Вторая книга петербургского прозаика Льва Усыскина называется «Русские истории». Название это имеет два смысла, обнажающихся в помещенном на обложке английском переводе: «(hi)stories». История как рассказ, вымышленная и малая наррация, и история как большое повествование, как коллективная память. Оказывается, этих памятей у страны в каждый момент ее существования много. По крайней мере – в этот момент.
Но если память, то – о чем? В первой книге Усыскина, «Медицинская сестра Анжела», поражал вкус к сырой плоти жизни. Этого в новой книге нет: в данном случае имеет значение только высказанное, рассказанное, сохраненное в памяти. Даже не рассказанное («сказа» и в «Медицинской сестре Анжеле» достаточно) – написанное. Если в связи с первой книгой казалось странным определение Усыскина как «постмодерниста», то в данном случае оно кажется вполне осмысленным. Хотя, конечно, что разуметь под постмодерном… Всеобщую «закавыченность»? Игру? Стилизацию?
Элемент стилизации в исторических рассказах Усыскина несомненен. Причем стилизация – многоступенчатая. Вот первый рассказ – «Происшествие»: сюжет связан с цареубийством 1 марта 1801 года, язык – как будто той же эпохи, а рассказ (по построению сюжета и по пластике) – из 1920-х годов, из тыняновской эпохи. Однако это рассказ 1920-х годов, воспроизведенный в 1992 году, с учетом лотмановских историко-культурных конструкций. В небольшом тексте присутствуют три уровня российского (само)сознания, три эры, если угодно. Так в сюжете из «Илиады», пересказанном западноевропейским средневековым книжником, присутствовало что-то из психики и опыта микенца, эллина гомеровской эпохи, римлянина и, наконец, самого средневекового книжника, который, конечно, этого не понимал. А Усыскин понимает. «Матрешка» – так называется один из лучших рассказов книги. Можно считать это обнажением приема. Рассказы устроены именно как матрешки – пространственно-временные.
Да, иногда прием обнажается – и вот как это происходит. Рассказ «В городе N.». На сей раз образцом служит сентиментально-социальный рассказец из журналов второй половины XIX века. Из того же времени и сюжет. Прогрессивный барин «отпускает» живущую в доме крестьянскую девочку-служанку («дабы покончить навсегда с последним пережитком средневекового крепостничества»), а девочке, оказалось, некуда деваться, и вот – бывший хозяин встречает ее в борделе. И – жесткий, сухой делец – растрогавшись, увозит насовсем к себе.
Извозчик поднял верх, и тотчас же, словно по команде, они прижались друг к другу – проживший лучшую половину жизни мужчина и молодая женщина, привычная к несчастью, – две тихие души, два маленьких нелепых человечка, потерявшихся среди русских равнин.
А сверху, из черной, непостижимой человеческому рассудку небесной выси, своими равнодушными золотыми глазами глядели на них неподвижные июльские звезды.
Казалось бы, образец воспроизведен полностью, старательно. Но… как вам нравится такой монолог?
Да я, Леонтий, в сущности ничего… ничего такого и не утверждаю, по большей части… я лишь говорю как есть: была договоренность, и он ее нарушил… а потом мялся и юлил, как мальчик… ты ведь не находишь это правильным, Леонтий?.. он ведь уже не мальчик, не правда ли?.. или все-таки мальчик?.. если мальчик, тогда, конечно же, дело иное… тогда я, знаешь ли, куплю ему в магазине Локвуда заводной паровозик. А договариваться буду уже с Пахомовым.
Это из первой эпохи «развития капитализма в России» или из второй, свидетелями которой мы все были? По содержанию может быть из обоих, а по интонации… пожалуй что скорее из нашей. А фамилия, фамилия героя… Кириенко (кто не помнит, был такой кратковременный премьер из интеллигентных комсомольских банкиров)!
