В субботу днем, после того как в пять часов фабрики закрылись, Кит с друзьями играл в футбол на пустыре у новых домов по ту сторону реки. Кит был ниже среднего роста. Он умел бегать и уворачиваться, но не мог сильно бить по мячу, и его легко было сбить с ног. И все же игра ему нравилась, и играл он с азартом.

Когда игра закончилась, мальчишки разошлись. Бесцельно бродя, Кит очутился на улице с пустыми новыми домами, двери которых выходили прямо на улицу. Из праздного любопытства он заглянул в окно и увидел маленькую пустую комнату: дощатый пол, оштукатуренные стены и лестница наверх. Там был камин, небольшой стол и две скамьи.

Без особой причины он подергал входную дверь и обнаружил, что она не заперта. На пороге он помедлил. Он посмотрел вверх и вниз по улице и не увидел никого, кроме нескольких своих друзей по футболу. Он вспомнил поговорку Джарджа: «Любопытство сгубило кошку».

Он скользнул в дом и тихо прикрыл за собой дверь.

В доме пахло свежей штукатуркой и краской. Он на мгновение прислушался, но наверху не было ни звука. Он был в здании один. На столе стояли четыре миски, четыре чашки и четыре ложки, все новые, деревянные. Это напомнило ему одну из маминых сказок, про Златовласку и трех медведей. Но в мисках не было каши. Камин был чист и холоден. В доме еще никто не жил.

Он поднялся по лестнице, ступая мягко, на случай если наверху кто-то есть и спит беззвучно.

Там были две спальни, каждая с одним окном на улицу. Он понял, что сзади окон нет, и вспомнил, как слышал выражение «дома спина к спине». В такой застройке имелся практический смысл, поскольку каждый дом делил стену с тем, что был позади, что позволяло экономить кирпич.

Кроватей не было, как и спящих людей. В одной из комнат он увидел стопку из четырех холщовых тюфяков, набитых, по-видимому, соломой, и небольшую груду одеял. Дом был готов к заселению, пусть и едва-едва.

«Кем же он будет заселен?» — подумал он.

Пустой дом больше не представлял для него интереса. Он спустился по лестнице и вышел на улицу. К своему ужасу, он увидел плотного краснолицего мужчину, стоявшего в нескольких ярдах от него. Мужчина был потрясен не меньше. Мгновение они смотрели друг на друга, затем мужчина гневно взревел и шагнул к Киту.

Кит бросился бежать.

— Воришка! — заорал мужчина, хотя руки у Кита были пусты.

Кит помчался прочь, сердце колотилось от страха. Этот тип, вероятно, был каким-то сторожем. Должно быть, он спал на посту, когда Кит пришел, но теперь явно проснулся. Мужчины бегают быстрее мальчиков, если они в хорошей форме, но, судя по беглому взгляду Кита, этот был не в лучшей. Однако, оглянувшись через плечо, он увидел, что мужчина его нагоняет. «Сейчас меня побьют», — подумал Кит и постарался бежать быстрее. Он видел, как его друзья в панике разбегаются.

Впереди, двигаясь по улице, он увидел странное зрелище. Большая повозка, запряженная четырьмя лошадьми, до отказа набитая мужчинами, женщинами и детьми. Он пробежал мимо, затем снова оглянулся на своего преследователя. Он увидел, как тот остановился, тяжело дыша, и оперся на борт повозки, чтобы поговорить с возницей.

Кит начал думать, что ему удалось убежать от сторожа.

Он сбавил шаг, но продолжал бежать, пока не оказался на безопасном расстоянии. Затем остановился и обернулся, переводя дух.

Люди в повозке были все незнакомые, и они с живым интересом оглядывались по сторонам. Кит слышал, как они разговаривают, но не понимал, что они говорят. Некоторые слова были узнаваемы, но произносились со странным акцентом.

Приезжие начали спускаться с повозки, неся узлы и мешки. Похоже, это были целые семьи: муж, жена и дети, плюс несколько молодых парней — всего около тридцати человек. Пока Кит смотрел, появилась вторая повозка, нагруженная так же.

«Шестьдесят человек», — подумал Кит, как обычно, считая в уме. Пятнадцать или двадцать семей.

Затем прибыла третья повозка, а за ней и четвертая.

Краснолицый мужчина теперь забыл о Ките и был занят тем, что направлял людей в дома. Они не всегда понимали, что он говорит, и он в ответ кричал на них. Один из приезжих, казалось, был их предводителем, высокий мужчина с копной черных волос. Он говорил с группой, видимо, переводя им слова краснолицего.

Семьи начали расходиться, и предводитель пошел в сторону Кита в сопровождении женщины и двух детей. Кит решил заговорить с ними.

— Здравствуйте, — сказал он.

Мужчина сказал что-то, чего Кит не понял.

— Кто вы? — спросил Кит.

Ответ прозвучал неразборчиво.

Кит на мгновение задумался.

— Вы ткач?

— Я так и сказал. Мы все ткачи.

— Откуда вы приехали?

Мужчина сказал что-то, что прозвучало как «даблин».

— Это далеко?

Мужчина ответил, и на этот раз Кит, привыкая к акценту, понял.

— Три дня на корабле до Бристоля, потом полтора дня в этой повозке.

— Зачем вы приехали в Кингсбридж?

— Так это место называется?

— Да.

— Фабрика в нашей деревне закрылась, и у нас не было работы. Потом пришел человек и сказал, что мы можем работать на фабрике в Англии. А ты кто, паренек?

— Меня зовут Кристофер Клитроу, а зовут меня Кит. — Он с гордостью добавил: — Я наладчик на фабрике Барроуфилда.

— Что ж, Кит-наладчик, я Колин Хеннесси, и я рад с тобой познакомиться.

Семья вошла в дом. Все входные двери были заранее отперты, понял Кит, поэтому он и смог войти. Заглянув в открытую дверь, он увидел, как дети возбужденно носятся по комнате. Жена выглядела довольной.

