Странники подошли к воротам в полдень. Это не был караван из Житомира — двоих мужчин и женщину дежурные видели впервые.

Карточки оказались красными. Причин не доверять Бабе-Яге у приреченцев не было, поэтому о том, чтобы пустить чужаков в поселение, даже речи не шло. Кроме того, следуя инструкции, вызвали подмогу — нескольких дружинников. Обычно на странников с красными карточками приходили посмотреть оба силовика, но сегодня воевода принимал у детей экзамены, поэтому пропускной пункт посетил только участковый, Олег Буревич. Милиционер не очень любил общаться с чужаками из группы риска, но служба есть служба.

Путники особо и не рвались за частокол. У них была какая-то тайная важная миссия, связанная с длительным походом сквозь «Царство Теней», и они просили лишь временный приют на сутки — отдохнуть, помыться, пополнить запас продуктов и воды. На обмен предлагали серебряные украшения, которые в современном мире ценились за способность противостоять гипнотической силе нечисти, и кое-какие мелочи, вроде батареек и семян. Приреченским детям и женщинам прийти не разрешили, хотя некоторые из них активно любопытствовали, а вот мужчины привезли хлеб, овощи, колбасы и кое-какие лекарства. Поскольку странники выглядели довольно потрёпанными жизнью, плату с них взяли чисто символическую.

В принципе, в незнакомцах не было ничего необычного. Но Буревич всё же ощущал какое-то смутное беспокойство, поэтому решил отложить дела, запланированные на сегодняшний день, и остался на пропускнике вместе с дружиной. Несколько часов пристального внимания к чужакам, и участковый, наконец, понял, что не давало ему спокойно уйти отсюда.

Он толком не мог рассмотреть женщину, вернее, молодую девушку. Незнакомка всё время куталась в ветхую шаль, прятала лицо и молчала. По тому, как обращались с ней спутники, казалось, что девушка — общая жена. Предполагаемые мужья ревностно следили, чтобы она не открывала лицо и покрикивали, когда молчунья слишком близко подходила к приреченцам. Становилась понятна красная карточка — вряд ли девушка по собственному желанию делила постель с двумя мужчинами, а рабство в Приречье категорически осуждалось. Несколько раз сельчане даже сбрасывались, выкупали у пришлых торговцев детей и принимали их в семьи. Взрослых освобождать не пытались — на всех человеколюбия, серебра и продуктов не напасёшься.

Но как ни старалась незнакомка, у неё не получалось выглядеть человеком со сломленной волей. Олег на таких за последнее десятилетие насмотрелся: сгорбленная, разочарованная жизнью спина, замедленные, какие-то равнодушные движения, мёртвый взгляд и при этом суетливо-паническое поведение при выполнении приказов хозяев. Глаз Буревич не видел, но всё остальное вязалось скорее, с королевой, чем с невольницей — гордая осанка, плавные жесты и спокойствие.

Возможно, они из матриархальной секты, которая, по слухам, существовала где-то на севере Германии. Тогда и двое мужей получили бы объяснение. Вот только в матриархальной семье мужчины бы жались по углам, а жена на них бы покрикивала. Здесь же наблюдалась обратная ситуация. Из-за несоответствия поведения мужчин и женщины чувствовалась какая-то фальшь.

Хотя Вырай основательно перемешал и изменил человеческие традиции, мораль и верования. Возможно, где-нибудь в Австралии именно такие отношения между полами считались теперь нормой.

Так успокаивал себя Буревич, и всё равно чувствовал дискомфорт. А ещё девушка казалась ему смутно знакомой.

Жители Приречья продались за час и уехали. На пропускном пункте остались лишь дружинники, дежурные и Олег. Гости, сложив покупки в потрёпанные рюкзаки и спортивные сумки, ушли в баню — мыться.

— Видал, Ляксандрыч, какой разврат? — Антон Костенко, один из сегодняшних дежурных, подмигнул и закурил. Самокрутка сизо дымилась — видимо, махорка отсырела.

Участковый неопределённо угумкнул. Его не оставляло в покое ощущение, что он что-то упускает. А бывший алкоголик не успокаивался:

— Если бы моя Тамарка второго мужика завела, я бы убил. И её, и мужика. А они вона, втроём мыться пошли.

Костенко не пил уже одиннадцать лет. С тех пор Тамара ходила по деревне с поднятой головой — её муж в трезвом виде оказался рукастым и хозяйственным. Конечно, постоянные возлияния в Старой Эпохе не прошли бесследно, Антон подорвал здоровье и часто заходил к знахарке за печёночным сбором, но это была ерунда.

А ещё у Костенко был талант замечать мелочи, и Олег иногда обращался к нему за «свежим взглядом».

— Вот, не могу понять, что меня в этих людях царапает. Особенно в девушке.

Антон затянулся, сплюнул попавший на язык табак и протянул:

— А я думал, мне показалось.

— Что?

— Да так… Они говорили, по Выраю уже месяц идут, с перерывами. Много где побывали. Мужики наши и так, и этак новости выпытывали, но те молчат, мол, тайное дело у них, не могут о маршруте рассказывать. А значит, и о том, что на этом маршруте происходит.

