На несколько мгновений я заколебалась: стоило ли открывать этот секрет? А потом вспомнила, насколько тяжёлая у Кабанихи рука, и, мстительно усмехнувшись про себя, изобразила ответное удивление.

— А ты не знаешь? Лиза ведь сбежала ночью.

— Да вы что! А я-то гадаю, за что барыня опять на вас осерчала! — ахнула Ефросинья, и глаза её заблестели нескрываемым любопытством. — Неужто с тем военным сбежала, с Дороховым?

Ого! А репутация-то у гусара соответствующая, пусть и среди дворовой прислуги.

— Да, — подтвердила я и коротко поделилась ночными событиями. Правда, умолчала о Катином «купании» в пруду — вот это точно была не та тема, которую следовало обсуждать.

— Ох, охальник! — всплеснула руками прислужница, выслушав мой рассказ. И наставительно добавила: — Вот говорила же я вам, барышня! А вы всё его защищали.

— Да, ошиблась, — покаянно вздохнула я. И подумала, что напрасно Катя не прислушалась к словам Ефросиньи. Впрочем, не зря говорят, что любовь слепа, и неважно, какой на дворе век.

В дверь коротко стукнули, и прислужница всполошилась:

— Всё, барышня, вот теперича пойду. Вы кушайте, а поднос потом Демьяну отдайте, хорошо?

И она торопливо выскользнула из комнаты.

— Надо бы и мне поспешить, пока ещё кто-нибудь не явился, — пробормотала я. — А потом, может, останется время для осмотра вещей.

Придвинула к подоконнику стул, убрала с подноса салфетку и с огромным аппетитом принялась уплетать большой кусок мясного пирога. Затем налила себе чашечку душистого травяного чая, однако не успела сделать и двух глотков, как за дверью вновь раздался шум.

«Не могли на пять минут позже!» — мысленно возмутилась я, под звук отпираемого замка пряча поднос с остатками завтрака под кровать. Только успела выпрямиться и быстро стряхнуть с халата предательские крошки, как дверь отворилась.

В комнату вплыла в пух и прах разряженная Кабаниха.

Глава 7

— Почему до сих пор не одета?

Никакого «доброутро», сразу с претензии.

— Не успела, Марфа Ивановна. — Я бестрепетно посмотрела на Кабаниху и тут же потупилась, вспомнив, что Кате дерзость была несвойственна.

А мне хотя бы первое время, пока не освоюсь, имело смысл поменьше выбиваться из образа безропотной приживалки.

— Да уж, поспать ты любишь! — припечатала барыня и без перехода продолжила деловым тоном: — Значит, так. Лизку-вертихвостку покуда не вернули, а собираться на венчание надо. Потому ты сейчас идёшь со мной в Лизкину комнату, и мы с Лукерьей тебя одеваем.

Так, значит, за ночь она не передумала. Вот же дрянь.

— Марфа Ивановна… — Я удачно сообразила, что в то время все были чрезвычайно набожны. — Грех ведь это, в церкви обманывать.

— Господь всё видит, — отмахнулась Кабаниха. — Коли допустит, чтоб Лизка нашлась после венчания, значит, такова его воля.

Очень удобная позиция. Прямо-таки эталонно иезуитская.

— А если не найдётся?

Наши с Кабанихой взгляды встретились, и на этот раз я прятать глаза не стала.

— Найдётся, — жёстко отрубила барыня. — Главное, фату не поднимай.

— А если всё-таки нет? — Я гнула своё. — После венчания ведь званый обед, там в фате сидеть не получится.

Да и вообще, если я правильно представляю, ещё в церкви жених должен целовать невесту. Даже опуская то, что я категорически против поцелуев с каким-то левым мужчиной, будь он хоть сто раз граф, обман откроется в ту же минуту.

— Там разберёмся. — Кабанихе нечем было меня обнадёжить. Не удивительно, ведь идея с подменой не выдерживала никакой критики.

— Марфа Ивановна…

— Цыц! — Барыня понимала, что собирается сделать фигню, однако выслушивать об этом от других не желала. — Живо переодевайся и идём! Даю тебе, — она вытащила из потайного кармашка на платье серебряные часы на цепочке, — десять минут. Пошевеливайся!

На этой «приятной» ноте Кабаниха оставила меня одну.

Легко сказать «пошевеливайся»! А попробуй одеться в грёбаное платье с его крючками, завязками и прочими корсетами, когда ты понятия не имеешь, как всё это делается!

Я сопела, пыхтела, ругалась сквозь зубы, пока, наконец, кое-как не закончила с одеванием. И ведь Катя ещё носила относительно простое и скромное платье!

«Зато в свадебное меня будут наряжать другие», — попробовала я найти что-то положительное в ситуации. Но тут же скисла, признав: лучше всю жизнь одеваться самой, чем участвовать в дебильном спектакле, затеянном Кабанихой.

Неужели этот граф настолько важен, что ради него она хватается буквально за призрак соломинки?

Мои раздумья оборвала без стука распахнувшаяся дверь.