Кит почувствовал, что это важное событие, хотя не мог до конца понять почему. Он направился домой, взволнованный тем, что принесет новость.

Его мать готовила ужин — кашу с диким луком. Джардж сидел с кувшином эля. Он бастовал, и Кит слышал, как Сэл говорила: «Безделье вредно для Джарджа. Он слишком много пьет».

— Я видел кое-что странное, — сказал им Кит.

Джардж не обратил внимания, но Сэл спросила:

— И что же это?

— Знаете новые дома?

— Да, — сказала Сэл. — У фабрики возле свинарника.

— Их достроили. Я заглянул в один. Там все было готово для размещения людей: матрасы, стол и чашки.

Мать нахмурилась.

— Не похоже на Хорнбима, чтобы он дарил своим жильцам подарки.

Кит решил пропустить эпизод со сторожем.

— А потом приехала повозка, полная людей, которые смешно разговаривали.

Сэл отложила ложку, которой мешала кашу, и повернулась к Киту.

— Правда? — сказала она. Ее реакция подсказала ему, что он был прав, считая эту новость важной. — Сколько людей?

— Около тридцати. А потом приехали еще три повозки.

Джардж отставил кружку.

— Да это же больше сотни человек.

— Сто двадцать, — уточнил Кит.

— Ты с ними говорил? — спросила Сэл.

— Я поздоровался с высоким мужчиной с черными волосами. Он сказал, что они три дня плыли на корабле.

— Иностранцы, — сказал Джардж.

— Ты спросил, откуда они? — спросила Сэл.

— Прозвучало как «даблин».

— Дублин, — сказала Сэл. — Это ирландцы.

— Он сказал, что он ткач, но фабрика в его деревне закрылась.

— Я и не знала, что в Ирландии есть фабрики, — сказала Сэл.

— Есть, — ответил Джардж. — У ирландских овец длинная, мягкая шерсть, из которой делают хороший теплый твид под названием «Донегол».

— Он сказал, они все ткачи, — добавил Кит.

— Черт побери, — сказал Джардж, — Хорнбим привез штрейкбрейхеров.

— Штрейкбрехеры? — недоуменно переспросил Кит. Незнакомое слово напоминало «струпья», подобные тем, что вскакивали у него на коленках после падения.

— Работники на замену бастующим, — объяснила Сэл. — Хорнбим поставит их работать на своих фабриках.

— Да, — мрачно подтвердил Джардж. — Это если они доживут до этого момента.

*

По воскресеньям Джейн ходила на причастие в собор. Эймос хотел поговорить с ней, поэтому пропустил службу в методистском зале и дождался у собора, пока не выйдет англиканская паства.

Джейн была в пальто мрачного темно-синего цвета и простой шляпке, подходящей для церкви. Она выглядела довольно серьезной, но посветлела, увидев Эймоса. Виконт Нортвуд шел неподалеку, но был поглощен разговором с олдерменом Дринкуотером.

— Несколько дней назад в «Таймс» писали, что герцог Йоркский планирует радикальные реформы в британской армии, — сказал Эймос Джейн.

— Боже мой, — протянула Джейн. — Умеете же вы завести светский разговор с девушками, не так ли?

Эймос рассмеялся над собой.

— Простите, — сказал он. — Как вы? Я в восторге от вашей шляпки. Этот темно-синий вам очень идет. Так вы слышали об армейских реформах?

— Ладно. Я слишком хорошо знаю вас, и понимаю, когда вы одержимы идеей словно собака, что ухватила кость. Да, я знаю об армейских реформах — Генри сейчас почти ни о чем другом не говорит. Герцог хочет, чтобы у каждого солдата была шинель. Мне это кажется очень разумным. Как они могут сражаться, если замерзают от холода?

— Герцог также считает, что армия переплачивает за снабжение. Он думает, что ополчение грабят, и он прав. Эти шинели обойдутся в три-четыре раза дороже, чем должны.

— Надеюсь, вы не станете столь же скучным, как мой муж.

— Это не скучно. Кто отвечает за закупки для Ширингского ополчения?

— Майор Уилл Риддик. О, кажется, я понимаю, к чему вы клоните.

— У кого Риддик покупает все сукно для мундиров?

— У своего тестя, олдермена Хорнбима.

— Шесть лет назад, до того, как Риддик женился на дочери Хорнбима, я подавал заявку на армейский контракт. Уилл согласился на мою цену, а затем попросил взятку в десять процентов.

Джейн была шокирована.

— Вы донесли на него?

— Нет. — Эймос пожал плечами. — Он бы все отрицал, а я не смог бы доказать, так что я ничего не сделал.

— Тогда зачем вы мне это рассказываете?

— В надежде, что вы расскажете своему мужу.

— Но вы все равно ничего не можете доказать.

— Нет. Но вы знаете мои убеждения. Я бы не солгал.

— Конечно. Но чего вы хотите от Генри? Если вы не можете доказать коррупцию, он тоже не сможет.

— Ему не нужно ничего доказывать. Он командует ополчением. Он может просто перевести майора Риддика на другую должность, например, заведующего вооружением, и назначить кого-то другого ответственным за закупки.

— А что, если новый человек окажется таким же продажным, как Уилл?

— Скажите Генри, чтобы он назначил методиста.

Джейн задумчиво кивнула.

— Он может это сделать. Он говорит, что из методистов получаются хорошие офицеры.

Генри Нортвуд отделился от олдермена Дринкуотера и подошел к жене. Эймос поклонился ему.

— Что вы думаете об этой забастовке, Барроуфилд? — спросил виконт.

— Суконщики должны получать прибыль, а рабочие — прожиточный минимум. Это не так уж и сложно, милорд. Но жадность и гордыня мешают.

— Вы считаете, что владельцы предприятий должны уступить?

— Я считаю, что обе стороны должны пойти на компромисс.

— Весьма разумно, — сказал Нортвуд, по-хозяйски взял Джейн под руку и увел ее.

