Осенью 1804 года Эймос отправился на барже из Кингсбриджа в Комб. Путь вниз по течению был неспешным, хотя на обратном пути гребцам пришлось бы идти против течения.

Когда он вошел в гавань Комба, его ждал неприятный сюрприз. На мысу появилось новое строение, приземистая круглая крепость, по форме напоминающая пивную кружку, у которой дно шире верха. Она выглядела зловеще и пугающе, почему-то напоминая ему тех боксеров, что на ярмарках вызывали на бой всех желающих.

С ним был Хэмиш Лоу. Теперь, когда в деле было задействовано меньше надомников и больше фабричных рабочих, Хэмишу приходилось меньше ездить, и он стал помощником Эймоса по сбыту. Кит Клитроу играл схожую роль на производстве.

Стоя на палубе рядом с Эймосом, Хэмиш спросил:

— Что это, черт возьми, такое?

Эймос, кажется, знал ответ.

— Должно быть, башня Мартелло, — сказал он. — Правительство собирается построить сотню таких вдоль всего побережья, чтобы защитить нас от французского вторжения.

— Я слышал о них, — сказал Хэмиш. — Просто не ожидал, что она будет такой чертовски уродливой.

Эймос вспомнил, что читал в «Морнинг Кроникл». У башни Мартелло были стены толщиной в восемь футов и плоская крыша с тяжелой пушкой, которую можно было поворачивать по кругу, чтобы иметь возможность стрелять в любом направлении. Каждую башню обслуживали офицер и двадцать солдат.

Уже несколько месяцев Эймос читал об угрозе французского вторжения. Он испытывал общее беспокойство, когда читал, что правитель Франции, Наполеон Бонапарт, собрал двухсоттысячную армию в Булони и других портах и готовит армаду для переброски ее через Ла-Манш. Но мрачный вид крепости, охраняющей гавань Комба, внезапно сделал все это более реальным.

У Бонапарта было достаточно денег, чтобы оплатить вторжение. Он продал Соединенным Штатам обширную убыточную территорию, которую французы называли Луизианой и которая простиралась от Мексиканского залива до самых Великих озер на канадской границе. Президент Томас Джефферсон удвоил территорию США за пятнадцать миллионов долларов. Бонапарт тратил вырученные деньги на завоевание Англии.

Как ни парадоксально, торговля с европейским континентом продолжалась благодаря Королевскому флоту, который патрулировал Ла-Манш. Франция была недоступна, и французы завоевали Нидерланды, но корабли из Комба все еще могли ходить в такие города, как Копенгаген, Осло и даже Санкт-Петербург.

Эймос привез в Комб партию сукна для дальнейшей отправки клиенту в Гамбург. Оплату он должен был получить переводным векселем. Его клиент заплатит стоимость сукна немецкому банкиру по имени Дан Леви, а Эймос получит свои деньги у двоюродного брата Дана, Джонни, который держал банк в Бристоле.

Тем временем в Кингсбридже у Эймоса теперь было две фабрики. Его дела с армией пошли в гору, и на его первоначальной фабрике стало тесно, поэтому он купил вторую, под названием «Вдовья фабрика», у Сисси Бэгшоу, которая отходила от дел. Полгода назад он сделал Кита Клитроу управляющим обеими фабриками. Кит был очень молод для этой должности, но он разбирался в машинах и хорошо ладил с рабочими. Он, без сомнения, был самым компетентным помощником, который когда-либо был у Эймоса.

На набережной Комба было оживленно. Носильщики и возчики сновали туда-сюда, корабли и баржи разгружались и снова загружались в бесконечном процессе, который делал Британию самой богатой страной в мире.

Гребцы увидели судно, которое требовалось Эймосу, «Голландскую девушку», и пришвартовались рядом. Эймос сошел на берег, а Хэмиш начал выгружать тюки с сукном. Появился Кев Оджер, капитан «Голландской девушки». Эймос знал его много лет и доверял ему, но тем не менее они вместе пересчитали тюки, и Оджер вскрыл три наугад, чтобы проверить, действительно ли там белая шерстяная саржа, как указано в накладной. Они подписали два экземпляра коносамента и взяли по одному себе.

