Гэвин очнулся.

Он лежал лицом вниз, голый, замерзший, на жестком полу. Его выжженный глаз был умело перевязан, однако все тело покрывали новые синяки. Он не помнил, как сюда попал. «Что это вообще за место?» Перевернувшись на спину и морщась от множества голосков боли, тотчас вступивших на разные лады, словно праздничный хор в Солнцедень, Гэвин открыл свой единственный глаз.

Маленькая камера закруглялась вокруг него: ее форма напоминала сплющенный шар. Наверху имелась дыра, чтобы сбрасывать хлеб, внизу – другая дыра, для отходов его жизнедеятельности. Он не мог различить цвета стен, но помигивающие кристаллические грани подсказывали, что это та самая синяя камера, которую он соорудил для своего брата.

«Ее восстановили!»

Окруженный безмятежным совершенством этой бесстрастной тюрьмы, Гэвин ощутил такой ужас и отвращение, каких не знал еще никогда. Грудь сдавило; ее пронзила кинжальная боль. Он не мог дышать, боролся за каждый глоток воздуха.

Его тайны выплыли наружу – все разом! – перед человеком, которого он был меньше всего расположен любить и который, как он знал, никогда не будет способен его понять.

То, что камеру восстановили, означало, что тюремщиком был его отец. «И если он знает об этой камере, то, конечно, знает и о других. А значит, и обо всем остальном: о фальшивой победе у Расколотой Скалы, о подмене Гэвина Дазеном и, наконец, о том, что я убил в желтой камере его старшего и любимого сына».

Андросс Гайл приготовил ему расплату за содеянное.

Лишенный одежды, лишенный былых титулов и привилегий, лишенный силы, зрения, свободы, а теперь – даже подложного имени, Дазен уставился на свое зловещее отражение в сияющей стене.

Оно было похоже на мертвеца.