*

В понедельник ирландцы приступили к работе на фабриках Хорнбима. В тот вечер после репетиции звонарей в задней комнате «Колокола» состоялось собрание. Комната была большой, но сегодня она была забита до отказа. Собрались почти все бастующие ткачи, а также Сэл, Джардж и Спейд.

Пили мало. В воздухе висело напряженное ожидание. Что-то должно было произойти, хотя никто не знал, что именно. Некоторые ткачи принесли с собой крепкие палки, деревянные лопаты и киянки.

Сэл хотела избежать насилия.

Джардж был за то, чтобы дать бой.

— Сотня наших, у фабрики возле свинарника завтра в полпятого утра, вооруженные дубинками. Любого, кто попытается войти на фабрику, ждет трепка. Проще простого.

— Вот это по-нашему, — сказал приятель Джарджа Джек Кэмп, тоже ткач с Верхней фабрики Хорнбима, и гневный ропот показал, что у такого подхода много сторонников.

— А что потом? — спросила Сэл.

— Хорнбиму придется уступить, — сказал Джардж.

— Как думаешь, Джардж, он из тех, кто уступает? — спросил Спейд. — Не вызовет ли он ополчение?

Джардж рассмеялся.

— Это ему не поможет. Ополченцы — наши друзья и соседи.

— Верно, они отказались стрелять в женщин во время хлебного бунта, — признал Спейд. — Но можем ли мы быть уверены, что то же самое произойдет снова? Что, если вместо стрельбы они начнут арестовывать людей?

— Меня им арестовать будет непросто, — презрительно фыркнул Джардж.

— Знаю, — сказал Спейд. — Значит, будет драка, трое-четверо солдат против тебя.

— Против меня и моих друзей.

— А потом подтянутся еще солдаты, и еще твои друзья.

— Очень вероятно.

— И это будет бунт.

— Ну…

Спейд настаивал на своем.

— И, Джардж, прости, что напоминаю, но твою сестру, Джоан, осудили за бунт, она едва избежала виселицы, и ее сослали в Австралию, и, возможно, она никогда не вернется.

— Знаю, — раздраженно бросил Джардж, понимая, что проигрывает спор.

Спейд был неумолим.

— Так вот, если рабочие последуют твоему плану, как думаешь, сколько еще из вас окажутся в ссылке или на виселице?

Джардж возмутился.

— Что ты хочешь сказать, Спейд, что мы должны просто сидеть здесь и ничего не делать?

— Подождите неделю, — сказал Спейд.

— Зачем?

— Посмотрим, что произойдет.

Раздался недовольный ропот, и Сэл сказала:

— Послушайте его, послушайте. Спейд всегда говорит дельные вещи.

— Ничего не произойдет, если мы будем просто ждать, — обеспокоенно сказал Джардж.

— Не будь так уверен. — Как всегда, тон Спейда был мягким, рассудительным. — Послушай, что ты теряешь? Подожди неделю. За неделю многое может случиться. Давайте снова встретимся здесь в субботу вечером, после ужина. Если я ошибусь и ничего не изменится, тогда и будем планировать что-то более решительное.

Сэл одобрительно кивнула.

— Никаких ненужных рисков.

— А пока, — сказал Спейд, — держитесь подальше от неприятностей. Если увидите ирландца, просто отойдите в сторону. Вы всего лишь фабричные рабочие. По неписаным законам Англии, вы виновны, пока не докажете обратное.

*

Джардж принял решение группы, но оно ему не понравилось. Сэл с тревогой наблюдала, как он все больше злится и все больше пьет. Во вторник вечером, когда она закончила работу, она увидела его у новой фабрики Хорнбима, наблюдающим за выходящими ирландцами. Но он ни с кем не заговорил и пошел домой вместе с Сэл.

— Почему мы воюем с Бонапартом и французами? — сказал он. — Мы должны воевать с Хорнбимом и ирландцами.

Сэл была с ним согласна.

— Чертовски верно, — сказала она. — Но мы должны действовать с умом. Хорнбим хитер, и люди, подобные ему, тоже. Нельзя позволить этим ублюдкам нас перехитрить.

Джардж посмотрел на нее с мятежным видом и ничего не ответил.

То, что он не работал, усугубляло его настроение. От нечего делать он проводил дни в пивной. Когда Сэл пришла домой в четверг вечером, она увидела, что Библия ее отца исчезла. «Он заложил ее, — сказала она себе. — Заложил и тратит деньги на выпивку». Она села на кровать и немного поплакала.

Но у нее были дети, о которых нужно было заботиться.

Когда она кормила их ужином, дешевым черствым хлебом со свиным жиром, ввалился Джардж, воняющий элем, злой, потому что у него не было денег на выпивку.

— Где мой ужин? — спросил он.

— Где Библия моего отца? — ответила Сэл.

Он сел за стол.

— Я выкуплю ее после забастовки, не беспокойся. — Он говорил так, будто это было не очень важно, что еще больше разозлило ее.

Она отрезала ломоть хлеба, намазала его жиром и положила перед ним.

— Заешь, чтобы жир впитал немного эля.

Он откусил, пожевал, проглотил и скривился.

— Хлеб с жиром? — сказал он. — А почему нет масла?

— Сам знаешь, почему нет масла, — пробормотала Сэл.

— Потому что забастовка, ты разве не знал? — встрял Кит.

Это разозлило Джарджа.

— Не дерзи мне, сопляк, — сказал он, запинаясь. — Я хозяин в этом доме, и не забывай об этом. — И с этими словами он так ударил Кита по голове, что мальчик свалился со стула на пол.

Это сломило выдержку Сэл. К ней вернулось воспоминание, яркое, будто это было вчера: шестилетний Кит лежит в постели в усадьбе Бэдфорда с повязкой на голове после того, как лошадь Уилла Риддика проломила ему череп. Ярость вскипела в ней, как вулкан. Она шагнула к Джарджу, обезумев от гнева. Он увидел выражение ее лица и быстро вскочил, на его лице отразились шок и страх, а затем она набросилась на него. Она ударила его ногой в пах и услышала крик Сью, но не обратила внимания. Когда рука Джарджа прикрыла его промежность, она ударила его по лицу дважды, трижды, четырежды. У нее были большие руки и сильные предплечья. Он попятился, крича:

— Отстань от меня, бешеная корова!