— Вы остаетесь на ночь? — спросил Оджер.

— Слишком поздно сегодня возвращаться в Кингсбридж, — ответил Эймос.

— Тогда остерегайтесь вербовщиков сегодня вечером. Я прошлой ночью потерял двух хороших парней.

Эймос понял. Британия постоянно нуждалась в людях для флота. В ополчении, отрядах внутренней обороны, нехватки не было, поскольку оно имело право призывать мужчин, независимо от их желания. В регулярную армию призыва не было, но нищая Ирландия поставляла около трети новобранцев, а остальную часть обеспечивали уголовные суды, которые могли в качестве наказания приговорить преступника к военной службе. Так что самой большой проблемой был флот, который обеспечивал свободу морей для британской торговли.

Морякам платили мало, да и то часто с задержками, а жизнь в море была жестокой, с поркой в качестве повседневного наказания за мелкие проступки. Десятую часть флота теперь составляли каторжники из ирландских тюрем, но и этого было недостаточно. Вместо того чтобы реформировать флот и платить морякам должным образом, правительство, заботясь об интересах налогоплательщиков, просто насильно загоняло людей на флот. В Англии команды, называемые вербовщиками, похищали, или «рекрутировали», крепких мужчин в прибрежных городах, доставляли их на корабли и держали связанными, пока те не оказывались в милях от суши. Эту систему ненавидели, и она часто приводила к бунтам.

Эймос поблагодарил Оджера за предупреждение и отправился с Хэмишем в пансион миссис Эстли, где Эймос всегда останавливался, когда ему приходилось ночевать в Комбе. Это был обычный городской дом, но плотно заставленный кроватями. По одной-две кровати в маленьких комнатах и по несколько — в больших. Хозяйкой была улыбчивая ямайская женщина, чья полнота служила хорошей рекламой ее стряпне.

Они успели как раз к ужину. Миссис Эстли подала острую рыбную похлебку со свежим хлебом и элем за шиллинг. За общим столом Эймос сел рядом с молодым человеком, который его узнал.

— Вы меня не знаете, мистер Барроуфилд, но я из Кингсбриджа, — сказал он. — Меня зовут Джим Пиджен.

Эймос не припомнил, чтобы видел его раньше. Он вежливо спросил:

— Что привело вас в Комб?

— Я работаю на баржах. Неплохо знаю реку от Кингсбриджа до Комба.

Другой постоялец, мужчина с высохшей правой рукой, которого в насмешку звали Левша, между ложками яростно поносил французов.

— Безбожники, кровопийцы, невежды, — сказал он и шумно отхлебнул из ложки, — они перебили цвет французского дворянства и хотят перебить и наш.

Хэмиш клюнул на наживку.

— Четырнадцать месяцев мы жили в мире, — сказал он. Амьенский мирный договор был подписан в марте 1802 года, и состоятельные английские покупатели и туристы снова хлынули в свой любимый Париж, но в мае прошлого года Британия разорвала перемирие.

— Французы снова на нас напали, — сказал Левша.

— Забавно, что вы так говорите, — ответил Хэмиш. — Если верить газетам, это мы объявили войну французам, а не наоборот.

— Потому что они вторглись в Швейцарию, — парировал Левша.

— Несомненно, вторглись, но разве это повод посылать англичан на смерть? За Швейцарию? Я лишь задаю вопрос.

— Мне плевать, что вы там говорите, ненавижу этих гребаных французов.

Из кухни донесся голос:

— Я прошу не выражаться, господа, у меня приличное заведение.

Воинственный Левша покорился ее власти.

— Простите, миссис Эстли, — сказал он.

Вскоре ужин закончился. Когда мужчины стали выходить из-за стола, вошла миссис Эстли и сказала:

— Приятного вечера, господа, но хочу напомнить вам мое правило. В полночь дверь запирается, и деньги не возвращаются.

Эймос и Хэмиш прогулялись по городу. Эймос не беспокоился о вербовщиках. Они не трогали хорошо одетых джентльменов из среднего класса.

