Я не могла контролировать свою жизнь. Она шла как-то в параллель со мной. И когда я переключалась, глядя на все со стороны, я видела все ту же тень —безмолвную оболочку себя прежней: мерзко похудевшую, потускневшую, с синяками под глазами, которые тщательно скрывал консилер. Только ни одна косметика не добавит блеска глазам и свежести кожи. Нет волшебного средства, которое подарит сияние улыбки.

Мне было пусто без него. Я же взрослая. Я же правильная. Я не малолетка пубертатная для того, чтобы сходить с ума. И по идее я не должна была ничего этого чувствовать. По правильному я должна была тряхнуть плечами и смело идти дальше, строить свою жизнь.

Только мне хотелось обнимать подушку, лежать на боку, поджимая ноги к животу и плакать.

Наверное, именно поэтому с какой-то опаской и осторожностью в гости приезжал Кирилл. Он привозил сладкие десерты. А один раз: особенно вкусные профитроли со сливочным кремом и в шоколадной обсыпке. Мне понравилось. Они были очень к месту, когда я заварила малиновый чай.

Или вот Давид с типичной ему медлительностью и осторожностью задавал вопрос за вопросом.

— Что у вас было в Москве?

— Ничего. — Скрывая улыбку, произнесла я. Потому что не собиралась никого посвящать в подробности своих московских каникул.

— Ты приехала другой.

— Это тебе так кажется. Я приехала точно такой же. Просто ты не заметил.

— Трудно не заметить, когда ты вся угасаешь. Давид смотрел на меня.

— Давид. — Я села напротив сына и покачала головой. — Не надо. Не надо думать, будто бы что-то произошло ужасное в Москве. В Москве все было прекрасно. А потом я вернулась домой в свою обычную жизнь.

— Мам, но так не бывает, что ты просто выключена.

— Бывает. Это происходит от того, когда доходит, что что-то было не так.

— А что было не так?

— Многое. Но что было так и правильно — это рождение троих детей.

И Давид понял, что я говорила про брак. И поэтому он больше не задавал мне вопросов. Он же был очень тактичным и очень правильным.

А Агнесса, которая наблюдала за моим взаимодействием с Данилой, только сильнее расстраивалась. И уже не так сильно тригерил никого ее молодой человек. Уже эта тема ушла на какой-то дальний план. Просто из-за того, что Данила перестал беситься, а я изначально была не против.

Апрель — ещё та нервная девица, когда в середине месяца могут резко случиться заморозки. Или вот, например, когда одной длинной ночью вдруг поднимается ураган такой, что стены, кажется, будто бы ходуном ходят. И тогда в запотевшее окно лезут ветви яблони.

Апрель был прекрасен тем, что просыпалась природа.

А отвратителен тем, что это был ещё один месяц без него.

Я верила в то, что однажды проснусь без давящего чувства в груди и это будет означать, что все закончилось, что на самом деле похмелье от любви прошло.

Но в мае…

В мае нужно было поставить точку.

— Дань. Позвала я бывшего мужа, заходя в его спальню.

Данила посмотрел на меня и как будто бы все понял.

— Нет нет, Илая, нет.

— Прости, но да.

— Неужели ты простить не можешь? Я готов на это. Ты не прощай. Я готов на это. —Данила сделал шаг вперёд, схватил меня за руки и заглядывал в глаза так, что у меня сердце кровью обливалось.

Потому что даже изменника и предателя больно терять.

— Ничего не будет, Дань. И дело не в том, что я не прощаю. Прощаю, Дань, прощаю.

— Я гладила его по щекам. — Дань, прощаю. Пойми меня правильно, Данила, я просто не люблю. Прости, что так случилось. Прости, что ты это слышишь. Но дело не в прощении, а в том, что я, оказывается, больше не люблю тебя.

80.

Данила.

Я не верил.

Я не верил.

— Илая, быть такого не может. Даже если ты сейчас меня не любишь, я сделаю все возможное, чтобы ты полюбила. — Выдал я и посмотрел ей в глаза.

Это же моя Илая..

И астры пурпурные.

Маленькая хрущевка, где мы родили Давида.

Это же моя Илая..

Илая Романова.

— Прости, но нет — Тихо шепнула она и снова погладила меня по щекам.

А я отказывался верить. Это не конец.

— Нет Илая, послушай меня, родная моя, хорошая моя. Послушай меня, пожалуйста, я все, что угодно сделаю. Понимаю, тебе будет тяжело. Я знаю, но меня не нужно прощать. Но я все, что угодно сделаю, чтобы твоя любовь проснулась. Тебе потом будет проще. Я готов на все.

Она опустила ресницы, из-под них хрусталём потекли слезы. У меня внутри было полное осознание того, что я все просрал. Не просто потерял, не просто у меня где-то есть ещё запасной план и туз в рукаве — нет. Я просрал все. Абсолютно все.