Она услышала крик Кита:

— Перестань, Ма, перестань!

Она снова ударила Джарджа, высоко по скуле. Он схватил ее за руки, но он был пьян, а она сильна, и он не смог ее удержать. Она ударила его в живот, и он согнулся от боли. Она подсекла ему ноги, и он рухнул, как срубленное дерево.

Она схватила со стола хлебный нож и опустилась ему на грудь. Поднеся лезвие к его лицу, она сказала:

— Если ты еще хоть раз тронешь этого мальчика, клянусь, я перережу тебе горло посреди ночи, видит Бог.

Она услышала, как Кит сказал:

— Ма, слезь с него.

Она встала, тяжело дыша, и убрала нож в ящик. Дети стояли на полпути вверх по лестнице, с открытыми ртами, глядя на нее со страхом и трепетом. Она посмотрела на лицо Кита. Левая сторона покраснела и начала опухать.

— Голова болит? — спросила она.

— Нет, щека, — ответил он.

Дети осторожно спустились по лестнице.

Сэл обняла Кита, чувствуя облегчение. Она жила в постоянном страхе, что он повредит голову.

Ее костяшки были в синяках, а безымянный палец левой руки, казалось, был вывихнут. Она потерла руки, пытаясь унять боль.

Джардж медленно поднялся на ноги. Сэл посмотрела на него, вызывая на бой. Его лицо было в порезах и синяках, но он не выказывал и тени желания драться. Он ссутулился, опустив голову. Он сел, сложил руки на столе и уткнулся в них лицом. Он задрожал, и она поняла, что он плачет. Через некоторое время он немного поднял голову и сказал:

— Прости, Сэл. Не знаю, что на меня нашло. Я не хотел обидеть бедного мальчика. Я тебя не заслуживаю, Сэл. Я недостаточно хорош. Ты хорошая женщина, я это знаю.

Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него.

— Не проси меня простить тебя.

— Не буду.

Она не могла не почувствовать укола жалости. Он был жалок и не причинил Киту настоящего вреда. Но она чувствовала, что нужно провести черту. Иначе Джардж мог подумать, что может снова ударить Кита и снова извиниться.

— Мне нужно знать, что это никогда не повторится, — сказала она.

— Не повторится, клянусь. — Он вытер лицо рукавом и посмотрел на нее. — Не бросай меня, Сэл.

Она долго смотрела на него, потом приняла решение.

— Лучше тебе прилечь и проспаться от всего этого эля. — Она взяла его за плечо и помогла встать. — Пойдем, наверх.

Она отвела его в их общую спальню и усадила на край кровати. Она опустилась на колени и стянула с него сапоги.

Он закинул ноги на кровать и откинулся назад.

— Побудь со мной минутку, Сэл.

Она помедлила, потом легла рядом с ним. Она просунула руку ему под голову и положила его лицо себе на грудь. Он заснул через несколько секунд, и все его тело обмякло.

Она поцеловала его избитое лицо.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Но во второй раз я тебя не прощу.

*

Суббота выдалась погожей, и солнце все еще светило в полшестого, когда Хорнбим вышел подышать воздухом в сад своего дома. Неделя у него была хорошая. Все его фабрики работали с ирландскими рабочими, а некоторых из новоприбывших обучали работе на паровых станках. Он хорошо пообедал и теперь курил трубку.

Но его покой нарушило сообщение от зятя, Уилла Риддика. Посланником был молодой ополченец в форме, вспотевший и запыхавшийся. Он вытянулся по стойке смирно и сказал:

— Олдермен Хорнбим, сэр, прошу прощения, майор Риддик шлет вам свои приветствия и просит вас встретиться с ним у таверны «Бойня» как можно скорее.

— Что-то случилось? — спросил Хорнбим.

— Не знаю, сэр, мне просто передали сообщение.

— Хорошо. Следуй за мной.

— Есть, сэр.

Хорнбим вошел в дом и обратился к лакею Симпсону:

— Скажи миссис Хорнбим, что меня вызвали по делам. — Затем он надел парик, поправляя его перед зеркалом в холле, и вышел на улицу.

Ему и посыльному потребовалось всего несколько минут, чтобы быстрым шагом спуститься по Мейн-стрит в Нижний город. Не доходя до «Бойни», Хорнбим понял, почему Риддик его вызвал.

В город шли ирландцы.

Хорнбим смотрел, как они идут через мост, ведя с собой детей. У каждого был всего один комплект одежды, но, как и кингсбриджские фабричные рабочие, они принарядились ярким шарфом, лентой в волосах, кушаком или щегольской шляпой. Хорнбим привез из Ирландии сто двадцать человек, и, похоже, все они сегодня вечером вышли развлечься.

Он задался вопросом, как отреагируют местные.

Посыльный привел его к «Бойне», самой большой из прибрежных таверн. Толпа выпивающих стояла снаружи, наслаждаясь солнцем. Заведение было оживленным, и многие ирландцы уже прибыли и пили из кружек. Их можно было отличить по несколько иной одежде — твиду со случайными цветными вкраплениями в ткани, а не с упорядоченными полосками и клеткой сукна как в западной Англии.

Посыльный провел Хорнбима внутрь, где он заметил Риддика с кружкой в руке.

— Я должен был это предвидеть, — сказал Хорнбим.

— Я тоже, — ответил Риддик. — Им только что заплатили, и они хотят повеселиться.

— Но, кажется, вражды между местными и приезжими нет.

— Пока что.

Хорнбим кивнул.

— Нам следует собрать отряд ополчения на всякий случай.

