Те, кто после войны заселил этот край, устроили кладбище для своих мертвых высоко на склоне, обращенном к западу. Солнце, сойдя с зенита, до вечера светило на пирамидки и кресты, торжественно вознесенные над поселениями живых.

Пирамидок и крестов было не много. Мало кто здесь умер за двадцать лет. Люди переселялись сюда в большинстве здоровые, нестарые, и климат их встретил благодатный.

Давно не было дождя, трава на горе сгорела, могильные холмики были изрезаны трещинами.

Актриса упала на землю, охватила холмик руками, прильнула к нему головой. Ей казалось, что у нее разорвется сердце, и в то же время ощутила облегчение, успокоение, будто эта могила долго ждала, пока она придет, и вот дождалась.

Она лежала, без слов прося у могилы прощения, а солнце, спускаясь к закату, палило ей щеку, а земля под ней была вся горячая.

Поцеловала эту землю, поднялась, стряхнула с себя пыль и былинки. Галя стояла поодаль, покусывая сорванный стебелек. Помолчали, потом актриса сказала:

– Надо будет покрасить пирамидку.

– От солнца облупилось, – сказала Галя. – Пройдут дожди, я опять покрашу.

– Жаль, что цветы нельзя посадить.

– Весной тюльпаны цветут, – сказала Галя, – по всей горе.

– Да! – сказала актриса. – Красные! Я помню!

Она медленно пошла по тропинке, Галя рядом.

– Он был добрей и чище всех людей на свете, – сказала актриса. – Очень он мучился?

– Да нет, не очень. Только выпьет когда.

– Зачем же ему давали!

– Мама не давала. Он потихоньку пил. У соседей трешку займет и пьет.

– За это нельзя судить сурово, – сказала актриса. – Это болезнь, от нее лечат, и не все вылечиваются.

– Очень плакал, как на операцию ложился.

– Боже мой!

– Ничего, говорит, я в жизни не сделал, ничего и никому.

– Ах, неправда! Он воевал, потерял ногу…

– Ничего, говорит, не дал, кроме ноги. Смеется, а у самого слезы текут.

– Боже мой! – повторила актриса и сама облилась слезами. Остановилась и плакала долго, сморкаясь.

Опять пошли. Покрасневшими глазами она смотрела на темно-синее море, такое большое с высоты, на горы, похожие цветом на львиную шкуру, на разбросанные внизу селения, виноградники, белые здания санаториев в темных садах.

– Как я виновата! Каждый год собиралась приехать повидаться прособиралась…

– А чего вам было приезжать, – сказала Галя, – ну приехали бы, ну напился бы он при вас, какая вам радость? Правильно сделали, что не приезжали.

– Что ты. Ну, пусть напился бы. Нет, я должна, обязана была приехать! И говори мне «ты», пожалуйста, слышишь?

– Хорошо, – сказала Галя, идя рядом, покусывая стебелек.

«Какая она прямолинейная», – подумала актриса.

Какая она – вдруг увидела актриса – красивая.

Галя была гораздо выше и крупнее старшей сестры: сильные плечи, длинные ноги. Тяжеловатыми чертами напоминала свою мать, но обольстителен, если всмотреться, был румянец сквозь темно-золотую кожу, и овал лица, правильный как яйцо, и стройная круглая шея, и длинные голые темно-золотые руки. Это был тот загар, который дается не курортной путевкой, а постоянной, без отлучек, жизнью под здешним солнцем; та сила, что не достигается гимнастикой, а получена от рождения. Черные ее глаза думали, дышали, поглощали.

«Сестра моя», – подумала актриса.

Вместо куцего вылинявшего платьишка, в котором она была дома, Галя надела менее куцее и менее вылинявшее – наверно, ее лучшее, принарядилась по случаю моего приезда. Сестра, милая, я тебе пришлю кучу тряпок, половину того, что у меня есть, пришлю тебе!

– Ну, теперь рассказывай про себя, Галочка.

– Что про себя?

– Как ты живешь.

Галя повела плечом:

– Не знаю. Живу…

– Ты действительно не надумала, что после школы?

– Лучше вы расскажите, – сказала Галя.

– Опять «вы».

– Ой, да я не могу, – сказала Галя и засмеялась. Сверкнула белая полоска зубов.

– Что за ерунда.

– Ну хорошо, ты. Расскажи что-нибудь.

– Что же рассказать тебе? Хочешь, расскажу, где я побывала. Я во многих странах побывала. Даже не верится, что была, например, в Индии и на слоне ездила.

– Про это теперь много пишут, – сказала Галя, – во всех журналах. Все описывают, где кто побывал. Вы и в театре играете или только в кино?

– Главным образом в театре. Театр – мое постоянное место, моя служба. В кино я снимаюсь от случая к случаю.

– Интересно, – тихонько сказала Галя, – как это играют? Как это, я не понимаю, изображают то героиню, а то какую-то такую мразь, что ее, наверно, и играть противно… а то королеву – вот я видела в Феодосии «Марию Стюарт»…

– Ты хочешь сказать – как возможны такие переходы из оболочки в оболочку?

– Ну да, из одной оболочки в другую, и все смотрят, волнуются, плачут даже. Это, кажется, называется, я читала: перевоплощение.