— Я готов стараться. Я готов сделать все возможное для того, чтобы ты только почувствовала себя по-другому. Илая, я не шучу. Я действительно готов на подвиги ради тебя.

— Я знаешь, все понять не могла, в чем же была проблема. А проблема в том, что для тебя я оказалась слишком стара. А для него я была маленькой девочкой.

И эти слова упали между нами, словно зачитанный приговор.

— все не так, не так, Илая. — Горечь от осознания того, что я теряю свою жену, пропитала меня всего ядом и потекла по венам, отравляя изнутри. — Все не так. Я тебе точно говорю, что пройдёт время и все изменится, все вернётся на круги своя.

Это не говорит, что тогда я расслаблюсь и буду на все свысока смотреть. Нет, я буду только с каждым днём все сильнее и больше ценить твою улыбку, твой смех и сонный голос по утрам. Я тебе правду говорю: если ты мне дашь шанс — я докажу тебе, что любовь не умирает. Любовь такая, как у нас с тобой — она не умирает.

— А зачем? А зачем мне это, Дань? Зачем? Зачем мне нужно, чтобы ты что-то доказывал? Я устала. Когда ты ушёл, я думала, что не выживу. Я старалась быть смелой, сильной. А по факту мне просто хотелось броситься к тебе на грудь, лупить тебя ладонями и кричать о том, что мне просто больно, больно. А я хотела казаться сильной, взрослой. Такой, чтобы все понимали, что я очень достойная жена неверного мужа. Я не могла себе этого позволить. И сейчас я не вижу смысла в том, чтобы пытаться возродить то, что было разбито. Если бы мне не было так больно, может быть, я продолжала бы тебя любить. Но мне было чертовски невыносимо больно, Дань. Настолько, что в какие-то моменты мне казалось, что я с ума сходила. И как заклинание висело в голове, что ты с другой молодеешь, а со мной стареешь. Можно простить измену. Но тяжело принять человека, который сначала уверял и доказывал мою ущербность, а потом вдруг передумал.

— Нет нет, Илая. — Я с жаром подался вперёд, схватил её, обнял и стараясь запомнить последний раз её такой, какой она всегда была для меня. — Все не так.

Нет. Я точно могу сказать, что все не так. У тебя самые чудесные борщи. И ты по-прежнему самая красивая женщина, которую я когда-либо встречал. Поэтому все не так. Уходя, всегда стараешься сделать по-максимуму больно, чтобы не обидно было. Чтобы у самого не было всепоглощающего чувства вины, которое давило. Я так не думал никогда. Я... Я люблю тебя. Я не хочу без тебя. Мне неприятно. Мне не хорошо. Мне дерьмово. Но я не хочу без тебя. Просто не хочу.

И она дрожала в моих руках.

Так было много лет назад, когда она родила Давида и переживала обо всем. Она дрожала в моих руках так, как иногда дрожала, когда я прикасался к ней.

— Зачем тебе это? Потом ты уйдёшь. все равно уйдёшь. Будет другая. Не Соня, а кто-то другой. И каждый раз возвращаясь, время вместе будет все короче. Потому что, если ты один раз ушёл — привычка уходить останется.

— Ты не права. Нет, я все узнал. Я все понял. Я никогда не встречал никого лучше тебя. Я сделал самый правильный выбор в тот момент, когда женился на тебе, Илая.

Но в её глазах был холод и пустота.

И мои руки опустились. Я сделал шаг неверяще качая головой.

— Нет, нет…

— Прости. — Подняла на меня глаза Илая. — Прости, что не люблю. Прости, что не могу на все закрыть глаза. Прости, что мне так плохо не из-за тебя.

Да, это был приговор.

Я не знал, что с ним сделать.

В конце любого приговора должно быть наказание.

А моё каким было?

Уехать тёмной ночью в квартиру? Начать метаться и сходить с ума? Пытаться поговорить с Кириллом, с Агнессой, с Давидом? Пытаться поговорить с тёщей?

Какое моё было наказание, тогда я не понимал ещё. Я просто сходил с ума от боли, что все закончилось. Брак длиной во всю жизнь оборвался. И виноват в этом был только я сам. Все оказалось кончено. И ничего поделать было невозможно.

Я, как больной, приезжал к её оранжереям и рассматривал, как она поправляет корзинки с цветами на витринах. Я хотел орать: «пожалуйста, пожалуйста, дай мне шанс». И в какие-то моменты, когда она, словно чувствуя мой взгляд, поднимала глаза, свои я опускал. И продолжал метаться по ночам, воя не хуже волка о том, чтобы просто появился шанс — хромой, косой, как моя любовь.

Но ничего не было. Не было ни звонка, не было ни разговора.

Май пах черёмухой. А в самом конце сиренью.

В мае я вдруг понял, что остался один, без неё, окончательно.

И вина давила сильно так, как может придавливать только наказание. И мне было бы проще, если бы в какой-то момент я понял, что со мной ей было плохо, а без меня стало лучше.

