Подменная невеста графа Мелихова

Лина Деева

Ограничение: 16+

Умерла на свою голову! Мало того, что попала в прошлое, так ещё меня заставляют подменить невесту на церемонии венчания! Настоящая-то сбежала с гусаром в ночь перед свадьбой. Я уверена, что обман раскроется, однако расхлёбывать последствия не собираюсь. Да, граф, я не ваша невеста, но, возможно, смогу быть вам полезной? Например, помогу спасти ваше «дворянское гнездо» от разорения, тем более у меня найдётся оч-чень необычный помощник. Фиктивный брак? Ладно, согласна. Но вот на большее точно не рассчитывайте!

БЕСТСЕЛЛЕР !

Глава 1

— Поднимите фату.

Священник, напевно и ни черта не понятно произносивший наставления венчающимся, как раз сделал кратчайшую паузу, чтобы набрать в грудь воздуха. И в этой паузе жёсткий приказ (приказ, а не просьба!) жениха прозвучал словно выстрел.

Тем не менее я сделала вид, будто не поняла, что это ко мне, хотя в душе затосковала.

Идиотская была затея, пусть и не моя. Надо было брать пример с «Лизки-вертихвостки», как неласково обозвала Кабаниха родную дочь, и свалить в закат. Пускай бы и через окно — прислужники, следуя наказу барыни, надёжно охраняли дверь в комнату невесты.

— Ибо жить богоугодно значит… — Священник тоже решил игнорировать не к месту подавшего голос жениха, однако был уже совсем невежливо прерван.

— Подождите. Елизавета Алексеевна, поднимите фату.

«Никогда ещё Штирлиц не был так близок к провалу», — мрачно подумала я и без желания повиновалась.

Двумя руками откинула лёгкий газ и исподлобья посмотрела на графа Георгия Мелихова, жениха дворяночки Лизы Кабанской, благополучно сбежавшей в ночь перед свадьбой с удалым гусаром Дороховым.

А граф… Нет, в первую секунду он растерялся, пусть и подозревал подмену. Однако буквально тут же черты его обрели гранитную жёсткость, а тон, каким был задан следующий вопрос, пробрал до костей зимней стужей.

— Вы не Елизавета Кабанская. Кто вы такая и где моя невеста?

***

(Двенадцать часов назад)

— Что там, живая?

— Да вродь живая, барыня.

Голоса накатывали океанским прибоем: то громче, то тише.

— Так, ну-ка пусти.

Ватное безмыслие рассекла хлёсткая пощёчина. Голова мотнулась в сторону, и не лежи я, вполне могла бы оказаться со свёрнутой шеей.

«Вы что творите?!»

Я хотела возмутиться вслух, но получилось лишь невнятное мычание. Веки никак не желали открываться, и на вторую щёку обрушилась ещё одна пощёчина.

— Катька, дрянь! А ну, очнись!

«После правой щеки подставь левую… — Я кое-как разлепила глаза и попыталась сфокусироваться на бледном пятне надо мной. — Кто эта неадекватка на мою голову?»

К несчастью, сил хотя бы просто поднять руку, защищаясь, у меня не было. Поэтому я схлопотала третий удар, сопровождавшийся злым:

— Я тебя живо в чувство приведу, бесстыдница! Топиться вздумала? Я тебе утоплюсь! У Лизоньки свадьба завтра, а она ишь! Подлость какую задумала!

«Свадьба? Лизонька? Женщина, вы что несёте?!»

Зрение наконец обрело чёткость, и я разглядела склонившуюся надо мной тётку. Обрюзгшее лицо, крючковатый нос, маленький злой рот, на голове — чепец с оборками. И вот этот-то чепец (а ещё тусклое, совсем не электрическое освещение) зацепили моё затуманенное сознание странностью.

Между тем тётка вновь занесла руку, и я заплетающимся языком выдала:

— Не смейте!

И даже сама попыталась пошевелиться, однако тело слушалось просто отвратительно.

«Как после наркоза, — всплыло воспоминание, и меня немедленно затошнило. — Ох, только не это!»

Однако мерзкий ком подкатил к горлу, и я, сама не знаю каким усилием перевернувшись на бок, выплеснула содержимое желудка прямо на подол белой хламиды, в которую тётка была одета.

— Ах ты!.. — задохнулась она от возмущения и брезгливости, а я невольно почувствовала себя отмщённой за пощёчины.

— Дрянная девчонка! — Тётке явно не хватало слов. — Ох, если бы не обещание покойному мужу, да будет земля ему пухом! Ох, я бы тебя!..

Она взмахнула кулаками над моей головой, и это наверняка закончилось плохо, если бы дверь вдруг с шумом не распахнулась и испуганный женский голос не выпалил:

— Барыня, беда! Барышня Лизавета пропали!

Глава 2

— Как пропала? — Цвет тёткиного лица сравнялся по белизне с её чепцом и хламидой. — Куда пропала? Лизонька!

Она метнулась в сторону, исчезнув из моего поля зрения, однако почти тут же я услышала резкое:

— А Катьку запереть! И с её двери глаз не спускать! Случится что — в солдаты забрею и не посмотрю на законы новомодные!

