Основная беда заключалась в том, что Марк ничего не понимал. А понять ему было необходимо. Без понимания мир превращался в хаос: в липкое нутро расплавившегося супермаркета, в дымную и пьяную дедовскую вечеринку, в сходки соратников Шеймаса на задах старого авиационного ангара. Короче, в болотные миазмы кельтской логики, которая до сих пор годилась лишь на то, чтобы выяснять, кто и когда угнал у соседа стадо рыжих буренок и как отплатить обидчику. Марк даже отчасти завидовал безумному отцу Франческо. Вот тому, похоже, все было ясно.

Можно, конечно, принять его версию о лжегеодце за рабочую гипотезу и счесть все происходящее секретной операцией атлантов. Наблюдения старого викторианца казались верными, только выводы из них следовали отнюдь не столь однозначные. Да, может, Ван Драавен и киборг. А может, невероятно сильный психик, придумавший новый блок «пустота» («Если выживу, — подумал Марк, — надо взять на вооружение») и ловко наводящий галлюцинации. А может, Предтеча из научпоповских статеек, так любимых Лаури. А может, сын дьявола. Последнее выглядело наиболее вероятным, потому что сейчас Марк висел на кресте.

Еще ночью, в хижине, дочитав записку отца Франческо и осознав, что больше никаких закодированных посланий в ней не содержится, Марк попытался сделать две вещи. Во-первых, накинуть на лжегеодца «узы». С тем же успехом можно было ловить несуществующими сетями невидимую рыбу. Ван Драавен, с интересом наблюдавший за его потугами, усмехнулся и тихо сказал:

— Я бы на вашем месте воздержался, а то провалитесь ненароком. Там, куда вы тянетесь своими ручонками, довольно неприятно.

Марк опять не понял. Это уже становилось привычным.

Во-вторых, проанализировав письмо отца Франческо и отделив крохи смысла от горячечного бреда, землянин сделал кое-какие выводы. О второй части записки он предпочитал пока не думать.

— Значит, утабе явился, чтобы доставить вам письмо?

Ван Драавен кивнул. Он опять сидел на лежанке и пялился на Марка прозрачными зенками.

— И вы продолжаете утверждать, что не убивали его?

— Я ничего не утверждаю.

— Хорошо. Допустим, я верю, что вы его пальцем не тронули. Похоже, Франческо знал вас лучше, чем я. Чокнутый или нет, а дураком он не был. Он не послал бы утабе в лапы убийцы.

— Я аплодирую вашей проницательности. Есть лишь один изъян в этом рассуждении: знать меня лучше, чем вы, еще не означает знать меня хорошо.

— Может, хватит развлекаться, Ван Драавен? Почему бы вам просто не рассказать мне, что произошло?

— Это вас утешит?

— Да, это сильно меня утешит. Вы доказали, что можете придушить меня голыми руками. Хотелось бы быть уверенным, что вы этого не сделаете.

Лжегеодец расхохотался. Марка пробрал холодок. Уж очень он сейчас напоминал своего… батюшку?… из давешнего кошмара. Отсмеявшись, Ван Драавен наклонился вперед и опустил подбородок на сцепленные кисти. Похоже, Марк его забавлял.

— Хорошо. Как пожелаете. Утабе приволок мне эту записку, изрядно пожеванную, и потребовал труп своего возлюбленного Сеску. Мол, Сеску хотел, чтобы его тело швырнули в реку. Читать утабе не умел, так что доказать обратное я не мог никак. Да я ничего и не имел против, но выкапывать тело под дождем мне совершенно не улыбалось. Сжигать Франческо я, кстати, тоже не стал, потому что сухих дров почти не осталось, а тратить на него последнюю канистру медицинского спирта мне не хотелось. Короче, я предложил утабе самому заняться перезахоронением останков. Он протопал к могиле и ухватился за крест, собираясь его вывернуть. Но бог Освободитель не привечает святотатцев…

— Опять вы морочите мне голову, — поморщился Салливан. — Нет никакого бога Освободителя.

Ван Драавен улыбнулся:

— Вам лучше знать, есть он или нет. Он, я бы сказал, грядет.

— Оставьте свои проповеди для идиотов.

— А вы полагаете себя очень умным, Салливан?