Комб был оживленным местом, как и все портовые города. На улицах за гроши выступали музыканты и акробаты, торговцы вразнос продавали баллады, сувениры и волшебные зелья, юноши и девушки предлагали свои тела, а карманники обчищали моряков, лишая их жалованья. Эймоса и Хэмиша не соблазнили многочисленные бордели и игорные дома, но все же они отведали эля в нескольких тавернах и поели устриц с уличного лотка.

Когда Эймос объявил, что пора возвращаться к миссис Эстли, Хэмиш взмолился еще об одной кружке, и Эймос уступил ему. Они зашли в таверну у набережной. Внутри сидело с дюжину мужчин, пивших пиво, и несколько молодых женщин. Эймос заметил там Джима Пиджена, который вел дружескую беседу с девушкой в красном платье.

— Славное местечко, — с одобрением сказал Хэмиш.

— Нет, — ответил Эймос. — Посмотри на того молодого парня Джима из Кингсбриджа. Он очень пьян.

— Счастливчик.

— Как думаешь, почему эта девушка с ним так мила?

— Полагаю, он ей нравится.

— Он некрасив и небогат — что она в нем нашла?

— Женский выбор непредсказуем.

Эймос покачал головой.

— Это вербовочный притон.

— Что это значит?

— Она подлила ему джин в пиво, а он и не заметил. Через минуту она отведет его в заднюю комнату, и он подумает, что ему повезло. Но это не так, потому что там будут ждать вербовщики. Они затащат его на корабль и запрут в карцере. В следующий раз, когда он увидит дневной свет, он уже будет матросом Королевского флота.

— Бедолага.

— А девушка получит шиллинг за свою помощь.

— Надо его спасти.

— Да. — Эймос подошел к Пиджену и сказал. — Пора домой, Джим. Уже поздно, и ты пьян.

— Я в порядке, — ответил Джим. — Я просто разговариваю с этой девушкой. Ее зовут мадемуазель Стефани Марчмаунт.

— А меня — Уильям Питт Младший, — сказал Эймос. — Пошли.

Женщина, назвавшаяся Стефани, сказала:

— Почему бы вам не заниматься своим гребаным делом?

Эймос крепко взял Джима под руку.

— Оставь его в покое! — взвизгнула Стефани. Она бросилась на Эймоса и расцарапала ему лицо.

Он отмахнулся от ее руки.

Неподалеку стояли трое мужчин, разговаривавшие с другой хорошенькой девушкой. Один из них обернулся и спросил:

— Что происходит?

— Мой друг пьян, — сказал Эймос, прижимая руку к кровоточащей щеке. — Мы идем домой, пока его не забрали вербовщики. И вам бы я советовал подумать о том же.

— Вербовщики? — переспросил мужчина. Он был хмелен, но на его лице медленно забрезжило понимание. — Вербовщики здесь?

Эймос посмотрел в глубь комнаты и увидел, как входят трое крепких мужчин во главе с четвертым в форме морского офицера.

— Вон там, — сказал он, указывая. — Только что вошли.

Стефани помахала им. Мужчины двинулись быстро, словно повторяя многократно отработанные действия, и через секунду оказались рядом с ней. Она указала на Джима.

— А вам лучше отойти, — сказал офицер.

Один из верзил схватил Джима, который был не в силах сопротивляться. Хэмиш снес второго верзилу мощным ударом с размаху, сбив его с ног. Третий ударил Эймоса в живот. Это был сильный, точный удар, и Эймос согнулся в три погибели от боли. Мужчина обрушил на него град ударов. Эймос был высок и силен, но не был уличным бойцом, и он с трудом защищался, пятясь сквозь толпу.

Но окружающие не остались безучастны. Вербовщики были врагами для всех. Те, кто был ближе к Эймосу, вступили в драку. Они напали на мужчину, избивавшего Эймоса, и оттеснили его.

Это дало Эймосу мгновение, чтобы оценить обстановку. Драка переросла в общую свалку, мужчины орали и беспорядочно махали кулаками, а женщины визжали. Хэмиш схватил Джима и пытался отбить его у похитителя. Эймос бросился на помощь Хэмишу, но какой-то зевака, увидев его дорогую одежду, решил, что он на стороне вербовщиков, и нанес ему размашистый удар. Это был шальной удар, и он пришелся ему под подбородок. На мгновение Эймос потерял сознание и оказался на полу. Не лучшее место посреди бушующей драки, но он был слишком ошеломлен, чтобы встать.