— Готова? — Кабаниха окинула меня раздражённым взглядом. — Ты за ночь одеваться разучилась, что ли?

— Нет. — Я как можно незаметнее одёрнула юбку, так и норовившую перекоситься.

— Ну-ну! — фыркнула барыня. Резко велела: — Волосы-то побери, бесстыдница! И идём!

О блин, ещё и это! Я подавила вздох и принялась скручивать на затылке узел. Получалось так себе: во-первых, длинные волосы я уже лет пятнадцать, как не носила. А во-вторых, Кате повезло быть обладательницей столь густых локонов, что причёска то и дело норовила рассыпаться.

К счастью, барыня хоть и смотрела на меня, как на грязь из-под ногтей, зрелище не комментировала. Лишь когда я в конце концов совладала с волосами, повторно бросила:

— Идём, — и танкером выплыла в коридор.

Я, невольно робея (что ждёт меня за пределами знакомых стен?), последовала за ней. Кабанихиной тенью миновала длинный полутёмный коридор (половицы тоненько жаловались под тяжёлыми шагами барыни) и вместе с ней остановилась перед одной из дверей. Кабаниха сняла с пояса связку ключей, отперла замок и первой вошла в комнату, даже не оглянувшись, иду ли я за ней.

Глава 8

Впрочем, был ли у меня другой вариант? Риторический вопрос. Потому я тоже переступила порог и оказалась в комнате, гораздо симпатичнее Катиной спальни.

Она была больше: здесь помещалась не только кровать с газовым балдахином, двустворчатый полированный шкаф и неизменный столик для умывания, но и элегантное трюмо, заваленное лентами, расчёсками, какими-то флакончиками — словом, девичьими штучками. Правда, стола в комнате тоже не было, но его прекрасно заменяло маленькое бюро. И, разумеется, на полу лежал ковёр, стены украшали акварельные пейзажи, а окно — миленькие занавесочки.

«Сразу понятно, кто есть кто в этом доме», — сумрачно подумала я.

И незамедлительно услышала раздражённое:

— Что стоишь столбом? Сымай платье! И где Лукерья? Ох, дождётся она у меня!

Кабаниха зло затрясла серебряным колокольчиком, а я принялась расстёгивать с таким трудом застёгнутые крючки и пуговки.

На черта одевалась, спрашивается? Чтобы пройти несчастные двадцать метров коридора?

— Простите, барыня! — В комнату буквально ввалилась незнакомая прислужница — невысокая и полная, отчего у меня сразу возникла ассоциация с колобком. — Онуфрий, зараза, задержал!

Кабаниха наградила «опоздуншу» недобрым взглядом и сквозь зубы велела:

— Помогай барышне.

Лукерья бросилась выполнять, и вскоре я уже стояла посреди комнаты в одной сорочке. А спустя ещё какое-то время меня облачили в пышное белое платье — всё в кружевах, оборках и бантиках.

— Поворотитесь! Поднимите руку! Опустите руку! Втяните живот! Ещё! — только и слышала я.

И с удовольствием бы выдохнула, когда процесс одевания завершился, да увы — затянутый по самое не могу корсет в принципе позволял дышать с трудом.

Однако сборы ещё не закончились.

— Теперь присядь, — велела Кабаниха, указывая на пуфик перед трюмо.

Прямая, словно манекен (да и манера двигаться у меня, наверное, была, как у робота), я кое-как опустилась на край пуфика. Мне на плечи немедленно легло широкое полотенце, закрывая платье.

— Ты волосами займись, — бросила Кабаниха прислужнице. — Да смотри, чтоб ни пряди из-под фаты не выглядывало! А я, — она смерила меня оценивающим взглядом, — покуда лицо набелю да накрашу.

«Трындец коже», — грустно подумала я, припоминая, что в это время были популярны белила со свинцом и прочая сомнительная косметика. Однако деваться было некуда, и в скором времени меня загримировали так, что в пору было сказать «заштукатурили».

Тем не менее стоило отдать Кабанихе должное: когда моё преображение в невесту наконец было завершено, опознать во мне Катю (или Лизу) стало в высшей степени затруднительно. Я словно превратилась в куклу-невесту — нарядную, но безликую.

— Годится, — выдала вердикт Кабаниха, придирчиво осмотрев меня со всех сторон. Повернулась к Лукерье: — Ступай, да позови сюда Демьяна. И язык за зубами держи, коли не хочешь его лишиться. Ясно тебе?

— Как божий свет, барыня! — меленько закивала прислужница и едва ли не пятясь вышла из комнаты.

Мы с Кабанихой остались тет-а-тет, впрочем, ненадолго.

— Смотри, Катька. — Под тяжёлым взглядом барыни хотелось втянуть голову в плечи. — Выдашь себя — со свету сживу.

«Ты это уже говорила», — хмуро парировала я в мыслях, а Кабаниха продолжила:

— До венчания ещё часа два…

Сколько?! И какая же надобность была готовиться настолько заранее?

—…молись вместе со мной, чтобы Лизку воротили. А покуда посиди здесь, да не вздумай чего! Дверь запру, а сторожем Демьяна оставлю. Поняла?

