спроси у продавщицы.

Эйб указал на заголовок и сказал:

— Madame, qu’est-ce que ça veut dire?

— Il a échappé, — ответила она. Видя, что они не понимают, она повторила еще несколько раз. — Il est parti! Il s’est sauvé! Il a quitté son prison!

— Думаю, он сбежал, — сказал Эйб Спейду.

Спейд был поражен.

— С Эльбы?

Торговка газетами отчаянно закивала.

— Oui, oui, oui! — Помахав на прощание рукой, она сказала: — Au revoir, Elba! Au revoir! — Затем она расхохоталась.

Они поняли, что это значит.

— Спроси ее, куда он направляется, — сказал Спейд.

— Où va-t-il? — спросил Эйб.

— Il est déjà arrivé en France! Au Midi!

Спейд купил газету.

Арабелла выглядела расстроенной.

— Как это могло случиться? Я думала, его охраняют!

Спейд покачал головой, озадаченный и обеспокоенный. Неужели этот человек может вернуться?

— Давай вернемся в наш пансион, — сказал он. — Может, там у кого-нибудь будет больше новостей.

Они остановились в пансионе, которым управлял француз с английской женой, и поэтому он был популярен среди английских туристов. Когда они приехали, все были в гостиной и оживленно разговаривали. Спейд показал им газету, спросив:

— Кто-нибудь может это прочитать?

Хозяйка, Элеонора Делакруа, взяла ее и пробежала глазами по статье.

— Это невероятно! — воскликнула она. — Каким-то образом ему удалось собрать небольшой флот и армию в тысячу человек!

— Там же был англичанин, который должен был его охранять, — сказал Спейд.

— Нил Кэмпбелл, — сказала мадам Делакруа. — Похоже, он отбыл с Эльбы на корабле «Партридж» с депешей для лорда Каслри.

Спейд безрадостно усмехнулся.

— Интересно, что было в депеше, предупреждение о том, что Бонапарт планирует побег?

— Я бы не удивилась, но здесь об этом не говорится.

— Где он сейчас?

— В Гольф-Жуане, на южном побережье.

— Значит, он не едет сюда. Это облегчение.

— Если это правда, — сказала хозяйка. — Эти газеты не все знают.

— Но что он может сделать во Франции, имея всего тысячу человек?

Она пожала плечами, как француженка.

— Все, что я знаю, — сказала она, — это то, что никогда не стоит недооценивать Наполеона.

*

Эймос Барроуфилд собирался отправить большую партию темно-синей мериносовой шерсти на барже вниз по реке в Комб, а затем морем в Антверпен. Это был его первый крупный заказ из недавно освобожденных Нидерландов, и он хотел, чтобы сукно было доставлено быстро и надежно. Он надеялся получить больше заказов от этого клиента и других, а поэтому он лично сопровождал груз через Ла-Манш.

За день до отъезда он ужинал в кофейне на Хай-стрит — жареный ягненок с картофелем — и читал последние новости.

Заголовок в «Газете» гласил:

БОНАПАРТ ВО ФРАНЦИИ

— Черт, — сказал он.

— Того же мнения, — раздался голос, и Эймос, подняв глаза, увидел за соседним столиком Рупа Андервуда, который ел того же ягненка и читал ту же газету.

С годами Эймос и Руп довольно неплохо сдружились, хотя когда-то были соперниками в борьбе за сердце Джейн Мидуинтер. Им обоим было уже за сорок, и Эймоса поразило, как постарел Руп, а затем он понял, что и сам постарел точно так же. Немного седины в волосах, мягкость в талии, отвращение к бегу.

— Бонапарт высадился на южном побережье Франции в местечке под названием Канны, — сказал Руп. — А затем отправился на мессу в местную церковь.

— Хуже всего, — сказал Эймос, — что, похоже, местные жители толпами вступают в его армию.

— Все думали, что он сбежит туда, где у власти остаются его сторонники.

— Я так понимаю речь о Неаполе.

— Но мы снова его недооценили.

Эймос согласно кивнул.

— Есть только одна причина для него возвращаться во Францию с армией, пусть даже и небольшой. Он хочет снова стать императором.

— Разве это возможно?

— Полагаю, многие французы были бы рады его возвращению. Новый король, Людовик XVIII, кажется, сделал все возможное, чтобы напомнить им, почему они вообще устроили революцию.