Риддик обратился к посыльному:

— Мои приветствия лейтенанту Дональдсону, и пусть он будет любезен немедленно собрать первую, вторую и седьмую роты, но держать их в штабе до дальнейших распоряжений.

Молодой человек точно повторил сообщение, и Риддик его отпустил.

Хорнбим был обеспокоен. Если начнутся беспорядки, вину свалят на ирландцев, и, возможно, на него даже окажут давление, чтобы он от них избавился. Это поставит его в зависимость от проклятого союза.

Ему нужно было осмотреться.

— Давай прогуляемся, — сказал он.

Риддик осушил свою кружку, и они вышли на улицу.

В нескольких шагах был еще один, поменьше, паб, на вывеске которого был изображен лебедь.

— «Белый лебедь», — сказал Риддик. — В шутку его называют «Грязной уткой».

Они заглянули внутрь. Приезжие сидели и стояли вместе с местными, и никто не создавал проблем.

Уличные торговцы продавали горячие и холодные закуски: печеные яблоки, орехи, горячие пироги и имбирные пряники. У причала баржа разгружала бочки с улитками-литторинами, крошечными съедобными морскими улитками, которых нужно было выковыривать из раковин булавкой, и какой-то мужчина уже варил их в ведре на угольном огне. Хорнбим отказался, но Риддик купил кулек улиток, сбрызнутых уксусом, и ел их на ходу, бросая пустые раковины на землю.

Они с Хорнбимом обошли весь район. Они заглядывали в таверны, игорные притоны и бордели. Пабы были очень простыми, с грубой самодельной мебелью. В основном там продавали эль и дешевый джин. Ирландцев за игорными столами не было, для этого у них было недостаточно денег, предположил Хорнбим. Белла Лавгуд, которая постарела, теперь была хозяйкой собственного заведения, и четверо или пятеро молодых ирландцев были там, терпеливо ожидая своей очереди к девушке. В доме Калливера ирландцев не было, без сомнения, потому что для фабричных рабочих это было слишком дорого.

К тому времени, как они вернулись к «Бойне», солнце начало клониться к реке, и выпивающие становились все шумнее. Посыльный ждал их, чтобы сообщить, что лейтенант Дональдсон собрал три роты.

— Держись рядом со мной, — сказал Риддик, — может будет еще одно сообщение.

Настроение в таверне было буйным, но признаков напряженности не было. Риддик взял еще одну кружку, а Хорнбим — бокал мадеры, и они вынесли свои напитки на улицу, где воздух был еще теплым, но свежее. Хорнбим начал чувствовать, что все будет в порядке.

Кое-кого из взрослых начинали раздражать дети. Они носились как угорелые, играя в догонялки. Время от времени кто-нибудь налетал на взрослого и тут же удирал, даже не извинившись.

— Не предложить ли людям держать своих детей в узде или, еще лучше, отвести их домой спать, — с беспокойством сказал Хорнбим.

Появился продавец имбирных пряников и стал продавать толстые ломти своего сладкого пирога выпивающим у «Бойни». Хорнбим увидел, как мальчик лет восьми выхватил кусок из рук молодой женщины и тут же сунул его в рот. Но он оказался недостаточно проворен, и спутник женщины схватил ребенка за руку.

— Воришка! — заорал мужчина.

Мальчик попытался вырваться, но не смог освободиться из его хватки и завизжал. Люди обернулись.

Хорнбим узнал в мужчине, державшем ребенка, Нэта Хэммонда, одного из молодых хулиганов, завсегдатаев «Бойни». Хэммонд уже два или три раза попадал к мировым судьям по обвинению в нападении.

Мгновение спустя к Хэммонду подошел ирландец и сказал:

— Оставь маленького Майки в покое.

Хорнбим услышал, как Риддик пробормотал:

— Ох, черт.

Хэммонд тряхнул мальчика и агрессивно спросил:

— Это твой?

— Ты отпустишь моего мальчика, — сказал ирландец, — или пожалеешь.

Риддик обратился к посыльному:

— Беги в штаб и скажи Дональдсону, чтобы живо вел сюда ополчение.

Маленький Майки, ободренный появлением отца, что есть силы пнул своего обидчика. Хэммонд вскрикнул от удивления и боли и, отпустив руку мальчика, хлестнул его по лицу. Ребенок упал на землю, из его курносого носика потекла кровь.

Отец бросился на Хэммонда и ударил его в живот. Когда Хэммонд согнулся пополам, ирландец сказал:

— А ну-ка, попробуй теперь ударить по носу меня, а не маленького мальчика.

Риддик взял Хорнбима за руку.

— Давай отойдем, — сказал он. Хорнбим проворно подчинился.

Пока они отступали, двое мужчин, один местный, другой ирландец, вклинились между дерущимися, желая их разнять, но тут же сами начали колотить друг друга. К ним присоединились и другие. Каждый начинал с попытки разнять дерущихся, и столь же быстро оказывался втянут в собственную потасовку. Некоторые женщины бросились на выручку своим мужчинам и тоже вступили в драку. Крики переросли в оглушительный гвалт, который выманил людей из «Бойни» и «Грязной утки». Продавец улиток пытался отогнать людей от своей бочки, но, поскольку для этого он пускал в ход кулаки, вскоре и сам оказался втянут в потасовку, а бочку опрокинули. Она покатилась, рассыпая по булыжникам улиток и разливая морскую воду.

К ужасу Хорнбима, в драке участвовало уже не меньше пятидесяти человек. Он посмотрел вдоль улицы, но не увидел и следа ополчения. Он отчаянно искал способ остановить это, но любое его действие или действие Риддика лишь вовлекло бы их в драку.

Это дискредитирует ирландских штрейкбрехеров и самого Хорнбима. Это была катастрофа, и, теперь он это видел, она расползалась по соседним улицам, выманивая людей из других таверн. Его могли даже заставить отправить ирландцев домой.

«Это порадует бастующих рабочих», — со злостью подумал он.