Ему удалось подняться на колени. Затем кто-то схватил его под мышки, и он увидел долгожданное лицо Хэмиша, который рывком поднял его и взвалил на свое широкое плечо. Эймос обмяк, отдавшись на волю судьбы. Его ноги ударялись о тела людей, пока Хэмиш пробивался сквозь толпу. Через несколько секунд он вдохнул холодный свежий воздух. Хэмиш отнес его на некоторое расстояние от таверны, затем поставил на ноги, прислонив к стене.

— Стоять можешь? — спросил Хэмиш.

— Думаю, да. — Ноги Эймоса были слабыми, но он устоял.

Хэмиш рассмеялся.

— Ну и заварушка. — Ему явно понравилось. — Эта Стефани тебе, однако, лицо подпортила. А ведь был такой красавчик.

Эймос поднес руку к щеке и отнял ее в крови.

— Заживет, — сказал он. — А где Джим Пиджен?

— Пришлось его оставить. Я не мог одновременно тащить тебя и драться с вербовщиками.

— Надеюсь, он сбежал, — сказал Эймос.

— Полагаю, узнаем завтра за завтраком.

Однако, на следующее утро от Джима Пиджена не было и следа.

*

Элси одного за другим укладывала спать троих своих сыновей. Это было ее любимое время дня. Она любила эти тихие минуты с детьми, но также с нетерпением ждала того мгновения, когда все они уснут и она сможет отдохнуть.

Она начала с самого младшего, Ричи, которому было два года. Он был блондином, как Кенелм, и обещал стать красавцем. Она опустилась на колени у его кроватки и произнесла короткую молитву. Когда она закончила, он произнёс «Аминь» вместе с ней. Это было одним из немногих его слов, наряду с «мама», «кака» и «нет».

Следующим был Билли. Ему было четыре, и он был живым сгустком энергии. Он умел петь, считать, спорить с матерью и бегать, хотя и не так быстро, чтобы от нее убежать. Он произнёс «Отче наш» вторя ей.

Наконец, она подошла к своему первенцу, семилетнему Стиви. Его пушистые рыжие волосы немного потемнели и стали больше походить на каштановые волосы Арабеллы. Он много читал и умел писать свое имя. Он произнес свои молитвы без подсказки Элси, и уже она сказала «Аминь» вместе с ним.

Раньше Кенелм всегда молился вместе со Стиви, но теперь, когда у них было трое детей, это стало отнимать у него слишком много времени.

Она оставила мальчиков на попечение няни, которая спала рядом, чтобы слышать детей. На лестничной площадке она встретила свою мать, выходившую из комнаты епископа.

Родители Элси почти не разговаривали друг с другом пять лет, пока прошлым летом епископ, в возрасте шестидесяти семи лет, не слег. Он страдал от болей в груди и одышки, да такой, что любое усилие его изнуряло, и он больше не вставал с постели. И тогда Арабелла начала за ним ухаживать.

Теперь Элси и ее мать вместе спустились по лестнице и вошли в столовую к ужину. На столе стояли горячий суп, холодный пирог с дичью и торт. В кувшине было вино, но обе женщины пили чай.

Кенелм был на собрании в ризнице и предупредил, что задержится, поэтому они начали без него.

Элси поинтересовалась, как себя чувствует её отец.

— Он стал немного слабее, — ответила Арабелла. — Жалуется, что у него мерзнут ноги, хотя в комнате пылает камин. Я принесла ему на ужин прозрачный бульон, и он его выпил. Сейчас спит. Мейсон с ним.

— Почему ты за ним ухаживаешь? Мейсон могла бы справиться и одна.

— Я часто задаю себе этот вопрос.

Элси этого было мало.

— Это потому, что ты думаешь о загробной жизни? — Элси чуть не сказала «о Страшном суде», но почувствовала, что это будет слишком резко.