— Я полагаю, что конфликт исчерпан. Я доставлю Висконти эту записку…

— То-то он порадуется, — не преминул ввернуть миссионер.

— …доставлю записку, и он от вас отстанет. Кстати, зачем вы ему вообще нужны?

— О, я очень важная шишка на Геоде. Тамошние правоверные считают меня Предтечей. Так и зовут — Предтеча.

Марк поперхнулся. Миссионер недоуменно вгляделся в его ошарашенную физиономию, но быстро сориентировался:

— Нет, не тот Предтеча, о каком вы подумали. Тем меня считают атланты. А на Геоде я предшествую богу Освободителю.

— Это четвертой Звезде по имени Та Хеспер? — зачем-то уточнил Марк.

— Именно ей.

— Потрясающе. А кем вас считают на Земле?

— Если честно, вы — второй землянин, которого я в этом прекрасном мире встречаю. Первый, как можно понять из письма, считал меня киборгом. Кем считаете меня вы, не знаю, да мне это и не интересно.

— Зато мне крайне интересно, — процедил Марк. — Очень интересно, кто вы на самом деле такой.

— Если мы оба переживем этот день, я с радостью удовлетворю ваше любопытство. Если нет, особого смысла в представлениях не вижу.

Круг неба в дымоходе наливался предрассветной синевой. Ван Драавен поднялся с лежанки и распахнул дверь, ведущую в огород. Пахнуло утренним холодком. Свет лампочки побледнел.

— Кажется, пора, — сказал лжесвященник.

— Что пора? — спросил Марк.

Ван Драавен обернулся, и вот тут-то Марк понял, что еще ничего не кончилось. В смутном свете утра лицо миссионера было сосредоточенным и каким-то злым.

— Видите ли, Салливан, я наверняка не убивал вашего наставника и с большой долей вероятности не убивал утабе. Но вас мне, может быть, убить придется.

Ионнанитский крест походил то ли на дерево с обрубленной верхушкой, то ли на меч с косо обломанным лезвием. От вертикали отходили две V-образные крестовины, побольше и поменьше, а почти у самого основания имелась еще одна, короткая, поперечина. К большой крестовине — гарде сломанного меча — Ван Драавен прикрутил запястья Марка.

Марк осознавал, что надо бежать. Он понял это еще до того, как миссионер поделился своими планами насчет убийства. Понял, когда очнулся в хижине привязанным к лошадиному столбу или даже раньше, едва уловив холодный блеск металла на пальцах лжесвященника. К сожалению, понимание это было сродни пониманию мыши, с которой забавляется кошка. Кошка резвится, прежде чем переломить позвоночник беспомощной жертве. Ван Драавен тоже резвился. Правда, в отличие от мыши, землянин знал, к чему приведет игра.

Пока геодец тащил его к кресту, Марк вяло попробовал сопротивляться — больше для проформы, чем от искренней веры в возможность побега. Все равно его трепыхание для Ван Драавена было, как для кулачного бойца бокс с обнаглевшей улиткой.

Крест валялся в огуречных зарослях. Без малейшего усилия миссионер швырнул Марка на землю и привязал его руки к влажному от росы железу. Потом, все так же не напрягаясь, поднял крест и водрузил на прежнее место, глубоко вдавив ось в рыхлую после дождя почву. Хорошо хоть задыхаться под собственным весом не пришлось — ступни Марка уперлись в нижнюю короткую планку.

Геодец встал рядом с крестом и уставился на скалы, сереющие в предрассветных сумерках.

— Что вы делаете? — в десятый, наверное, раз и уже без всякой надежды на ответ спросил Марк.

Как ни странно, сейчас миссионер до ответа снизошел:

— Жду рассвета.

— Зачем вы меня к кресту привязали?

Геодец хмыкнул:

— Какой же ритуал без креста? Не одному ордену воровать чужую параферналию.

— Оставьте орден в покое, — процедил землянин. — Он вам ничего не сделал.

— Похвальная лояльность, — весело отозвался Ван Драавен. — К сожалению, не на то направленная. Вам, Салливан, не приходило в голову, что Ordo Victori сильно напоминает отнюдь не средневековые рыцарские ордена, а другую организацию, развившую бурную деятельность чуть позже?