Впрочем, «узнать» в рассказах Усыскина можно много кого. Например, в бывшем красноармейце Изе, служащем в ЧК и склонном к писательству («История Карамышевского привидения») – И. Э. Бабеля… В книге Усыскина постоянно присутствуют отсылки к предшественникам, иногда даже прямо названным по имени. Последний рассказ книги написан «по мотивам рассказа Василя Быкова»; в предыдущей книге есть рассказ, написанный «по канве Харитонова». Таков диапазон: от Василя Быкова до Евгения Харитонова… (Интересно и то, как именно Усыскин обходится с текстом Быкова: он пишет рассказ с теми же героями, с тем же сюжетом, хотя и с иной развязкой – но не совпадающий, кажется, ни единой фразой – кроме первой, которая переведена из прошедшего времени в настоящее. Та же история, но иначе рассказанная: как в «Воротах Расемон»). Но не менее ценно (и даже гораздо ценнее, быть может) то, что писатель держит в уме литературу не только «большую», но и текущую, массовую, явно второсортную, ширпотреб разных эпох – и умеет в нем прочитать одну из бесчисленных историй страны. Один пример тому мы уже приводили. Другой – рассказ «Трибунал. Демагогия». Вторая половина рассказа – виртуозное подражание сусальному рассказику о «революционном гуманизме» скорее из средне- или поздне-, чем из раннесоветских времен. Но первая половина представляет собой своего рода «ключ» к сюжету, придающий ему правдоподобие: краском, убеждающий своих товарищей проявить гуманность к пленному белому офицеру, – старый товарищ пленника, которому тот некогда спас жизнь в бою.
Еще одна интересная деталь: истории перекликаются между собой. Рассказы легко складываются в диптихи или триптихи. Например: «Происшествие» – «История Карамышевского привидения» – «Санаторий» (образ блуждающего призрака/памятника). Или – еще более выразительный пример – рассказы «Матрешка» и «Колобок». В обоих случаях действие происходит во время Гражданской войны; судьба случайно сводит двух мужчин «из интеллигентного сословия», которые попали (или опасаются попасть и в итоге таки попадают) в плен к бандитам. Одна и та же ситуация оборачивается по-разному: в первом случае один из собеседников сам оказывается вором, которого разграбление поезда бандой лишает добычи; во втором судьба и самих героев, и их убийц оказывается печально предсказуемой…
Но в чем смысл всех этих игр? Если рассказы в самом деле образуют единое целое – каково же оно?
В рецензии на первую книгу Усыскина мне приходилось сравнивать его с другим талантливым современным прозаиком – Михаилом Шишкиным. Здесь это сравнение уже прямо напрашивается: и у Шишкина (в его лучшем романе «Взятие Измаила»), и у Усыскина разные эры русского времени существуют одновременно, сливаясь, слипаясь, отражаясь друг в друге. Но итоговое ощущение – совершенно различно. У Шишкина – чувство круговой безысходности сущего на этой части суши, выход из которой (и смысл которой, если угодно) только в бесконечной очищающей жалости к своим собратьям по этому «тихому аду». В рассказах Усыскина много жестокости и нелепости, трагического и трагикомического – но как раз безысходности в них нет. Потому что всегда остается возможность иного поворота обстоятельств и собственного неожиданного шага. Никто разумеется, не сказал, что эти обстоятельства будут благоприятны, что это будет шаг к спасению. Но пока есть многообразие возможностей, есть надежда. И эта надежда дает «чарующий озноб свободы». Пусть это свобода ссыльного, задушившего энкавэдэшника и пустившегося в бега (воспользовавшись неразберихой – в город входит враг); или – свобода проигравшегося офицера, бежавшего с остатками казенных денег… Ничего – в другой раз будет другая!
В одном из рассказов Усыскина есть такие слова:
Вот возьмите вы по отдельности – ну, скажем, наши российские законы; ну, что эти законы перед лицом Европы, ну так, каша манная, а не законы… и во всем так: и администрация, и учебное дело, и православие даже… и вот, при всем том – великая держава… и не в том дело, что великая, – а в том, что цельная какая-то… все в ней взаимосвязано… то бишь – было взаимосвязано, конечно…
Усыскин принадлежит к поколению, на глазах которого эта взаимосвязь исчезала и появлялась вновь, но, кажется, для него эти исчезновения/появления – источник не отчаяния, а надежды. Потому что есть нечто более глубокое, что связывает всех нас – интеллигентов, мещан и шпиков, православных, «жидов» и татар, живых и мертвых… Мы еще не нащупали, быть может, это «более глубокое», но именно подвижность и многообразие русских историй дает нам шанс.