— Я мало что знаю о загробной жизни, — сказала Арабелла. — Как и духовенство, хотя они и притворяются. Счастливые супружеские пары думают, что будут вместе на небесах, но как быть с вдовой, которая вышла замуж во второй раз? У нее на небесах может оказаться два мужа. Ей придется выбирать между ними, или она сможет иметь обоих?

Элси хихикнула.

— Мама, не говори глупостей.

— Я лишь указываю на глупость того, во что верят люди.

— Ты все еще любишь моего отца?

— Нет, и, вероятно, никогда не любила. Но это не его вина. Мы оба в ответе за то, что с нами произошло. Конечно, мне не следовало выходить за него замуж, но это было мое решение. Он сделал мне предложение, и я могла бы отказать. Я бы так и сделала, если бы мое самолюбие не было уязвлено парнем, который меня отверг.

— Некоторые браки назло бывшим складываются вполне удачно.

— Проблема была в том, что твой отец никогда по-настоящему мной не интересовался. Ему нужна была жена для удобства и потому что считается, будто это доказывает, что священнослужитель не… ну, ты знаешь, не из этих.

— Отец из этих?

— Нет, но его влечение в другую сторону не очень-то и сильно. После твоего рождения мы занимались любовью довольно редко. И в конце концов, видишь ли, я нашла того, кто едва мог сдержать руки, потому что так сильно меня любил, и я поняла, что именно так и должно быть.

«У меня не так», — с грустью подумала Элси. «Но я уверена, что так могло бы быть с Эймосом». Она отхлебнула супа и ничего не сказала.

— Я не хочу, чтобы он умер, ненавидя меня, — сказала Арабелла. — Не хочу стоять у его могилы, проклиная его. Поэтому я думаю о первых днях, когда он был стройным, красивым и не таким напыщенным, и я, по крайней мере, была к нему расположена. И, возможно, он простит меня перед своим концом.

Элси не думала, что ее отец из тех, кто прощает, но это была еще одна мысль, которую она оставила при себе.

Исповедальная атмосфера испарилась, когда вошел Кенелм. Он сел за стол и налил себе бокал мадеры.

— Что это вы обе такие серьезные? — спросил он.

Элси решила не отвечать. Вместо этого она спросила:

— Как прошло твое собрание?

— Очень хорошо, — ответил он. — Это было организационное обсуждение. Я заранее все согласовал с епископом, так что мог озвучить духовенству, чего он от них хочет. Когда они не соглашались, я говорил, что снова поговорю с епископом, но не думаю, что он передумает.

— Ты уверен, что епископ вообще понимает, что ты ему говоришь? — спросила Арабелла.

— Полагаю, да. Во всяком случае, вместе мы принимаем здравые решения. — Кенелм взял кусок пирога с дичью и начал есть.

Арабелла встала.

— Я пойду спать. Спокойной ночи, Кенелм. Спокойной ночи, Элси. — Она вышла из комнаты.

Кенелм нахмурился.

— Надеюсь, твоя мать чем-то на меня не рассержена.

— Нет, — сказала Элси. — Но я подозреваю, она думает, что епископ на самом деле не способен принимать решения и что, по правде, всем теперь заправляешь ты.

Кенелм не стал этого отрицать.

— И если бы это было так, разве это имело бы значение?

— Недоброжелатель мог бы сказать, что ты поступаешь нечестно.

— Едва ли, — с легким смешком ответил Кенелм, делая вид, что это предположение чистая фантазия. — В любом случае, главная задача сейчас заключается в том, чтобы поддерживать бесперебойную работу епархии, пока епископ нездоров.

— Он может никогда не поправиться.

— Тем более есть причина избегать ссор среди духовенства из-за того, кто станет исполняющим обязанности епископа на это время.

— Рано или поздно люди поймут, что ты задумал.

— Тем лучше. Если я покажу себя способным к этой работе, то, когда твой отец наконец будет призван к Господу, архиепископ должен будет назначить меня епископом на его место.

— Но тебе всего тридцать два года.

Светлые щеки Кенелма потемнели от гнева.

— Возраст не должен иметь к этому никакого отношения. Должность должна достаться самому способному.