Но нет. Наказанием было то, что мы по-прежнему оставались рядом — у нас общие дети, внуки.

Но горьким осознанием между нами висело то, что вместе мы никогда не будем.

81.

Илая

От ухода Данилы, от того, как он сорвался ночью в дорогу, легче не стало. Пустота и одиночество внутри по-прежнему сидели червоточиной, и я могла только загружать себя работой, захлёбываться ночью воспоминаниями, которые накатывали волнами.

Я знала, что это глупо и времени прошло достаточно много для того, чтобы влюблённость рассеялась, но если она никуда не исчезала, страшная догадка посетила в один момент — это была не влюблённость. Это была любовь. Яд, который расходится по телу, делает человека сумасшедшим и невменяемым, делая всё возможное для того, чтобы не дать справиться с этой инфекцией.

И может быть, проще было бы, если бы Данила остался всё тем же мудаком, каким был во время развода, но нет, я понимала, что мы с ним связаны навечно из-за того, что у нас были общие дети, из-за того, что у нас была с ним когда-то крепкая семья. И я осторожно смотрела на то, как он тоже пытается приноровиться к тому, чтобы быть не вместе, но рядом.

Уже сейчас я могла сказать, что через год Даня купил почти развалившийся завод у своего конкурента. Купил и стал его поднимать, чтобы все дети были обеспечены по максимуму.

И ещё через пару лет Давид. немного смущаясь, но признался, что в бизнесе отца теперь он играет одну из ключевых ролей. Я была действительно рада, что, несмотря на болезненный развод, дети находили в себе силы на беспристрастное общение, на поддержку и на участие в жизни отца.

Заглядывая вперёд, я могла сказать, что ещё через пять лет Данила стал выглядеть старше своего возраста: посеребрённые виски стали полностью выбелеными. Чтобы отмотать возраст, он даже в какой-то момент стал гладко бриться, показывая всем, что он ещё ого-го.

И также заглядывая вперёд, я могла сказать, что ещё через пять лет у него появилась не любовница и не жена, но тихая, скромная женщина по имени Алла, которая пекла удивительные сладкие пироги, отправляя их курьерами детям. И самое интересное, что в этот момент ревности не было. Было тихое счастье за то, что хотя бы так у Данилы появилась хоть какая-то привязка в этой жизни. А Алла, смущаясь, как рассказывал Давид, боялась что-либо сделать не так, потому что знала, что и развод был тяжёлым, и вообще всё в наших отношениях непросто. И только спустя несколько лет рискнула прислать на Пасху испечённый кулич. Он был вкусным. А я на её день рождения отправила ей пышную, кустистую аглонему. Это не было похоже на отношения жены и любовницы. Это было похоже на отношения двух женщин, которые волей-неволей, но оказались в этой ситуации и пытались сохранить хрупкий мир, осторожно грея его в ладонях. Потому что понимали, что от поведения взрослых зависит то, как будут чувствовать себя дети.

Также я могла с уверенностью сказать, что ещё через двадцать четыре года, когда Давид позвонил мне и сказал о том, что с отцом случился сердечный приступ, я горько плакала на могиле так, что почти сходила с ума. Плакала от того, что всё закончилось так резко, быстро и непредвиденно. Плакала от того, что дети не находили себе места и внуки растерянно задавали один и тот же вопрос: “а где дедуля?"

Я не ненавидела его. Я относилась к нему как к близкому человеку. А потеря близких — это всегда страшно.

Но это случилось всё намного позже.

А сейчас, когда июнь перевалил за половину, я пыталась найти в себе силы для того, чтобы не скатиться в боль и одиночество. Пыталась и каждый раз не находя, плакала по ночам. Мне кажется, я была настолько обессилена, что Агнесса, понимая это, лишний раз боялась что-либо спросить либо предложить. Но я была уверена, что рано или поздно приду в норму, проснусь одним утром, и всё встанет на свои места так, как должно было быть.

А пока, когда июнь перевалил за середину, я оформляла новую оранжерею в центре города. В пафосном месте, которое славилось не только большой проходимостью, но ещё и дорогими парковками. Салон был небольшим, но безумно уютным. Таким, что по стенам висели орхидеи, а на полу в больших кадках стояли стрелиции Николая. В небольшом закутке, где был мой рабочий кабинет я пересаживала длинную сансевиерию, которой уже и горшок был мал, и цвет она из-за этого периодически стала терять. Пересаживала и ворчала сама себе под нос о том, что все растения как дети. Только что спокойной ночи, уходя с оранжереи, я им не желала.

Но когда за спиной раздалось тихое покашливание, я вздрогнула и, обнимая кадку, резко развернулась.

Костя стоял в дверях, опершись о косяк. Белая широкая рубашка с расстёгнутым воротом оттеняла цвет его загара. Стоял, смотрел, как будто бы пытаясь вспомнить.