Я молча кивнула. Кабаниха в последний раз осмотрела меня с головы до ног и тоже вышла. Щелчок замка — и я вновь была взаперти.

— Ну и ладно, — буркнула я. — Зато здесь теплее.

А ещё можно изучить Лизины вещи, раз с Катиными не вышло. Копаться в ящиках я, конечно, не собиралась — не смогла бы себя переломить. Но вот поразглядывать альбомы, неряшливой стопкой лежавшие на бюро, — почему бы и нет?

Или вообще, переодеться в одежду попроще («Шо, опять?!» — с интонациями известного мультяшного персонажа взвыл внутренний голос) и попробовать сбежать через окно. Ведь в отличие от Катиной комнаты, окна здесь выходили не во двор, а в сад, что уменьшало вероятность быть замеченной.

«Оставлю на крайний случай», — решила я и подошла к бюро.

Глава 9

И вот тут я наконец-то не прогадала. Разумеется, альбом был полон милого лепета, вроде: «Дружочек Лизонька! Спасибо за бесконечную дружбу и за то, что ты умеешь разделять со мной и горечь, и радость. Пусть жизнь твоя будет так же ясна, как твоя милая улыбка!» Но к этим сахарным строчкам с ятями, ерами и изящными завитушками всегда прилагалось главное: дата.

1878, 1879, 1880-й… Последняя запись (кстати, от некоего А. Д. и весьма фривольного содержания) была датирована третьим сентября 1880 года.

— Значит, крепостное право уже отменено, — пробормотала я и вспомнила пассаж Кабанихи о «новомодных законах». — Интересно, а царя уже убили?

Увы, память на исторические даты у меня была отвратительной — в школе я всегда шпаргалки с ними писала. И помнила только начало-окончание Великой Отечественной (попробуй не запомни такое!), годы Куликовской битвы и Бородина, да, почему-то, год отмены крепостного права. Весьма смутно припоминалось, что после реформ Александра Второго настала пора контрреформ Александра Третьего, но что-то более конкретное я не смогла бы рассказать и под страхом смерти.

— Хм. И почему я рассуждаю, будто это прошлое? Может, просто параллельный мир, где тоже был свой 1880 год?

Тут я поняла, что опять беседую сама с собой вслух, и поспешила прикусить язык. Прошлое, параллельный мир — какая мне разница? На желание Кабанихи отправить меня на венчание вместо Лизы это никак не влияло.

Я ещё немного полистала альбомы: акварельные и карандашные зарисовки, стихи, засушенные цветы и листики, красиво приклеенные к бумаге. На рисунках были преимущественно пейзажи, хотя нашлось и несколько портретов. Я легко узнала Катю (то есть уже себя), Кабаниху и Дорохова. Стихи же были сплошь незнакомыми и, судя по банальности рифм, излишнему пафосу и общей корявости, принадлежали каким-то провинциальным поэтам, чьё творчество не пережило проверки временем.

— Нет бы Пушкина или Лермонтова переписывала, — высказалась я с нотами осуждения.

Закрыла альбом, сдвинула его в сторону и вздрогнула.

Из прорехи в раздвинутых бумагах на меня строго и требовательно смотрел портрет неизвестного мужчины.

— И кто же ты такой?

Я аккуратно достала коричневатую монохромную фотографию. Незнакомцу на ней можно было дать лет тридцать-тридцать пять; лицо его было не столько красивым, сколько волевым и, я бы сказала, породистым. Высокий лоб, на который падала тёмная прядь, нос с горбинкой, крепко сжатый рот, твёрдо очерченный подбородок… Не Дорохов, конечно, несмотря на военный китель и гордый разворот широких плеч. Однако если бы я выбирала между этим незнакомцем и ловеласом-гусаром, выбрала бы первого.

— Хм. А уж не пресловутый ли ты граф Мелихов? — Мне припомнилось, что Кабаниха назвала его героем войны. И хотя вживую Лиза с ним вроде бы не встречалась, фотографиями они вполне могли обменяться.

Повинуясь наитию, я перевернула снимок и прочла написанное твёрдым красивым почерком: «Елизавете Алексеевне с искренними заверениями преданности. Г. М.»

— Похоже, угадала, — резюмировала я и невесело усмехнулась. — Впрочем, вряд ли Лизу надут, а значит, скоро узнаю наверняка.

Так оно и получилось.

***

— Ибо жить богоугодно значит…

— Подождите. Елизавета Алексеевна, поднимите фату.

Я двумя руками откинула лёгкий газ и исподлобья посмотрела на графа Георгия Мелихова, в жизни оказавшегося в точности таким же, как на фотографии.

Не красавцем, но, без сомнения, старого дворянского рода, а ещё — привыкшим приказывать, а не просить.

— Вы не Елизавета Кабанская. — От прокурорского тона мороз продрал по коже. — Кто вы такая и где моя невеста?

Я открыла рот, собираясь ответить: не разыгрывать же из себя глухонемую? Однако меня опередил Кабанихин вопль:

— Катька! Мерзавка, ты что придумала? Где моя Лизонька?