Олег покачал головой:

— И? Они и вправду могут быть заняты очень важным для них делом. В каждом поселении свои проблемы.

— Я не об этом. Мордашку девки рассмотреть так и не смог, а вот ноготки у неё аккуратные, ровненькие. И руки чистые, холёные. Как, если они месяц по Туману шастают?

Буревич задумался. Сам он на руки не глядел, но Костенко не верить смысла не видел. И всё же этого было мало.

— Не то, Антон Климович. Может, у неё маникюрные принадлежности с собой.

Костенко пожал плечами и отошёл. А Олег с трудом справился с желанием заглянуть в окно бани — мучило его ощущение, что внутри можно увидеть что-то очень важное.

* * *

Марина с трудом открыла покосившуюся калитку и зашла во двор, в котором отовсюду выглядывала разруха. Не та, что обусловлена нищетой, а другая — неряшливая. Ржавые вёдра, сломанные грабли, прохудившиеся кастрюли, какие-то тряпки, останки телевизора, холодильник без дверцы — хозяева совершенно не заботились о чистоте окружающего пространства. Молочай, крапива, лопухи давно вытеснили интеллигентные растения — складывалось ощущение, что здесь никогда не косили.

Деревянная хата угнетала облупившейся с брёвен краской, крышей, поросшей лишайником и давным-давно немытыми окнами.

— Эй, есть кто дома? — Марине очень не хотелось заходить в избу. Она помнила, как выглядело внутреннее убранство одиннадцать лет назад, и была уверена, что с годами там стало только хуже.

Приоткрылось окно, высунулась лохматая седая голова:

— Чё надо? Мы отдыхаем, вали отседова!

— Здравствуйте, Маргарита Леонидовна.

— Ой, Мариночка! — Резко сменила тон женщина. — Сейчас, сейчас я к тебе выйду! Уж прости, не прибрано у нас!

Колдунья испытывала к Марушкиным брезгливость, смешанную с недоумением. Во-первых, она до сих пор не могла понять, как можно было не заметить, что в теле родной дочери совсем другая личность и жить с поддельным ребёнком многие месяцы бок о бок. Марина была уверена, что уже её-то покойная мама почувствовала бы подмену в первую же секунду. Во-вторых, Марушкины не бросили пьянствовать после Катастрофы. И им было плевать на то, что нечистая сила давно проредила ряды местных алкоголиков.

В-третьих, одиннадцать лет они рыдали на публику, размазывая по опухшим лицам слёзы — как же, любимая доченька уехала перед самым концом света и сгинула где-то в Вырае!

Самое поразительное, что их в Приречье жалели, подкармливали и даже помогали по весне засеять чахлый огород. А ещё Марушкины работали — периодически мыли помещения на пропускном пункте, так что считаться бесполезными членами общества не могли.

Маргарита выскочила во двор, суетливо приглаживая стоящие дыбом волосы. Она побаивалась одноклассницу дочери, но с каким-то детским упрямством всегда подчёркивала, что Марина — лучшая подружка исчезнувшей Иры. А значит, деточка, лапочка и Мариночка.

К слову, подругами Ира и Марина никогда не были.

— Что-то случилось, деточка? — Прокуренный сиплый голос слегка дрожал.

— Нет, всё хорошо, не волнуйтесь. Просто в деревне говорят, вы с мужем сразились с нечистой силой и победили. Это правда?

— А, здыхлик тот. — Расслабилась Марушкина. — Да, было дело, прямо севодни утречком.

— Хотела предупредить, Маргарита Леонидовна. Этот нечистик преследует тех, кого неприятности поджидают. Так что вы поберегите здоровье.

Женщина всплеснула руками:

— Гришка! Гришка, итить твою!

— Чего орёшь? — Прохрипел голос, и в то же окно высунулась такая же лохматая и седая голова. С годами муж и жена приобрели неописуемое сходство друг с другом.

— Да вот, Мариночка говорит, что проблемы скоро будут, со здоровьем.

— Здравствуйте, Марина Викторовна. — Марушкин, в отличие от жены, всегда подчёркивал, что статус ведьмы невообразимо высок. Правда, он ещё периодически давал понять, что его падчерица, если бы не исчезла, тоже достигла бы многого. Ира очень бы удивилась, узнав, как глубока и сильна любовь родителей к ней, безвременно почившей. Ведь живая и здоровая дочь для них всегда была докукой, досадной помехой.

Мужчина почесал затылок и важно сказал:

— Ничего удивительного. Так квасить, как ты, это никакого здоровья не хватит. Скоро совсем скопытишься.

— А сам? — Взвизгнула Маргарита. — Алкаш недобитый!

— Я не алкаш, дозировку соблюдаю и не похмеляюсь! — Тоже повысил голос Гриша. — А ты по утрам, едва глаза продерёшь, за бутылку хватаешься!

— У меня горе, я дочь потеряла! — Зарыдала женщина. — Урод, всю кровь мою выпил!

Марине стало противно. Она постаралась перекричать разгорающийся скандал:

— В общем, я предупредила. Вы постарайтесь быть аккуратней, Маргарита Леонидовна. До свидания.

Поспешный уход ведьмы пара, всё глубже погружаясь в «семейные разборки», даже не заметила.