Я и служанка, и госпожа.

Помня об этих словах, вошла в калитку дома хозяйкой. Как хозяйка, заботливо закрыла её на задвижку. Оглядела цветущие кусты. Подрезать бы их, а то Аллену всё побоку. Похоже на смородину — листья знакомые, надо спросить у соседки, что это. Если найду сахар, сделаю закатки на зиму… У Любаши растущий организм, ей витамины нужны.

Аллен ждал меня за столом. Сидел, положив кулаки на скатерть, и смотрел на грубо вышитый узор из цветов и листьев. Я притворила дверь за собой, и та стукнула легонько. Аллен словно очнулся и глянул на меня, прищурившись. Спросил подозрительно:

— Куда тебя шаманка водила?

— К себе в нору, — рассеянно ответила я. В чём он опять меня подозревает? В заговоре с лисой? — Ты ужинал?

— Нет ещё. Ты же мне не дала еду.

— А сам не мог взять?

Аллен огрызнулся:

— Ты женщина, на что-то должна служить! Подай мне ужин.

Я прошла было на кухню и взялась за сковородку, но со стуком поставила её на место и вернулась. Воткнула кулаки в бока и гневно сказала Аллену:

— Знаешь что, женщина служит для разных вещей! Например, любить! Или поддерживать! Или помогать! Патроны подавать, когда весь мир против тебя! Но у тебя, конечно же, женщина служит только для готовки и уборки!

— Ты не женщина, ты служанка, — рявкнул он, но я перебила, не позволив в очередной раз унизить себя:

— Я служанка и госпожа! И не смей больше на меня орать! Понял?

— Стой! — удивился Аллен. — Как это «служанка и госпожа»? Так не бывает. Или ты служанка, или госпожа!

— Ничего не знаю, мне так сказала шаманка. А ещё запомни: без слова «пожалуйста» вообще для тебя пальцем не пошевелю!

— Я голоден, подай мне еду, — фыркнул он и выразительно на меня посмотрел. Мол, я таких слов в принципе не признаю. Я подняла брови. Уступать не собиралась.

Играли мы в гляделки с минуту. Аллен с грохотом отодвинул стул и встал. Я вскинула голову, собираясь дорого продать свою жизнь, но тут раздался звук шагов маленьких ножек. В комнате появилась Любаша. Она обняла крепче свою Мотю и подбежала ко мне, протянула руку, и я подняла её, прижала к себе. Запах сонного ребёнка наполнил меня окситоцином чуть больше, чем целиком, а потом…

Потом я ощутила на щеке робкое касание. Не поверила себе, замерла. Но нет, это и вправду Любаша меня поцеловала. Сама!

Когда ты вернёшься, я тебя поцелую…

Так странно. Ведь это не Таша, это не мой ребёнок, не моя кровиночка! Кого же я видела в тумане в норе шаманки? Любашу или Ташу?

Нет, не хочу об этом думать. Обняв худенькое тело девочки крепче, я взглянула на Аллена. Он смотрел на нас странным взглядом, и мне показалось, что где-то под бородой прячется растерянная улыбка. Растерялся? Это хорошо! Сейчас я его тёпленьким и возьму.

— Аллен, мне нужно с тобой поговорить, — твёрдо сказала и удобнее посадила Любашу на локоть. — Пойдём.

— Куда?

— Туда. Следуй за мной.

Думаю, только растерянностью и можно объяснить то, что он без звука попёрся во двор, стуча сапогами по полу. А я шла уверенно, как настоящая госпожа. Прямиком ко входу в корчму. Открыла дверь и углубилась в коридор. Любаша положила голову мне на плечо и сопела довольно. Ведь она любила бывать тут, играть в зале, получать от Рабии маленькие вкусняшки. Корчма для неё стала местом, где тепло, где кормят и улыбаются. Что ещё нужно ребёнку для счастья?

Отец, сказала я сама себе и обернулась на Аллена. Его лицо снова стало угрюмым, а взгляд замкнутым. Но ни отступать, ни возвращаться я не собиралась. А он следовал за мной скорее уже по инерции, чем по собственной воле.

Первыми его словами, когда мы оказались в зале, было:

— Зачем ты меня сюда привела, парсын-ба?

— Поговорить.