— О чем вы говорите?

— Об СС. Двадцатый век, Германия. Припоминаете?

«Нашелся еще праведник», — злобно подумал Марк, а вслух спросил:

— Вот скажите, Ван Драавен… если бы я не пытался вас сдать… вы бы меня оставили в покое?

— Вас интересует, отказался бы я от идеи привязать вас к кресту, если бы вы не пытались так настойчиво меня оболгать?

— Да.

— Увы, нет. Не отказался бы. Но пусть вас утешит мысль, что мне было бы мучительно стыдно.

Встающее солнце ласково пощекотало лучами затылок Марка. Сегодня распогодилось. Денек обещал быть отличный. Дымка над сгоревшим берегом наконец рассеялась. В прозрачном воздухе утра кресты сгоревших сосен смотрелись бы голо и страшно, если бы не выгнувшаяся над мертвым лесом радуга.

«Как разноцветная гирлянда над входом кладбищенской церкви», — подумал Марк.

— Откуда вы вообще взяли крест? В шлюпку запихнули или на месте склепали? Это ж надо такую бандуру через полгалактики тащить. — Он осознавал, что ведет себя примерно как школьница, застрявшая в лифте с опасным маньяком — тем самым, чей портрет она только вчера видела в сети. Школьнице тоже кажется, что, пока она говорит и маньяк отвечает, ничего особенно страшного не случится.

Из каких-то своих соображений геодец решил поддержать игру. По крайней мере, он снова ответил:

— Не через полгалактики, а всего-то около четырехсот парсеков. А вы, Салливан, могли бы и подчитать материал. Знали ведь, с кем придется общаться.

«Если бы я знал! — мысленно взвыл Марк. — Я бы не книжки читал, а свистнул на корабле парализатор. Или лучше „перчатки смерти“.»

— Ионнанитский крест — основной религиозный символ Геода, — дидактически продолжал Ван Драавен. — Он устанавливается на любой территории, принадлежащей церкви бога Освободителя. Я мог бы оставить на корабле-матке еду, одежду и медикаменты, а крест обязан был прихватить с собой.

— Чтобы привязывать к нему людей?

— В том числе.

— Что вы собираетесь сделать? Сжечь меня во славу бога Освободителя? Прирезать?

— Если бы так, — вздохнул геодец. — Все перечисленное я бы отлично мог проделать без посторонней помощи.

— А сейчас вы помощи дожидаетесь? От кого? От Павшей Звезды? От архангела с трубой и бубенцами?

— Нет. От вашего приятеля.

И тут словно что-то щелкнуло в голове Марка. Сложились кусочки мозаики: вчерашние оговорки ионнанита, записи и бред старого викторианца, слова маленького Нарайи и вот этот крест, так отчетливо видный от скал в прозрачном рассветном воздухе.

— Вы думаете, что Нарайя придет меня спасать?

— Я в этом стопроцентно уверен.

Ну конечно. Человек, еще вчера говоривший в сердце голосом утабе, сегодня привязан к страшному, убившему отца кресту. Да в возрасте Нарайи Марк и сам побежал бы спасать любого, кто заговорил бы в его сердце голосом Чарльза Салливана.

— И вы считаете, что он обратится к секену? Вызовет на поединок вашего чертова Риберату?

— Ваша сообразительность, правда, слегка запоздалая, не устает меня поражать.

Плевать на насмешки!

— И вы уверены, что Освободитель придет?

— Если позвать как следует, он несомненно придет.

Этот ненормальный просто и методически выполняет свою работу Предтечи. Он тоже чокнулся. Все здесь чокнутые.

— Вы сумасшедший, — громко и обреченно сказал Марк. — И все здесь сумасшедшие. На этой планете люди сходят с ума.

Лжесвященник резко обернулся к нему. В свете солнца глаза Ван Драавена щурились, как у кошки, и горели так же ярко. Присмотрись — и увидишь тонкий вертикальный зрачок. Салливана пробрала дрожь.

— Говорят, сильные магнитные поля разрушительно влияют на человеческую психику, — промурлыкал Ван Драавен. — Я, к сожалению, не могу подтвердить или опровергнуть это утверждение, потому что человеком отнюдь не являюсь.

— Да? А кто же вы такой?