— Например?

— Я так понимаю, он возродил древнюю королевскую традицию забывать платить солдатам.

— Бонапарт доберется до Парижа?

— Вот и я думаю. Завтра я должен отбыть в Антверпен.

— Это сколько, семьсот-восемьсот миль от южного побережья Франции?

— Что-то около того.

— Далековато.

— И все же я подумываю, не отменить ли мне поездку.

— Дорога в Париж не будет для него легкой прогулкой. Есть части французской армии, которые могут преградить ему путь.

Эймос кивнул. Французская армия теперь, по крайней мере в теории, служила новому королю, и ей будет приказано защищать страну от Бонапарта.

— Да, — сказал он. — От Парижа до Антверпена еще пара сотен миль. А Нидерланды теперь защищают британская и прусская армии. Так что…

— Опасность того, что Наполеон доберется до Антверпена, невелика, как мне представляется.

— А груз у меня солидный, так что я не хочу отпускать его без присмотра. К тому же я планирую встретиться там со своими клиентами, чтобы лично пожать им руки. Дела идут гораздо проще, когда вы видели друг друга в лицо.

— Так что же ты планируешь делать?

— Я еще не принял решения. В конце концов, если подумать, то скольких рулонов синей мериносовой шерсти стоит моя жизнь?

Руп вздохнул.

— Эта проклятая война, — сказал он. — Она уже двадцать два года тянется, а все никак по-настоящему не закончится. Большую часть нашей взрослой жизни она отравляет нам дело. Плюс у нас были хлебные бунты, и разрушение станков, и законы, которые превращают критику правительства в преступление. И чего мы добились?

— Полагаю, правительство сказало бы, что мы предотвратили превращение Европы во французскую империю.

— Вот только мы этого не сделали, — сказал Руп. — Пока нет.

*

Жильцы пансиона с тревогой следили за новостями из газет, которые им переводила мадам Делакруа. Прованс и юго-запад Франции были роялистскими, настроенными против революции и враждебными к Наполеону. Спейд предположил, что именно поэтому тот держался восточной границы, двигаясь на север от Канн по обледенелым горным дорогам. Тем не менее, многие обозреватели уверяли, что его остановят, как только он столкнется с регулярной французской армией.

Газеты сообщали, что за шесть дней он достиг Гренобля, который находился примерно в двенадцати днях пути от Парижа. Но новости доходили до столицы за четыре дня, так что теперь Наполеон должен был быть в восьми днях пути.

И новости из Гренобля были плохими.

Наполеон и его растущая армия столкнулись с батальоном 5-го линейного полка у городка Лаффре, недалеко от Гренобля. Силы Наполеона уступали в численности правительственным войскам. Это должно было стать концом его возвращения.

По-видимому, он отделился от своих людей и направился бесстрашно в одиночку к солдатам, прибывшим, чтобы его остановить.

Согласно газетному отчету, который, возможно, был несколько приукрашен, Наполеон распахнул свою знаменитую серую шинель, указал на свое сердце и сказал:

— Ну что, солдаты, вы готовы убить своего императора?

Никто не выстрелил.

Один из солдат 5-го полка крикнул:

— Vive l’empereur! Да здравствует император!

Клич был подхвачен, и солдаты сорвали свои белые бурбонские кокарды, символ короля Людовика XVIII, и обнялись с солдатами Наполеона.

Полк в полном составе перешел на сторону Наполеона и двинулся дальше на столицу вместе с ним.

— До сих пор это были лишь крестьяне и национальная гвардия, — сказал Спейд Арабелле, — но это первый раз, когда солдаты регулярной армии перешли на его сторону. Это серьезная перемена.

То же самое произошло в следующем городе, Визиле, где на сторону Наполеона перешел 7-й линейный полк. Затем в Гренобле его встретили как героя-победителя.

— Вот дерьмо, — сказал Спейд, когда эти детали стали неопровержимо ясны. Он вышел и заказал три места в дилижансе до Брюсселя.

С него потребовали в десять раз больше обычной цены, и он заплатил не колеблясь. Они уехали на следующее утро на рассвете.

20 марта, в ранние утренние часы, Людовик XVIII бежал из Парижа.

Несколько часов спустя Наполеон беспрепятственно вошел в столицу.