Наконец прибыл Дональдсон с ополчением. Некоторые несли мушкеты, но другие были безоружны. Дональдсон приказал вооруженным солдатам держаться поодаль от толпы с оружием наготове, а остальным арестовывать всех, кто дерется.

Хорнбим хотел бы, чтобы ополчение открыло огонь, но понимал, что это навредит ему еще больше.

Ополченцы начали вытаскивать людей из свалки и связывать их. Это возымело некоторый эффект, как увидел Хорнбим. Некоторые драчуны высвобождались из объятий противников и спешили убраться, пока их тоже не схватили.

— Мы должны свалить это на новый союз, — сказал Хорнбим Риддику. — Постарайся арестовать всех бастующих, каких увидишь.

— Я их в лицо не знаю.

— Тогда ищи зачинщиков — Джарджа Бокса, Джека Кэмпа, Сэл Бокс или того парня, Спейда.

Хорнбим знал, что найдет людей, которые поклянутся, будто забастовщики намеренно спровоцировали беспорядки.

— Хороший план, — сказал Риддик и отдал приказ капралу.

«Если повезет, — подумал он, — они и так подберут кого-нибудь из бастующих».

Вскоре он увидел, что битва подходит к концу. Больше людей убегало, чем дралось. Многие из тех, кто еще оставался на виду, лежали на земле, зализывая раны. Он догадался, что те ирландцы, кто избежал ареста, вернулись за мост.

Теперь Хорнбиму нужно было найти способ минимизировать ущерб.

— Скольких вы арестовали? — спросил он Риддика.

— Двадцать или тридцать. Их пока заперли в сарае при «Бойне».

— Отведите их в кингсбриджскую тюрьму. Соберите все имена и прочие сведения и приходите ко мне домой. Ирландцев мы отпустим. Я проведу малый суд рано утром, хоть это и воскресенье. Я вынесу суровые приговоры бастующим и их предводителям, а с остальными обойдусь мягко. Я хочу, чтобы люди в Кингсбридже поняли, что это дело рук союза, а не ирландцев.

— Хороший план.

Хорнбим откланялся и пошел домой ждать следующего этапа.

*

Маленький мальчик ворвался в «Колокол», подбежал к Спейду и выпалил:

— Мужики дерутся со штрейкбрехерами у «Бойни»! Ополченцы людей арестовывают!

— Так! — сказал Джардж, вскакивая. — Надо живо туда, черт побери.

— Сядь, Джардж, — твердо сказал Спейд.

— Что? Мы будем сидеть тут и хлебать эль, пока наши соседи дерутся со штрейкбрехерами? Я — нет!

— Подумай минутку, Джардж. Если мы туда пойдем, некоторых из нас арестуют.

— Ну, это не самое страшное в мире.

— А потом нас потащат к мировым судьям. И судьи скажут, что бунт — не вина ирландцев, потому что его начали бастующие.

— Они, вероятно, и так это скажут, не так ли?

— Они не смогут, потому что мы все здесь. Почти все ткачи Хорнбима провели с нами весь вечер, пили эль. И здесь сотня человек, которые могут это подтвердить, включая трактирщика, чей дядя — олдермен.

— Значит… значит… — Джарджу потребовалась минута, чтобы сообразить. — Значит, им придется винить штрейкбрехеров.

— Именно.

Джардж еще немного подумал.

— Ты знал, что так будет, Спейд?

— Я предполагал, что это вероятно.

— Поэтому ты не хотел, чтобы мы шли к фабрике в прошлый понедельник.

— Да.

— Поэтому ты собрал нас всех здесь сегодня вечером.

— Да.

— Вот же черт. — Джардж рассмеялся. — Я и раньше говорил, Спейд, что ты хитрый сукин сын.

*

В воскресенье утром после церкви мэр, Фрэнк Фишвик, организовал экстренное собрание в ратуше. Были приглашены все ведущие суконщики, и англикане, и методисты. Присутствовали и Хорнбим, и Спейд.

Спейд знал, что его пригласили не потому, что он был одним из самых богатых, а потому, что он был близок к рабочим. Он мог рассказать остальным, что говорят и делают их работники.

Мэру Фишвику было за пятьдесят, он был тучен, с седеющей бородой. От него исходила спокойная властность. Он считал своей задачей обеспечить кингсбриджским суконщикам возможность беспрепятственно вести дела. При этом ему были чужды глупые идеи о правах человека, но он не был так воинственен, как Хорнбим. Спейд не был уверен, чью сторону Фишвик займет сегодня.

Фишвик начал со слов:

— Уверен, в одном мы все можем согласиться. Мы не можем допустить уличных боев в Кингсбридже. Мы должны немедленно положить этому конец.

Хорнбим сразу же перешел в наступление.

— Мои ирландские рабочие мирно тратили свои честно заработанные деньги в субботу вечером, когда на них напали головорезы. Я знаю. Я там был.

Люди посмотрели на Спейда, ожидая, что он возразит Хорнбиму, но тот молчал.

Как он и надеялся, Хорнбиму ответил другой. Это был Эймос Барроуфилд, тихий малый, который порой удивлял всех твердостью своих взглядов.

— Мне, по большому счету, все равно, кто начал драку, — отрезал он. — Этот бунт случился потому, что в Кингсбридж привезли больше сотни чужаков, чтобы сорвать забастовку.

— Я действовал в полном своем праве! — сердито выпалил Хорнбим.

— Этого я отрицать не могу, но это ни к чему не приведет, не так ли? — ответил Эймос. — Что случится в следующую субботу, Хорнбим? Можете ли вы предложить, как нам избежать повторения?

— Еще как могу. Вчерашняя драка была намеренно спровоцирована союзом, который создали недовольные ткачи. Их нужно подавить.

— Интересно, — ответил Эймос. — Если это так, то, конечно, виновные должны предстать перед судом. Но, насколько я знаю, вы сегодня утром провели заседание по делам арестованных вчера, и…

— Да, но…

— Позвольте мне закончить, — повышенным голосом сказал Эймос. — Я настаиваю, чтобы меня выслушали.

