И не колеблются Сионские твердыни,

Саронских пышных роз не меркнет красота,

И над живой водой, в таинственной долине

Святая лилия нетленна и чиста[1169].

Само столь важное для Соловьева понятие “оправдание” могло вызывать недоумение и возражение читателей. Вспомним, как негодовал Лев Шестов: как можно пещись об оправдании того, что превыше всяких оправданий – веры, добра и т. д.? И не означают ли такого рода “оправдания” попросту капитуляцию духовных ценностей перед происками рационального дискурса?[1170]

Однако я полагаю, что такого рода недоумения касались не соловьевского философствования по существу, но, скорее, специфики философского языка Соловьева. Ибо “оправдание” у Соловьева – вовсе не судопроизводственный процесс (“виновен / не виновен”), но, скорее, нечто совсем иное: соотнесение индивидуальной и всеобщей человеческой жизни (в частности, и жизни исторической) с библейско-евангельскими представлениями о Вышней правде и Вышнем порядке.

В предисловии ко второму изданию “Оправдания Добра” (1898) философ ссылается на Пс 119(118): 12 в его церковнославянском изводе: “Благословенъ ecu, Господи, научи мя оправданиемъ Твоим!”[1171] В этом церковнославянском возгласе слово “оправдание” в дательном падеже множественного числа: оправданиям.

Как известно, Соловьев много и плодотворно работал с древнееврейскими и греческими оригиналами библейских текстов. Оригинал же этого библейского возгласа, на который ссылается Соловьев, звучит так:

– Барух Ата, Адонаи, ламдени хуккейха!

Библейское понятие “хок”, (переводимое на церковнославянский как “оправдание”) означает “устав” или условно говоря, “духовный порядок”[1172]. Так что речь у Соловьева – об осмыслении порядка Вышнего Добра в мiрe людей.

Так вот, в связи с этой самой категорией оправдания я и хотел бы напомнить читателю некоторые методологические принципы оригинального философствования Соловьева, для понимания которых, на мой взгляд, небесполезно погрузиться не только (и даже подчас не столько) в его философские монографии, сколько в его малые и разрозненные труды по истории философского знания[1173].

Философствуя о Боге, о Вселенной и о человеке, нам надлежит избегать крайностей как отвлеченного спиритуализма, так и рационализма; в противном случае, пускаясь в пути философствования, мы рискуем обойти стороной всё внутреннее богатство человеческой жизни и – в частности – интегральный и всегда недосказанный опыт человеческого сердца[1174]. Это – идея совсем раннего, юного Соловьева: вырвать и веру, и мысль из порабощения крайностями (т. е. из отчуждения и омертвения в абстрактных принципах – в “отвлеченных началах”[1175]) и вернуть и веру, и мысль самим себе. А через самих себя – и Богу, и людям.

А незадолго до смерти философ варьирует ту же самую идею, однако в несколько иных категориях. Само целомудрие мышления предполагает не только корректность и изящество мыслительного процесса, но и высоту нравственного настроя самого мыслящего человека[1176]: все тот же самый вопрос о сердце.

А что же история?

История, как и всякий предмет и, стало быть, соучастник и отчасти даже область влияний мыслительного процесса[1177], есть всегда недосказанная и рискованная работа духовных смыслов в человеке и в процессах коммуникации между людьми.