Глухой топот возвестил, что на этом тётка заспешила прочь, а чей-то негромкий мужской голос рядом произнёс:

— И ведь забреет же, к бабке не ходи.

Я с трудом повернула голову и встретилась взглядом с бородатым мужичком, одетым, как крестьяне на картинках в учебнике истории.

— Вы уж не серчайте, барышня, — немного виновато сказал он. — Только грех это большой — с собой кончать. Так что я вас вытащил, из пруда-то.

Из пруда. В памяти всплыла голубая обложка старой тоненькой книги: «Бедная Лиза», Карамзин. К чему? К упомянутой «Лизоньке» и пруду?

— Вы отдыхайте, — между тем посоветовал мужичок. — Я, как велено, дверь-то запру. Но ежели захотите чего, стукните. Принесу вмиг.

— Хорошо. — Слово вновь далось с усилием. — Благодарю.

Мужичок кивнул и тоже исчез «с глаз долой». До меня донёсся тихий звук закрывшейся двери, щелчок замка, и лишь после этого я зашевелилась.

Надо было хотя бы сесть и осмотреться. Понять, куда я попала и что здесь происходит. Кто эта чокнутая тётка, которая запросто отхлестала меня по щекам и почему она грозилась отправить мужичка в армию. Почему мужичок так странно одет, почему (я кое-как приподнялась на локте) из освещения здесь — всего лишь стоящий на подоконнике огарок свечи.

А главное, почему все называют меня Катей, хотя по паспорту я ни в одном месте не Екатерина.

Принять сидячее положение оказалось непросто: все мышцы словно ватой заменили. А когда я наконец сумела тяжело привалиться спиной к холодной стене, опять накатил приступ дурноты, а вдобавок к нему — головокружение.

— Такое чувство, что у меня похмелье, — пробормотала я.

И в памяти как щёлкнуло: день рождения Татки, искрящееся просекко в бокале, радостные крики «Поздравляем!», музыка, снующие между гостями официанты. Татке исполнилось сорок, и она захотела отметить это с размахом.

— Говорила же: не принято так, — проворчала я, зажмурившись и глотая ртом воздух, чтобы загнать тошноту обратно. — Не отмечают сорокет.

«Ой, Рин, да ладно тебе! Как бабка старая!» — прозвучало в памяти недовольное Таткино восклицание.

— Приметам верить надо, — возразила я. — Вон, Пушкин зайцу поверил и на Сенатскую площадь не попал.

Тут до меня дошло, что я не просто разговариваю с воображаемым собеседником, так ещё и на совершенно идиотскую тему. Потому я поспешила заткнуться и, по-прежнему не открывая глаз, продолжила разматывать ниточку воспоминаний.

Самое обидное, что просекко я не пила: за рулём-с. Вместо этого налегала на свежевыжатые соки и банальную минералку и после праздника вела свой «жук» более чем уверено.

Спокойно ехала себе в средней полосе, выбралась на мост, и тут меня решили подрезать двое гоняющихся придурков.

Они промчались мимо, ослепив фарами в зеркала. Я дёрнула рулём — не надо, ах, не надо было этого делать! Потому что стояла осень, мост оледенел, а резину я сменить до сих пор не удосужилась.

Машина потеряла управление. Врезалась в заграждение моста, пробила его и полетела вниз.

Удар в лицо подушкой безопасности.

Последняя мысль: «Сейчас умру?»

Ещё один, совершенно чудовищный удар.

И темнота.

Я поняла, что сижу, прижав колени к груди и выбивая зубами отчаянный ритм.

После такого не выживают, значит… Я умерла?

— Но тогда что это за место?

Я заставила себя открыть глаза и обвела комнату мутным взглядом. В тусклом свете одинокой свечи она выглядела откровенно спартанской. Узкая кровать, платяной шкаф, столик с кувшином и тазиком в углу, стул у окна, на окне — свеча. Ни стола, ни полки, ни украшения на стене или ещё какого половичка.

Неужели так выглядит чистилище?

У меня вырвался истеричный смешок, и я поспешила зажать рот ладонью. Нет-нет, в истерику впадать никак нельзя. Потому я принялась осматривать себя: и чтобы отвлечься, и в надежде получить больше информации.

На день рождения я поехала в маленьком чёрном платье, поверх которого надела короткое пальто классического кроя. Сейчас на мне тоже было платье: насквозь мокрое (ну, это хотя бы было логично), но ни в одном месте не маленькое и не чёрное. Цвет у него был какой-то из пастельных, юбка пышная, длина — явно до пола, а в бок (я наконец-то осознала, что ощущаю неудобство) впивался край съехавшего корсета.

— Это что ещё за реконструктроские игры?

Я захотела взъерошить волосы — обычное дело с моей короткой стрижкой, — и пальцы наткнулись на пусть мокрую и растрёпанную, но причёску. Однако наибольший шок меня ждал, когда на грудь упал длинный светлый локон — это при моей-то брюнетистой масти!

— Парик?

Я с силой дёрнула себя за волосы, и из глаз чуть слёзы не хлынули.