Я посадила Любашу на стол и повернулась к хозяину. Тут же в зале появились призраки. Они никогда не спали и всегда были наготове. К чему — не знаю. Но, похоже, прислуживать, убирать и готовить стало для них способом не скатиться в злобу и скуку. Клери присела передо мной и вопросительно взглянула в глаза. Я сделала ей жест подождать и посмотрела на Аллена. Странно — он не замечал горничную, не видел её, как видела её я! Почему? Почему мы с Любашей можем видеть призраков, а Аллен нет?

— Говори, — бросил он резко. — Я слушаю тебя.

— Нет, не в таком ключе, — спокойно ответила я. — Давай сядем за стол и поужинаем вместе под хорошее вино, которое сохранилось в погребе.

— Ты хочешь ужинать ЗДЕСЬ? — он огляделся и сделал странное лицо. Я фыркнула, увидев, как Честел метнулся к погребу, а Рабия, всплеснув руками, исчезла в стене кухни. Ответила Аллену:

— Да, здесь. Разве не самое подходящее место? Это же корчма — место, где едят.

— Она закрыта, — буркнул он.

— Вот ты мне и расскажешь, почему. Давай сядем.

И кивнула Клери, которая ждала у стойки. Призрачная горничная всё поняла мгновенно. Откуда-то появилась скатерть, которую девушка встряхнула, как огромный белоснежный парашют, и та опустилась на стол. Аллен широко раскрыл глаза, глядя на это действо и, вероятно, ничего не понимая, а Клери тем временем принесла бутылку вина, которую Честел достал из погреба. Два бокала и бутылка, плывущие по воздуху, должны шокировать, да.

— Что это? — спросил он громким шёпотом. Я пожала плечами:

— Скажу, если ты мне расскажешь, что случилось с корчмой.

— Зачем тебе это знать⁈ — буркнул он.

— Это плата за секрет, который ты просишь меня раскрыть, — усмехнулась, усаживая Любашу на скамью. Клери мгновенно притащила ещё одну бутыль — на этот раз что-то прозрачное с дольками фруктов внутри. Я вопросительно взглянула на горничную, она указала на девочку и на бутыль, кивнула с улыбкой. Откупорив, я налила прозрачной жидкости в чашку и подвинула к Любаше. Девочка попробовала и с жадностью выпила до дна.

— Ябломонад, — пробормотал Аллен. — Его делала…

И замолчал, с острой жалостью в глазах глядя на дочь.

— Твоя жена, — продолжила я, следя за ним краем глаза. Аллен мгновенно вызверился:

— Откуда тебе известно⁈ Почему ты смеешь говорить о моей жене⁈

— Что с ней случилось? Она жива?

— Я не хочу! Не спрашивай!

Глянув на Любашу, я придвинулась ближе к Аллену и сказала тихо:

— Ты можешь закрывать глаза сколько угодно. Но однажды тебе придётся встретиться лицом к лицу с твоей дочерью и ответить на её вопрос о маме.

— Моя дочь не говорит.

— Твоя дочь заговорит, я тебе это обещаю, — запротестовала я. — И ты будешь с ней говорить, ты нужен ей!

Нет, так я его не уговорю. Упёртый чёрт… Надо сначала заставить его расслабиться, и слова сами польются, да так, что не заткнёшь. Поэтому я налила вино в бокалы и махнула в сторону кухни. Рабия кивнула и вынесла парадную кастрюльку с ручками в виде драконьих голов. Клери метнулась за тарелками и ложками. Аллен смотрел на круговерть волшебных предметов, как на конец света. И только Любаша хлопала в ладоши, радуясь старым знакомым — призракам.

Половник сам собой сервировал нам по две ложки супа. Каравай хлеба и нож вгрызлись друг в друга, и победил последний, нарезав несколько длинных шматов. Аллен похоже сдался, потому что опасливо взял в руки ложку и попробовал суп.

— Вкусно? — осведомилась я. Он кивнул. Потом оглядел корчму и спросил осторожно:

— Что это за магия, можешь ты мне сказать наконец?

— Конечно, — улыбнулась я. — Когда ты расскажешь, что случилось с корчмой. Почему закрылась «Весёлая Саламандра»?