– Мне нравится, – сказала актриса, – слово «лицедейство». Очень жаль, что его заменили всякими перевоплощениями. Ничего в нем нет плохого, «лицедей» куда точнее, чем «актер». Я лицедейка в хорошем, профессиональном смысле. Меня лицедейству учили в институте пять лет. Выучили играть и героинь, и мерзавок, и умных, и дур. И королев в том числе. Но это не перевоплощение, я не знаю, что это. Как бы я себя ни ввинчивала в чужую кожу – никогда не отключаюсь от реальной обстановки, от того, что меня окружает в действительности. Вот, говорят, Михаил Чехов, был такой актер, тот играл сумасшедшего и на самом деле сошел с ума, прямо после спектакля в психиатрическую увезли. Может быть, это гениальность, не знаю. Я ни на секунду не забываю, что я на сцене. Все замечаю – и как играют товарищи, и реакцию публики, и каждую накладку… Видишь тот камень, – прервала она себя и рукой показала на соседнюю вершину, – это мой камень! Я туда отдохнуть уходила. Запрячусь за него и посижу с книжкой, почитаю спокойно. Только, по правде говоря, не часто это бывало… А кто сейчас в «Голубой бухте» в библиотеке, все Ольга Ивановна?

– Новая. Ольга Ивановна к сыну уехала. На пенсию вышла.

– Ты берешь там книги?

– Беру. Ольга Ивановна когда уезжала, велела мне давать. Этим сестрам, она сказала, книги на пользу. Нам с вами, – пояснила Галя и глянула исподлобья. – А накладка – это что?

– Это когда должна выехать фурка и не выезжает, заело, или окно повесили криво, или актер забыл реплику и несет от себя… А реакцию публики я так наблюдаю. Выберу два-три лица поближе и слежу, какое на них производит впечатление. Не обязательно самые умные лица, лучше, наоборот, попроще, они воспринимают непосредственней, а еще лучше какое-нибудь сонное, зевающее – уморился, знаешь, на работе, пришел в театр, сел в кресло и чуть не спит… И вот если перестанут зевать, кашлять, вертеться, начнут смотреть и слушать как следует, – значит, все в порядке, ты понимаешь? Понимаешь?! А если еще смеются где нужно, а тем более если плачут, – ну, тогда!.. Тут что говорить. Тут и аплодисментов не нужно Что эти хлопки по сравнению с их слезами. Тут, кажется, жизнь бы им отдала…

– А сами в то же время представляете.

– А сама в то же время представляю. Люблю, интригую, спасаю, убиваю, умираю! А как все оно слито, не могу объяснить. И вряд ли кто-нибудь может объяснить.

Она вдруг испугалась – как смотрит на нее Галя.

Что это я, будто заманиваю.

– А у вас самодеятельности нет? Никогда не участвовала?

– Участвовала. – Галя отвела глаза.

– Где?

– В школе у нас.

– И как?

– Елизавета Андреевна запретила.

– Почему?

– Она сказала – поскольку у тебя по математике тройка, ты не можешь участвовать в самодеятельности.

– А получалось у тебя? Ты что делала?

– Стихи читала.

– Хорошо читала?

– Я не знаю. Говорили – хорошо. У нас много девочек хорошо читает.

– Да, – сказала актриса, – а в общем-то, Галочка, моя профессия – не сахар. Есть ведь и другая сторона. Бывает, устанешь как собака – все равно играй. Недавно зуб у меня болел. Мученье рот открыть, мутится в глазах, а я по роли выбегаю с шаловливым смехом. Понимаешь, в пьесе написано: «выбегает с шаловливым смехом». Шалю, а десна – как орех раскаленный… Кончила сцену, убегаю за кулисы, слышу – хлопают, а я к зеркалу: не раздуло ли щеку… Так ведь это боль физическая, а душевная? Один день мне дали поплакать, когда я приехала и узнала, что папа умер. А на другой вечер играла как миленькая. Такая наша работа.

– А если б вам предложили другую, – спросила Галя, – вы бы перешли?

– И вот, – продолжала актриса, – ты видишь, я до сих пор не замужем, и нет у меня человека, чтоб любил меня по-настоящему, хотя друзей-приятелей хоть отбавляй, – почему это? Я думаю, потому, что профессия забирает без остатка всю меня. А если женщина не замужем, то чего-то очень важного не хватает в ее жизни, многие считают – самого важного…

– Я вас спросила, – сказала Галя, – если б вам другую дали работу, тоже очень интересную, вы бы бросили сцену?

– Опять «вы».

– Ты бы бросила сцену?

– Я об этом не думала, – сказала актриса.

– Ни за что бы не бросила, – сказала Галя.

Внизу под ними шли курортники. Мужчины в шортах и пестрых рубашках. Женщины, обожженные до шоколадного цвета, слишком громко говорящие и смеющиеся.

Галя смотрела на них сверху. «Они все уедут, как и я, – подумала актриса, – разлетятся, надышавшись и накупавшись, прежде чем начнутся дожди, а она останется…»

«А в чем дело, – она подумала, – кто-то должен, не правда ли, жить в этих краях, и разве тут не рай, особенно весной, когда цветут тюльпаны, тысячи людей сюда рвутся – хоть на двадцать четыре дня, хоть на двенадцать, а некоторые строят себе тут домики и остаются навсегда».

Они зашли к Елизавете Андреевне, посмотрели физкультурный зал и классы. Потом подошли к павильончику автостанции, и актриса заказала на завтрашнее утро такси до симферопольского аэродрома.