— Дай ему высказаться, Хорнбим, — твердо произнес Фишвик. — Здесь мы все равны.

Спейд был доволен. Это вмешательство мэра было знаком того, что Хорнбим не получит всего, чего хочет.

— Благодарю вас, господин мэр, — сказал Эймос. — Хорнбим, ваши коллеги-судьи не были извещены о сегодняшнем заседании, поэтому не смогли присутствовать, но, насколько я понимаю, среди обвиняемых не было ни одного из ваших ткачей и ни одного из предполагаемых организаторов союза.

— Они были очень хитры! — воскликнул Хорнбим.

— Настолько хитры, возможно, что они ловко не участвовали в бунте и, следовательно, невиновны.

Хорнбим побагровел от гнева, но на мгновение лишился дара речи.

Спейд решил, что пора ему высказаться.

— Я могу это подтвердить, господин мэр, — сказал он. — Если позволите?

— Пожалуйста, мистер Шовеллер.

— Бастующие и несколько их сторонников встретились вчера вечером, чтобы обсудить стоящие перед ними проблемы. Я случайно оказался в «Колоколе» и могу подтвердить, что они все были в зале весь вечер. Их известили о бунте, и они договорились не предпринимать никаких действий. Они оставались в таверне до тех пор, пока беспорядки не утихли. Трактирщик, его персонал и около сотни посетителей могут это засвидетельствовать. Так что мы можем быть совершенно уверены, что бастующие и их сторонники не имели к этому никакого отношения.

— Они все равно могли это организовать, — сказал Хорнбим.

— Возможно, — ответил Эймос. — Но доказательств этому нет. А мы не можем действовать на основании одних лишь догадок.

— В таком случае, — сказал Фишвик, снова взяв на себя ведение дискуссии, — возможно, мы можем поговорить о том, что нам сделать, чтобы положить конец забастовке и предотвратить дальнейшие конфликты подобного рода в нашем городе. Очевидно, мы не можем просить нашего друга Хорнбима отказаться от использования его новых паровых машин, мы не должны сдерживать прогресс.

— Спасибо хоть на этом, — сказал Хорнбим.

— Но, возможно, найдется какая-нибудь менее значительная уступка, которая убедит рабочих прекратить забастовку, — продолжил Фишвик. — Мистер Шовеллер, вы, возможно, лучше меня знаете настроения рабочих. Как вы думаете, что могло бы убедить их вернуться к работе?

— Я не могу говорить за них, — сказал Спейд и почувствовал разочарование собравшихся. — Однако, возможно, я могу предложить путь вперед.

— Прошу вас, продолжайте, — сказал Фишвик.

— Можно было бы назначить небольшую группу суконщиков, скажем, три-четыре человека, для встречи с представителями рабочих. Возможно, мы могли бы объяснить им, какие требования невыполнимы, а по каким возможно договориться. Вооружившись этим пониманием, наша группа могла бы доложить мистеру Хорнбиму, а представители забастовщиков — рабочим, и мы, возможно, смогли бы достичь соглашения.

Все суконщики привыкли к переговорам в делах и понимали язык торга и компромисса. За столом послышался одобрительный шепот и кивки.

Воодушевленный, Спейд добавил:

— Очевидно, группа не будет иметь полномочий принимать решения от имени мистера Хорнбима или, тем более, от имени рабочих. И все же ей нужен некоторый авторитет, и с этой целью я предлагаю, чтобы вы, господин мэр, стали ее ведущим членом.

Это тоже было встречено с одобрением.

— Я к вашим услугам, конечно, — сказал Фишвик. — И вы, мистер Шовеллер, очевидно, были бы большой помощью для группы.

— Благодарю вас. Рад сделать все, что в моих силах.

— И миссис Бэгшоу, — сказал кто-то.

Спейд одобрил. Сисси Бэгшоу была единственной женщиной-суконщицей, управлявшей делом, которое она унаследовала после смерти мужа. Она была умна и обладала широтой взглядов.

— И мистер Барроуфилд, возможно? — спросил Фишвик.

Снова послышались голоса согласия.

— Очень хорошо, — сказал Фишвик. — И с вашего согласия, господа и леди, я бы хотел, чтобы мы начали работу сегодня же.

«И таким образом, — с удовлетворением подумал Спейд, — союз добивается официального признания.

Интересно, что Хорнбим предпримет теперь?»

*

— Другие мужчины так делают? — спросила Арабелла у Спейда.

— Не знаю, — ответил он.

Он расчесывал ее лобковые волосы.

— Ни один мужчина никогда не смотрел на меня там, — сказала она.

— О? Но вам же удалось зачать Элси…

— В темноте.

— Епископы обязаны делать это в темноте?

Она хихикнула.

— Вероятно, есть такое правило.

— Значит, я первый мужчина, который видит этот великолепный золотисто-рыжий цвет.

— Да. Ой! Не тяни.

— Прости. Я поцелую, чтобы прошло. Вот так. Но мне нужно распутать колтуны.

— Нет никакой нужды, тебе просто нравится это занятие.

— Может, сделать тебе пробор?

— Это было бы так вульгарно.

— Как скажешь. Вот, так гораздо аккуратнее. — Он сел на кровати рядом с ней. — Я сохраню этот гребень навсегда.

— Ты не считаешь, что у меня там некрасиво?

— Напротив.

— Хорошо. — Она замолчала, и он понял, что у нее что-то на уме. — Эм… я должна тебе сказать… — Она помедлила. — Я спала с ним позапрошлой ночью.

Спейд поднял брови.

— Он выпил много портвейна в тот вечер, а под конец еще и бренди. Мне пришлось помочь ему раздеться. Потом он практически рухнул в постель и начал храпеть. Я увидела в этом свой шанс.

— Ты легла к нему в постель.

— Да.

— И…

— И всю ночь он только и делал, что пускал ветры.

— Ох, это отвратительно.

