Наталья Горбаневская – единственный, может быть, из поэтов-шестидесятников (в чисто поколенческом, широком смысле слова) еще продолжающий не просто много писать и публиковаться, но и находиться в центре литературной жизни.
Отчасти этому способствует ее регулярный творческий диалог с поэтами более молодых поколений, причем самыми разными: в ее сейчас рецензируемых книгах есть посвящения Олегу Юрьеву, Ольге Мартыновой – и Полине Барсковой (иной возраст, иной круг); книги Горбаневской не в первый раз издает в «Арго-Риск» Дмитрий Кузьмин, а в этом году ее избранное анонсировано и выдвинуто на «Русскую премию» (я пишу это, еще не зная, каким будет решение жюри) издательством «Русский Гулливер» – а ведь вкусы Кузьмина и Вадима Месяца совпадают далеко не всегда. Но, конечно, одного этого обстоятельства было бы недостаточно. Или скажем так: обстоятельство это вторично – никакого диалога не было бы, если бы не было языка и предмета для разговора, точнее, если бы сам язык не становился субъектом и объектом диалога.
Это даже еще не похвала: поэзия развивается не «поступательно», и неспособность поэтического языка Фета к диалогу с языком Надсона (или Ахматовой – с языком Смелякова) есть, конечно же, доблесть и благо. Но 1960-е годы для нас – не ушедшая эра, это горячая молодость нашей нынешней речи. И если что-то в тех или иных лирических стихах той эпохи кажется нам сегодня чуждым и мертвым, мы, наверное, еще вправе себе – то есть своему первому ощущению! – верить. При ретроспективном чтении стихов Горбаневской видно, как вечное и несомненное от десятилетия к десятилетию вышелушивается из них, отбрасывая частное и сиюминутное. И совпадая с нашим несомненным. А не нашим сиюминутным.
Мне кажется, что поэзия Горбаневской – замечательный пример того, как частная речь, все более избавляясь от груза конкретного высказываемого и обретая онтологическую чистоту, становясь речью о себе самой, – не истончается, не превращается в утомленное бормотание трепетного декадента, а, наоборот, наполняется силой, как магнит втягивая в себя набегающие по ассоциации смыслы:
Губы льются и поются,
обе гулом отобьются
от обрушившихся стен,
обе – бэби в колыбели
гонобобелью без цели,
без эстрад и прочих сцен,
обе – ягода-малина,
от изломанного тына
отдаваясь эхом эх,
обе – клюква, обе – кряква,
обе – пенная Арагва,
раздувающийся мех
целокупного органа,
хроматическая гамма
от ларька недалеко,
не модель и не программа,
но штандарт и орифламма…
Эти стихи о губах, о говорении, об органе говорения, открывающие «Круги на воде», – казалось бы, первый шаг в бесстрашном погружении в пенное варево слов и звуков. Но заумь – не безумь, а розумь: поэт не теряет власти над собой. На пиру одичавших каламбуров, вызывающих в памяти одновременно Хлебникова и юродивого парижского фотографа Юрия Одарченко, он сохраняет твердую и ясную память о своем труде и своей цели:
…и растет из словесного теста,
где словам (а не мыслям) не тесно,
тот истаявший снежный рубеж,
что и служит мне проволкой шаткой,
смотровою площадкой.
Не будем забывать, что Горбаневская – не только поэт, но и общественный деятель, ветеран правозащитного движения. Однако поразительно, насколько, на первый взгляд, мало общего между ее лирической и политической ипостасями. У Горбаневской практически нет «гражданской поэзии» в общепринятом смысле слова. Даже в 1960-е самое знаменитое более или менее связанное с политикой ее стихотворение – про андерсовского солдата, который сопоставляется с андерсеновским солдатиком. Даже тут и даже тогда – каламбур, трагическая многозначность, сложность ищущего себя смысла, вместо честного выхода на площадь, который приберегался для жизни, для реальности.
В нынешних же стихах все это выглядит так:
Демокра! И восклица!
Пить нам воду не с лица.
Да и не к лицу.
Вот икра, и фуа-гра,
и другие сплендора
важному лицу.
А личинкам – сок земли,
чтоб окуклиться могли,
выработать шёлк.
Заземли опасный ток,
чтобы мирно тёк и тёк,
отвечал на щёлк…
И в эту почти клоунскую песню трансформируется твердая и временами жестковыйная позиция старого антикоммуниста, чье мышление и язык зачастую не вполне понятны младшим современникам? Да, но именно в «клоунской песне» разные языки и голоса находят и слышат друг друга. В ее зауми рождается общая розумь.
Иногда кажется, что после трех десятилетий, проведенных в Париже, Горбаневская наполовину переселилась в Польшу, чтобы ежедневно в звуках близкородственного и хорошо ей известного (она – заслуженный переводчик польской поэзии), но все-таки иностранного языка обретать инозвучание и инозначение родной речи: ту экзотическую остроту, которая позволяет ей балансировать между смыслом и безумью.
О, как он хрупок, этот слой powierzchni,
как кожица проваренной черешни.
И вот по одну сторону точки баланса – тревожные слова-вещи (неотделимые от обозначенных ими простых вещей):
Поленья в печи не сгорают, а греют,
не тают, не тлеют, в трубу не влетают
и бремени времени как не имеют,
от вымени имени пьют и питают.
По другую – приключения совсем уж одичавших синтаксических атомов, именем одного из которых из особенного озорства названа вторая книга:
Штойто, и Ктойто, и Либонибудь
вдоль по шоссейке отправились в путь.
Штобы, Кудабы и Гдебытони
шли по бетонке и ночи, и дни.
Иже, и Еже, и Аще, и Аж
не разжигали ажиотаж.
Все они шли, куда и пришли, —
Ужели, Ежели, Или и Ли.
Только меня не нашли.
Почему не нашли? Речь идет о смерти? Или перед нами еще одно приключение, еще один эпизод игры в прятки со словами? Сейчас автор как выскочит, как выпрыгнет – и запрет мятежные частицы и предлоги в их покинутые клетки…
Пишу – и самому не верится, что речь идет о книгах семидесятипятилетнего поэта. Настолько витален открывающийся в этих книгах мир. Настолько нет в этом мире даже намека на ностальгию по уже пережитому, уже сказанному. И это правильно: у Горбаневской много хороших стихотворений в прошлом, но, может быть, лишь сейчас она стала писать в полную силу, отмеренную ей тем, кого она не без эпатажа называет в своих стихах «Начальником» и «Хозяином». Может быть, именно к этим стихам шла она полвека.