Полная и безоговорочная капитуляция хозяина была только моей личной заслугой. Хотя, возможно, он просто устал спорить со мной. И глухо ответил:

— Это место напоминает мне о том, что я потерял. Как будто одной Чиби недостаточно…

— Где твоя жена? Она погибла в пожаре? — спросила я тихо. Аллен покачал головой, хлебая вкусный суп с мясом и овощами. Потом сказал нехотя:

— Она родила мне дочь и уехала. Куда — не знаю. Пожар случился не по моей вине. Корчму подожгли. Это произошло в ночь, когда моя жена бросила нас.

Он зло бросил ложку на стол, отчего Любаша вздрогнула и сжалась над своей тарелкой, и глянул на меня исподлобья налитыми кровью глазами:

— Довольно тебе этого? Или ещё хочешь что-нибудь узнать?

— Довольно, — фыркнула я. Он только хочет казаться страшным и злым, а на самом деле Аллен просто глубоко несчастный и одинокий человек. То есть, оборотень. Не смог пережить потерю жены, и даже ребёнок не помог. А ведь со мной случилось горе, которое в десять раз страшнее… Я бы смогла пережить!

Вкусный суп из остатков вчерашнего мяса и крупно нарезанных кусков того, что я называла картошкой, показался мне вдруг горьким и недосоленным. Дура я. И Аллена зря осуждаю. Я не пережила. Я оказалась слабой и не выдержала одиночества. Меня ничто не держало в жизни…

Глянула на Любашу. Машинально тронула под платьем ожерелье из красных бусин.

— Что ты ищешь?

— Забвение. Смерть. Избавление от боли.

— Твоя дочь?

— Да. Она умерла, и я не могу жить без неё.

— Возьми это, оно тебя избавит от страданий.

Сжав ожерелье в ладони, я посмотрела в глаза незнакомому человеку и шагнула на проезжую часть…

Боль в груди вспыхнула и угасла — медленно, как угасает догоревшая спичка. Таша, моя маленькая девочка, угасла в один момент — быстро и стремительно. Чувство вины никогда не оставляло меня с этой минуты. Я всегда ездила по правилам, я пристёгивалась, пристёгивала дочь, не гоняла, не позволяла себе даже пол-пива, если была за рулём… Но что с того, если в правый бок машины въехал тяжёлый грузовик, не оставив моей малышке ни единого шанса на спасение? Что с того, что у шофёра случился сердечный приступ на середине дороги? Что мне было с того? Моей Таши больше не было… А мир крутился, как и раньше, даже не заметив её смерти. Я не могла понять, почему все живут, а Таша — нет. Не могла понять, почему мой муж продолжает ходить на работу, хотеть есть и спать.

Я не нашла поддержки.

Наверное, я просто её не искала. Застряла в четвёртой стадии принятия неизбежного, в депрессии. Мне было в ней слишком комфортно, чтобы двигаться дальше и делать что-то.

Как жить, если смысла жизни больше нет?

— Аллен, эта корчма принадлежит тебе?

Спросила, чтобы прогнать мысли о Таше. Мой хозяин проглотил ещё ложку супа и покачал головой:

— Она принадлежала моей жене. Теперь это наследство её дочери.

— Так почему ты не пользуешься таким роскошным заведением? Почему работаешь столяром?

Он шумно выдохнул, наверное, чтобы не наброситься на меня. Процедил сквозь зубы:

— Потому что не желаю вспоминать, как было раньше.

— Ты не прав.

— Если ковырять рану, она никогда не зарастёт.

— Если наложить пластырь, тебе не придётся ковырять рану.

— Хватит глупостей! — рыкнул Аллен. — Лучше скажи, что всё это значит? Зачем ты меня притащила сюда, и как всё это летает по воздуху?

Воспитывать мужчину — последнее дело. Ладно, бог с ним, как-нибудь разберёмся с этим его скверным характером… Теперь можно и обрадовать Аллена.

— В общем, главное, только не волнуйся, хорошо? — сказала весело. — Тут остались три призрака прислуги. Рабия, Честел и Клери.

— Что-о-о?

Аллен выглядел шокированным. Причём натурально — как если бы я его шокером ткнула в лоб! Глаза выпучил, челюсть уронил на стол, выпрямился и отшатнулся. Заозирался. Поверил, наверное! Я махнула рукой горничной, и Клери с удовольствием приняла вызов. Длинная метла из тонких веток на деревянной ручке отправилась плясать по корчме, а с другой стороны официант принялся расставлять по столам тарелки по две или по четыре. Ей-богу, дорого дала бы за то, чтобы посмотреть на это великолепие глазами Аллена, ибо я-то видела призраков, а он нет. И Любаша, глядя на Клери, принялась хлопать в ладоши и беззвучно смеяться.