— Он был поражен, когда проснулся и обнаружил меня в постели с ним. Прошли годы с тех пор, как мы в последний раз спали вместе.

Спейд был заинтригован, но и встревожен. Что она наделала? Он боялся, что какая-нибудь драма между Арабеллой и епископом все испортит.

— Что он сказал?

— Он сказал: «Что ты здесь делаешь?»

Спейд рассмеялся.

— Ну и вопрос от мужа к жене в постели! Как ты ответила?

— Я сказала: «Вы были очень настойчивы прошлой ночью». Я пыталась выглядеть, знаешь ли, застенчивой.

— Должно быть, это было то ещё зрелище. Не могу себе представить.

Арабелла очень хорошо изобразила жеманную девушку, сказав:

— О, мистер Шовеллер, вы заставляете меня краснеть.

Спейд хмыкнул.

— Затем он захотел узнать, что произошло, — продолжила она. — Он спросил: «Я действительно?..», и я ответила: «Да». Это была ложь. Затем, чтобы сделать это более правдоподобным, я сказала: «Недолго, но достаточно».

— Он тебе поверил?

— Думаю, да. Он выглядел шокированным, потом сказал, что у него болит голова. Я ответила, что не удивлена, после бренди поверх портвейна.

— Что ты сделала?

— Я пошла в свою комнату, позвала горничную и велела ей послать к епископу лакея с большим чайником чая.

— Так что теперь, когда ты скажешь ему, что беременна…

— Я напомню ему о той ночи.

— Но у вас был всего один раз.

— Каждая беременность — результат одного полового акта.

— Он попадется на эту уловку?

— Думаю, да, — снова сказала она.

*

Суконщики снова встретились через неделю, в том же месте и в то же время.

Спейд чувствовал, что сам факт соглашения будет важнее его условий. Это утвердит союз как полезный и для хозяев, и для рабочих.

Мэр Фишвик доложил о ходе обсуждений.

— Прежде всего, — сказал он, — рабочие выдвинули два требования, на которые, как мы им объяснили, хозяева никогда не согласятся.

Такой способ подачи информации был идеей Спейда.

— Они просили отправить ирландцев домой.

— Исключено, — сказал Хорнбим.

Фишвик проигнорировал реплику.

— Мы объяснили, что это зависит от олдермена Хорнбима. Хотя некоторые суконщики, возможно, и согласны с тем, что ирландцам следует уехать, у нас нет власти приказывать мистеру Хорнбиму.

— Чистая правда, — пробормотал кто-то.

— Во-вторых, они потребовали, чтобы рабочим, оставшимся без работы, предоставляли приходское пособие без необходимости отправляться в кингсбриджский работный дом.

Рабочие ненавидели работный дом. Там было холодно и неуютно, а главное, он унижал своих обитателей. Он мало чем отличался от тюрьмы.

— И снова, — сказал Фишвик, — нам пришлось объяснить, что мы не имеем юрисдикции над приходским пособием, которое контролируется Церковью.

Спейд предложил этот подход, потому что знал: суконщики успокоятся, услышав, что группа решительно отвергла некоторые требования рабочих. Это сделает их более сговорчивыми, когда они услышат остальное.

— А теперь я перехожу к третьему требованию, которое я бы рекомендовал нам принять, — продолжил Фишвик. — Они хотят, чтобы рабочим, оставшимся без места из-за машин, предоставлялось преимущественное право на другую работу. Если мы согласимся, совет олдерменов, членами которого большинство из нас здесь являются, мог бы принять постановление, гласящее, что таков отныне установленный порядок в Кингсбридже. Это ослабит нынешний кризис и облегчит нам всем внедрение новой техники в будущем.

Спейд следил за лицами и видел, что большинство было согласно.

— Чтобы эта система работала гладко, было внесено еще два предложения. Первое: перед установкой нового оборудования хозяин должен объяснить его принцип рабочим и обсудить, сколько человек будет работать на машине и сколько из-за нее лишится места.

Хорнбим, как и ожидалось, был язвителен.

— Значит, я должен советоваться с рабочими перед покупкой новой машины? Нелепо!

— Некоторые из нас и так это делают, — сказал Эймос. — Это помогает делу.

Хорнбим презрительно фыркнул.

— И второе, — продолжал Фишвик, — представители хозяев и рабочих должны в будущем следить за соблюдением договора обеими сторонами, чтобы любые разногласия можно было разрешить до того, как они перерастут в конфликт.

Это была новая идея, совершенно не вязавшаяся с тем, как большинство из них привыкли общаться со своими рабочими. Однако против высказался только Хорнбим.

— Вы сделаете из тех, кто работает владельцев, — сказал он с презрением в голосе. — А владельцев поставите в зависимость от тех кто на них работает.

Фишвик выглядел раздосадованным.

— Люди за этим столом не дураки, Хорнбим, — с раздражением сказал он. — Мы сможем выстроить сотрудничество с рабочими, не превращаясь в их марионеток.

Раздался одобрительный гул.

Хорнбим вскинул руки, признавая поражение.

— Валяйте, — сказал он. — Кто я такой, чтобы стоять у вас на пути?

Спейд был удовлетворен. Именно такого исхода и ждали Сэл с Джарджем, и это положит конец забастовке. Союз стал признанной частью суконного дела в Кингсбридже. Но ему нужно было сказать еще кое-что.

— Рабочие рады, что удалось достичь соглашения, но они ясно дали понять, что не должно быть никаких попыток наказать лидеров забастовки. Это, боюсь, полностью сведет на нет все договоренности.

Наступила тишина, пока они переваривали сказанное.

Затем мэр Фишвик сказал:

— На этом наши дела на сегодня закончены, господа и леди, и я желаю всем вам сытного воскресного обеда.

Когда они собрались уходить, Хорнбим бросил на прощание:

— Вы сдались этому союзу. Но это лишь временно. Рабочие союзы скоро будут объявлены вне закона.

Воцарилось изумленное молчание.

— Доброго вам дня, — сказал он и вышел из комнаты.