— Зеркало. — Меня затрясло с удвоенной силой. — Срочно нужно зеркало!

Подгоняемая этой мыслью, я сползла с кровати и по стеночке добралась до шкафа. Распахнула его: ещё два старинных платья и какие-то вещи на полках, но никакого зеркала.

— Где же взять?..

Взгляд метнулся по комнате, и меня осенило. Гораздо резвее я доковыляла до столика в углу, трясущимися руками налила в тазик воды и склонилась над ним.

И увидела лишь тёмный силуэт — слишком мало света давал огарок. Скрипнув зубами, взяла с подоконника свечу, поднесла к самому лицу, грозя поджечь волосы, вновь наклонилась над тазиком…

Огарок выпал у меня из рук — к счастью, в воду. И в наступившей темноте я точно так же осела на холодный пол, пытаясь осознать увиденное.

Лицо, которое отразила спокойная гладь воды, принадлежало не мне.

Глава 3

«Всё-таки я умерла».

Или сплю, и всё это, включая день рождения, сон?

Я свирепо ущипнула себя за ляжку и чуть не взвыла от самой настоящей боли.

Не сон. Значит, смерть? Но почему у меня другая внешность? Неужели все эти истории о перерождениях — правда?

Тогда кто я теперь? И что со мной… с ней случилось?

«Только грех это большой — с собой кончать. Так что я вас вытащил, из пруда-то».

Голос мужичка прозвучал, словно тот стоял рядом со мной. И как плотину прорвало.

«Катюнечка, милая Катюнечка! Ты должна, ты обязана мне помочь! Маменька и слышать ничего не хочет — вцепилась в этого Мелихова, как клещами! Ну и что, что он граф? Я не люблю его — видано ли дело: полюбить того, с кем только на свадьбе выйдет познакомиться! И вообще, сердце моё давно занято: ты ведь знаешь, Арсений… О, он наконец-то признался мне! Думаешь, отчего у меня тени на лице, от слёз? О нет, это всё от бессонной ночи, ведь сегодня мы до утра толковали… Ах, ты же не знаешь: он вызвал меня запиской в сад, а сам перелез через ограду. О, это так романтично! Я почувствовала себя Джульеттой… Впрочем, ну её, она плохо кончила! Так вот, милый дружок мой Катюнечка, мы говорили до самого рассвета, да и на рассвете едва смогли расстаться. Арсений умолял меня бежать, говорил, что сумеет найти священника, который обвенчает нас. И, Катюнечка, я… я согласилась! Мы бежим ночью, и я прошу, умоляю: отвлеки маменьку! Придумай что-нибудь, не давай ей или прислужницам входить ко мне в комнату! Каждая минуточка будет для нас бесценна! Так что, дружок мой Катюнечка, ты согласна? Ты спасёшь меня, доброе, благородное сердечко?..»

Так вот куда делась Лиза! Перед моим внутренним взором как наяву стояла симпатичная блондинка в нежно-розовом платье. Она немного театрально ломала руки, хлопала длинными ресницами и надувала пухлые губки. Взгляд её был невинно-голубым, как всегда, когда она хотела чего-то добиться от Кати Смольяновой — бедной родственницы, приживалки в доме барыни Кабанской.

И неважно, было это «что-то» конфетой, которую Катя берегла «на особый случай» (Лиза, разумеется, свою давно съела), или необходимостью прикрыть побег с гусаром Арсением Дороховым.

Последнее имя отдалось такой болью в сердце, что я испугалась: неужели приступ? А затем меня захлестнуло новым монологом-воспоминанием.

«Катенька, чудесная, нежная Катенька! Как нелегко вам здесь! Как, должно быть, претит вашей тонкой натуре грубость Марфы Ивановны! Конечно, она сделала благое дело: приютила вас, создала условия, чтобы вы, дивный цветок, росли и распускались… Но будем честны: плата за это тоже велика. Вы несвободны, вы живёте, как в клетке, и ладно бы золотой! Я понимаю вас, друг мой. Я всем сердцем, всей душой болею за вас. И клянусь: дайте немного времени, и я вырву вас из неволи. Мой дядюшка дышит на ладан, а я — единственный наследник. И как только обрету достаточную независимость, тут же! Тут же примчусь к вашей опекунше и попрошу… Нет, потребую! вашей руки!..»

Я отчётливо видела его: бравого гусара со смоляными кудрями, волнующим тёмным взглядом и залихватски подкрученными усиками. Он стоял на одном колене и, не обращая внимания на жалкий лепет «Ах, встаньте, увидит кто!», развешивал по ушам слушательницы лапшу, длину которой можно было смело заносить в книгу рекордов Гиннеса.

«Ухлёстывал одновременно за двумя барышнями, — думала я, стараясь циничными размышлениями загнать обратно вновь подкатившую дурноту. — Лиза — наследница, с ней, ясное дело, дальше, чем подержаться за ручку, заходить остерёгся. Зато Катя — приживалка у богатой родни, которую оная родня и так шпыняет по поводу и без. С ней можно было поиграть по полной программе».