— В твоей компетентности нет никаких сомнений, Кенелм. Но это Англиканская церковь, и ею традиционно управляют старики. Они могут счесть тебя слишком молодым.

— Я здесь уже девять лет и доказал свою состоятельность!

— И все с этим согласятся. — Это было не совсем так. Кенелм конфликтовал с некоторыми из старших священников, которым не нравилась его самонадеянность, но она пыталась успокоить его уязвленные чувства. — Я просто не хочу, чтобы ты слишком разочаровался, если решение будет не в твою пользу.

— Я действительно не думаю, что есть большая вероятность этого, — решительно сказал он, и Элси больше ничего не добавила.

Он закончил ужин, и они вместе поднялись наверх. Он проводил ее до ее спальни, затем прошел через смежную дверь в свою комнату.

— Спокойной ночи, дорогая, — сказал он, закрывая дверь.

— Спокойной ночи, — ответила Элси.

*

Когда епископ умер, Элси удивилась своему горю. Ее отношения с отцом были напряженными, и она не ожидала, что будет лить по нему слезы. Только когда гробовщики закончили свою работу, и она посмотрела на его холодное тело в гробу, облаченное в епископские одеяния и пышный парик, ее захлестнула печаль, и она зарыдала. Она вдруг стала вспоминать сцены из своего детства, которые не приходили ей на ум двадцать пять лет. Как отец пел ей детские гимны и народные песни, как рассказывал сказки на ночь, как говорил, что она красиво выглядит в новой одежде, как учил ее узнавать первую букву своего имени на резных надписях в соборе. В какой-то момент эта близость закончилась. Возможно, это случилось, когда она превратилась из милой маленькой девочки в дерзкого, спорящего подростка.

— У нас же были хорошие времена, — сказала она матери. — Почему я так надолго о них забыла?

— Потому что плохие воспоминания отравляют хорошие, — ответила Арабелла. — Но теперь мы можем взглянуть на его жизнь в целом. В какие-то моменты он был добр, а в какие-то напротив жесток. Он был умен, но ограничен. Я не могу вспомнить ни одного случая, чтобы он солгал мне или кому-либо еще, если уж на то пошло, хотя он мог обманывать молчанием. При ближайшем рассмотрении каждая жизнь — это такое вот лоскутное одеяло, если ты не святой.

Эймос сказал, что понимает чувства Элси. Беседуя в воскресной школе, пока дети ели свой бесплатный обед, он рассказал о смерти своего отца двенадцать лет назад.

— Когда я увидел его бледным и неподвижным, меня просто охватил приступ рыданий, он захлестнул меня, я не мог остановиться. И в то же время я знал, что он плохо со мной обращался. Я помнил об этом, но это ничего не меняло. Я не мог понять тогда своей реакции и до сих пор не могу.

Элси кивнула.

— Привязанность слишком глубока, чтобы ее могли изменить обстоятельства. Горе иррационально.

Он кивнул и улыбнулся.

— Ты такая мудрая, Элси.

«И все же ты предпочитаешь эту вертихвостку Джейн», — подумала она.

Епископ оставил в завещании четыре тысячи фунтов, разделенные поровну между женой и дочерью. Арабелла могла скромно жить на свое наследство. Элси собиралась потратить свою долю на воскресную школу.

Архиепископ не приехал в Кингсбридж на похороны, но прислал своего помощника, Августуса Таттерсолла. Он остановился во дворце. Элси была впечатлена им. Она встречала двух предыдущих посланников архиепископа и нашла их обоих высокомерными и властными. Таттерсолл был интеллектуалом, человеком значительного влияния, но держался просто. Он говорил тихо и был предельно учтив, особенно с теми, кто был в его власти, но в нем не было и тени слабости, и он мог быть очень твердым, когда говорил о желаниях архиепископа. Ей пришло в голову, что Эймос был бы таким, если бы решил избрать стезю священника, вот только Таттерсолл был не так красив.