Школьница, щебечущая с маньяком. Это безнадежно.

— Как бы мне вам представиться? — протянул лжесвященник, все так же по-кошачьи щурясь. — Может быть, сыном дьявола?

Марк вздрогнул так, что покачнулось врытое в землю основание креста.

— Что, не нравится? Вы полагали, что я не замечу ваши шашни с моим папашей? Что он вам обещал за меня — силу? Власть? Бессмертие?

— Дьявола не существует, — выдавил Марк.

— Тут я с вами абсолютно согласен. Дьявола, конечно, не существует. Но что он вам все-таки обещал?

— Вы хотите предложить мне вдвое больше?

— Закатайте губу, Салливан. Я хочу вас предупредить. Я, собственно, уже предупредил вас: не связывайтесь с тем, чего не понимаете.

— Да я ничего не понимаю! — рявкнул Марк, раскачивая что было сил крест.

— Тем более не связывайтесь, — уже мягче добавил лжесвященник. — Потому что результат вас не обрадует.

— А что меня обрадует — смерть на кресте?

— Это хотя бы поэтично.

Улыбкой геодца можно было поджечь город. Два города с пригородами в придачу.

Но здесь не было городов. Только поселок с убогими хижинами, такими эфемерными в жарком струящемся воздухе, что, кажется, взойди солнце повыше — и поселок растает, как фата-моргана. Лишь скалы казались твердыми и основательными, крепко вгрызшимися в бурую землю. От скал к белой разделительной цепочке камней двигалась маленькая фигурка.

Он шел совершенно один, хотя наверху, на узкой каменной кромке, наконец-то показались и остальные утесники. Два десятка жалких горбатых фигур. Но идущий не выглядел жалким. Только очень одиноким и очень маленьким.

— Отпустите меня! — взвыл Марк. — Отпустите или убейте, но его не трогайте!

— Вот когда в вас проснулись родительские чувства. — Лжесвященник ухмылялся, но как-то неуверенно, словно происходящее его не слишком смешило. На землянина он не смотрел. Он следил за мальчишкой.

Марк отчаянно и бессмысленно прокричал, то ли вслух, то ли в сердце: «Нарайя! Брысь отсюда! Уходи, не надо мне помогать!» Ответа он не услышал, но ощутил спокойную уверенность, исходящую от пацана. Нарайя знал, что делает. Или ему казалось, что знает. Такой надежностью веяло от него, что Марк на секунду усомнился — а вдруг? Чертовски захотелось поддаться мгновенному чувству, поверить, что хоть кто-то здесь понимает, что происходит. Нет. Марк стиснул зубы и, закрыв глаза, попытался набросить «узы». Если парень не желает развернуться сам, придется его развернуть… «Узы» соскользнули, едва коснувшись маленького утесника. То ли у Марка совсем не осталось сил, то ли решимость мальчишки стоила усилий десятка самых крутых операторов. Вывернув шею, Марк различил жесткий профиль лжесвященника и прошипел:

— Не смейте, Ван Драавен! Если вы к нему прикоснетесь хоть пальцем…

— То что? — Геодец наконец обернулся. Взгляд у него был сумрачный.

— Что, Салливан? Ваша голова будет прикатываться ко мне ночью и кусать за голые пятки? Да не дергайтесь вы так, все равно не вырветесь. А за мальчика не беспокойтесь. Если я не ошибаюсь — а я ошибаюсь довольно редко, — его ждет великое будущее. О вас я бы этого не сказал.

«Меня ничего не ждет, — подумал Марк. — Я сдохну сегодня, так или иначе». И он знал, что это правда. Некогда у гэллоуэйских О'Салливанов был пророческий дар. Многие из них предвидели день и час своей смерти. И вот когда он вновь прорезался, этот проклятый дар, — на забытой людьми и богом планетке, в двух шагах от скалящейся в улыбке смерти. На смерти была черная священническая сутана. Может быть, так умирали пра-пра-пра-прадеды и прабабки Марка — у столба, на костре, под вой толпы и мерное бормотание святого отца. Может быть, так умер тот, чью память пробудила в его генах поющая магнитосфера планеты.

— Нет, — неожиданно и отчетливо произнес лжесвященник. — Тот Марк Салливан умер не так. Он сам поджег много костров. Ваш предок был инквизитором.