Мой хозяин икнул, глядя на блюдо, плывшее по воздуху в руках толстухи Рабии, и отстранился, когда оно приземлилось прямо в центре стола. Томлёная картошечка с мясом, с соусом, как я люблю, с горькой пряной морковкой… Аллен осторожно спросил:

— Это они? Но как? Я же сам их хоронил…

— Тела хоронил. А души остались здесь. Говорят, что так случается, когда смерть слишком внезапная.

Я никогда в это не верила. И в призраков не верила. В оборотней вообще… Смеялась над подружками, которые запоем читали фэнтези, где волк влюбляется в девушку. И вдруг такой поворот судьбы. Волк сидит передо мной за столом, не смея притронуться к тушёночке, сервированной призраком…

— Когда я не знал о них, жить было проще, — пробормотал Аллен. Он стал весь смурной, как будто вынули из него стержень и выгребли всю злость. Сгорбился, как старик, борода поникла. Я вдруг поняла: он винит себя в смерти моих троих призраков! Но это же не он поджёг корчму!

Или он?

Нет, Аллен не мог. И Клери сказала бы мне, если бы так было.

Я решительно взяла его за руку и сказала:

— Но они здесь. И ты о них знаешь теперь. А ещё представь себе: они томятся от безделья! Клери вычистила весь зал, Честел натёр до блеска все бокалы, и если он ещё одну ночь будет их тереть впустую, на них появятся дыры! Рабия сделала заготовки на зиму, она не перестаёт печь хлеб, который мы не в силах съесть! И всё это простаивает зря. Надо открыть корчму!

— Нет! — буркнул он. — У меня нет на это денег. И сил нет. Я работаю.

— Я сама здесь буду всем заниматься, Аллен! Честное слово, я смогу! И о деньгах тебя не попрошу, поверь! Такое заведение может себя обеспечивать само. Тем более, что зарплату призракам платить не надо… Ну пожалуйста!

Сложив ладони в жесте мольбы, я подняла бровки домиком. Аллен колебался. Пауза затягивалась. Тогда моя маленькая Любаша взяла всё в свои крохотные ручонки. Она спрыгнула со скамьи, обежала стол и встала перед отцом, сделав точно такой же жест, как и я. Молча.

Я думала, плотину прорвёт какой-нибудь мощной эмоцией, потому что губы моего хозяина дрогнули. Я прямо ощутила всей кожей его желание прижать дочь к себе — или мне это просто почудилось… Но Аллен посидел ещё немного истуканом, потом сказал медленно:

— Хорошо, открывай. Но я в этом не участвую.

— Ура! — возопила я, оглянувшись на призраков. Рабия подняла руки к потолку, словно благодарила какого-то своего бога, а Честел с Клери бросились друг дружке в объятия и закружились так по залу. Победа! Мы начинаем наше дело!

— Не ори, — поморщился Аллен. — Корчма — это не так просто. Я посмотрю, как ты справишься, но пока не верю в успех.

— Конечно, конечно, — фыркнула я. — Ты вообще фома неверующий, но я тебе докажу, что всё получится. Надо просто дать рекламу!

— Что⁈

— Рекламу, Аллен! Повесить афиши в деревне, или это город у вас такой маленький? Кто приходил раньше в корчму? Куда они теперь ходят?

— Откуда мне знать, я за ними не бегаю и не слежу.

Мысленно выругавшись, я помолчала, глядя, как Аллен ест картошку с мясом, и сказала мягко, как будто обращалась к ребёнку:

— Ты можешь мне помочь советом, но почему-то не хочешь этого делать. Я понимаю, что тебе не нравится идея открыть корчму, однако я всё равно это сделаю. Так давай немножко поразмыслим вместе. Есть здесь ещё какое-нибудь заведение, где кормят и поят?

Он снова буркнул:

— Здесь нет. Таверна в Хаббе.

— Это далеко?

— Два часа пешком. Час на лошади.

— Отлично, — восхитилась я. — Значит, к нам повалят те, кто не хочет тащиться в эту Хаббу!

Я потирала ладони. Главное, это реклама. Надо всем сообщить, что корчма снова открывается, и дело в шляпе!