Во время прошлых визитов Элси бывало неловко за Кенелма, когда тот, в присутствии высшего духовенства, изо всех сил старался произвести впечатление, без умолку твердя, как сильно от него зависит епископ, и намекая, что сам он справился бы с делами куда лучше. Она понимала, что Кенелм хочет сделать карьеру в Церкви, но чувствовала, что на людей высокого сана куда большее впечатление произвел бы более тонкий подход.

Элси Кенелм говорил, что уверен в успехе, но на самом деле сгорал от нетерпения, ожидая новостей от Таттерсолла. Однако Таттерсолл держал всех в напряжении и ничего не говорил о назначениях, пока шли приготовления к похоронам.

С грандиозной церемонией епископа предали земле на кладбище к северу от собора. Сразу после этого Таттерсолл назначил собрание капитула. Но перед этим он попросил о встрече с Арабеллой, Кенелмом и Элси, что, по мнению Элси, было очень тактично с его стороны.

Они сидели в гостиной. Таттерсолл говорил отрывисто.

— Архиепископ решил, что новым епископом Кингсбриджа станет Маркус Реддингкот.

Элси бросила взгляд на Кенелма. Он побледнел от потрясения. Ее захлестнула волна сострадания. Это так много для него значило.

— Думаю, вы знали Реддингкота в Оксфорде, — сказал Таттерсолл Кенелму. — Он тогда там преподавал.

Элси слышала о Реддингкоте, консервативном интеллектуале, написавшем комментарии к Евангелию от Луки.

Кенелм обрел дар речи.

— Но почему не я?

— Архиепископ прекрасно осведомлен о ваших способностях и считает, что у вас впереди большое будущее. Еще несколько лет опыта, и вы, возможно, будете готовы возглавить епархию. Сейчас вы слишком молоды.

— Множество людей моего возраста становились епископами!

— Не множество. Несколько, да, и, к сожалению, это, как правило, были вторые или третьи сыновья богатых аристократов.

— Но…

— Идем дальше, — твердо сказал Таттерсолл. — Декан Кингсбриджа скоро уходит на покой, и архиепископ назначает вас, мистер Маккинтош, на его место.

Кенелма это не успокоило. Это было желанное повышение, но он жаждал большего. Однако он сумел выдавить:

— Благодарю вас.

Таттерсолл встал.

— Реддингкот горит желанием немедленно сюда приехать, — сказал он. — Вам следует занять дом декана, как только нынешний декан съедет.

Элси казалось, что ее жизнь меняется слишком быстро. Ей хотелось поставить ее на паузу и все осмыслить.

Таттерсолл посмотрел на часы.

— Я обращусь к капитулу через пятнадцать минут. Полагаю, вы присоединитесь ко мне, мистер Маккинтош.

Кенелм выглядел так, словно хотел сказать «Идите к черту», но после паузы покорно кивнул.

— Я буду там.

Таттерсолл вышел.

— Что ж, значит, мы переезжаем в дом декана! — бодро сказала Элси. — Это очень милый дом — меньше этого дворца, конечно, но, вероятно, уютнее. И он на Мейн-стрит.

— Девять лет я прислуживал епископу, и все, что я получил, это место декана, — с горечью произнес Кенелм.

— По меркам обычных священников это быстрое повышение.

— Я не обычный священник.

Он ожидал особого отношения, потому что был зятем епископа, это Элси знала. Но епископ умер, и у Кенелма не было других влиятельных связей.

— Ты думал, что, женившись на мне, получишь особое отношение, — с грустью сказала она.

— Ха! — бросил он. — Это была ошибка, не так ли?

Это была пощечина, и Элси замолчала.

Кенелм вышел из комнаты.

— Ох, дорогая, это было жестоко, — сказала Арабелла, — но я уверена, он не хотел тебя обидеть. Он расстроен.

— Уверена, что именно это он и имел в виду, — ответила Элси. — Ему нужно на кого-то свалить вину за свое разочарование.

— Что ж, он не получил желаемого, но зато ты получила свое. У тебя есть Стиви, Билли и Ричи. А у меня — Эйб. Мы переедем в дом декана, и у нас будет дом, полный детей. Жизнь могла бы быть и хуже!

Элси встала и обняла мать.

— Ты права, — сказала она. — Жизнь могла бы быть куда хуже.