— Жаль, что он не добрался до тебя, бесовская тварь, — прошипел Марк.

С него, как кожица с обожженного яблока, сползали десять веков изгнания, налет чужого слова и смысла, мнившийся таким прочным — и оказавшийся шелухой. И лезло из глубины, изнутри то древнее, гэльская ярость и гэльское тяжелое упрямство, то, что заставляло Ангуса Салливана, захлебываясь, пить четвертую бутылку виски на поминках собственного сына, то, что бросало Шеймаса Салливана вон из дома, на полицейские шокеры и силовые щиты заграждения, и тысячи тысяч других Салливанов — цепочка, уходящая в века. Серебряный ионнанитский крест задрожал, но пока держался.

— Кажется, началось, — пробормотал человек с прозрачными глазами убийцы.

Глаза Марка Салливана, выпученные и налитые кровью, остановились на тонкой мальчишеской фигурке. Сын мертвого утабе воздел руки к раскаленному солнцу и, кажется, запел, но землянин все равно не услышал бы песни за набатом крови в ушах. И вот тогда лжесвященник вытянул руку и взял Марка за горло.

— Слушайте меня внимательно, Салливан, повторять не буду. Вы биолог, так что должны понять меня быстро. От этого многое зависит, в частности ваша жизнь.

Жесткие пальцы на подбородке… Слушай, как говорит секен, смотри, как бьется в кулаке белый зигзаг молнии… С кем это было?

— Тварь, живущая в вас и в той цепочке ваших гэльских предков, о которых вы так красочно размышляли, — это узкоспециализированный паразит. Его цикл размножения проходит в существах, подобных секенам, или цветкам, как выражался ваш наставник. В них паразит откладывает яйца, из которых вылупляется первая личиночная стадия. Это убивает секен. Земной, насколько я понимаю, издох около пятидесяти тысяч лет назад. А вылупившиеся личинки выбирают животных с наиболее развитой нервной системой на планете — к примеру, людей — и, поселяясь в них, впадают в спячку. Личинки не могут самостоятельно перемещаться в космосе и ждут, ждут тысячелетиями, оставляя свой оттиск в генах и проявляясь у носителей как слабая способность к эмпатии. Они ждут, пока их промежуточный хозяин разовьется настолько, что начнет расселяться по галактике. И вот тогда наступает их звездный час. Личинки вместе с хозяевами распространяются по планетам, часть из которых облюбовали секены…

Горячий ветер хлестнул по кресту, швырнул в лицо лжесвященнику горсть пыли и травяного сора. Но голос, негромкий и четкий, не потерялся в ветре.

— Секены тоже проходят две стадии развития. Первая, стадия роста, еще не годится для размножения паразитов, но вызывает переход личинок во второй возраст. Это резко увеличивает способность к телепатии у носителей, как правильно догадался Франческо. Все ваши вундеркинды с рано проявившимися способностями побывали на планетах с молодыми секенами. Что касается личинок, то они снова ждут, пока секен не созреет и не начнется цветение. Почуяв цветущий секен, личинка проходит третий метаморфоз. Затем перелинявшая нимфа покидает промежуточного хозяина и заражает секен, парализуя его нервную систему и направляя метаболизм на свои нужды. В секене она растет, жиреет, и наконец из нее вылупляется взрослый паразит, который откладывает яйца. Цикл завершен.

Геодец мог бы с тем же успехом заткнуться. Марк все уже знал и сам. Мозгом, расширившимся, казалось, до пределов этого мира, он впитывал и обрабатывал пикабайты информации ежесекундно — от писка полевой мыши до коловращения ветров над полюсом и пульса магмы в огненном сердце планеты. Он видел не глазами, как в ответ на призыв мальчишки над горизонтом вспухают медленные электромагнитные дуги, лепестки огромного цветка. Он чувствовал биение всеобщего ритма, музыку цветения, несколько нот из которой случайно досталось викторианцам. Эта магнитная пульсация, непрерывная, поднимающаяся на ионосферную высоту и опадающая до самого железного ядра, завораживала. Он знал все о полевой природе секенов, о том, что маленькая людская колония вступила в симбиоз с невероятным планетарным организмом, — и может быть, через тысячу лет потомки Нарайи и правда научились бы говорить с секенами на их языке. Им просто чуть-чуть не хватило времени, ведь биология всегда отстает, эволюция вида измеряется не столетиями. А у Салливана времени не было вовсе. Ему хотелось грызть и кусать, вгрызаться и впитываться, расти, расширяться, контролировать и подавлять.

— Зачем?… — прохрипел он.

Единственным центром спокойствия, зрачком бешеного планетарного смерча, закрутившего птиц, скалы, ветры и облака, оставался голос Ван Драавена:

— О, конечно, не затем, чтобы вы сожрали секен. Я хочу, чтобы вы взяли контроль над этой тварью. По крайней мере, попытались. Вы сможете контролировать паразита, а паразит будет контролировать секен. Видите, как все просто. А если вам не удастся, я успею вас остановить.

На пальцах лжесвященника вновь тускло блеснул металл. «Он просто проломит мне череп», — понял Салливан, но мысль его ничуть не взволновала. Ему казалось, что с него живьем сдирают кожу, что тонкие нити просачиваются сквозь поры, сквозь роговицу, пробивают дорогу, тянутся, тянутся, чтобы впиться и не пускать.

Он закричал, завыл, как умирающая собака.

— Возьмите себя в руки. Вы можете это контролировать. — Голос Ван Драавена перекрывал и песню секена, и рев урагана.

— Если бы не могли, я бы давно выпроводил вас с планеты. Сконцентрируйтесь.

— Помогите! — провыл Салливан.

— А я чем, по-вашему, занимаюсь? Но вы сами должны его удержать.

— Что?!

— Сами, Марк, сами. Я видел — у вас достаточно силы воли и упрямства. Это существо — часть вас. Оно жило в ваших генах, в генах ваших предков, может быть, тысячу поколений. Теперь предстоит решить, кто из вас хозяин — вы или оно. Поверьте, наконец, в себя. Я же в вас верю.

Он говорил так спокойно, словно читал лекцию в университете. Так, как говорил у доски отец Франческо, там, в просвеченном солнцем классе. Пыль секла лицо Марка, срывая остатки человеческого, в клочки раздирая память. Крест шатался. Марк знал, что у лезущей на волю личинки нет ни хитина, ни жвал, что это переплетение сложных разночастотных полей, — но ему все казалось, что из груди высовываются блестящие черные сяжки в пятнах крови и в сизой пленке внутренностей.

— Это первый секен из кластера. Скоро созреют его братишки и сестренки, потомство старой секеньей матки. Мне нужен способ контроля над цветением.

— Я не могу его удержать!

— Вы и не пытаетесь.

Холодные слова, холодный блеск металла.

Геодец врал. Марк пытался, он изо всех сил пытался удержать то, что рвалось изнутри, но тварь была в тысячи, в миллионы раз сильнее. Она тысячелетиями наблюдала за дедами и прадедами Марка, лениво поджидала, поводя усиками, она всегда была с ними, от кровавых судорог рождения до шелеста сыплющейся на гроб земли, — и сейчас тварь намеревалась для начала потребить то, что было Марком, чтобы собраться для последнего рывка. Марк швырял в эту прорву все, что нашлось под рукой: страх, ненависть, боль, рассветы, закаты, улицы, дома, лица, лица, лица… Тварь глотала и требовала еще.

Наконец у Марка осталось последнее.

Россыпь огней над рождественским катком.

Девочка танцует под музыку из «Щелкунчика».

Картинка полоскалась на ветру, лопалась, расползалась под пальцами, но Марк держался за этот клочок памяти из последних сил.

Девочка на льду.

Светлые волосы разлетаются.

Из простуженного динамика льется «Вальс цветов». Лепестки планетарного цветка распускаются, приоткрывая беззащитную мякоть.

Ритм становится все лихорадочней. Впиться и грызть. Рвать и кусать. Истошное биение пульса.

Это поет секен или надрывается его собственное сердце?

Спасения нет. Спасения не было никогда. Светлые глаза, сощурившись, приблизились.

— М-да, — констатировал голос, все такой же спокойный, но уже несущий нотку разочарования. — Похоже, я в вас ошибся. Что ж, я тоже иногда ошибаюсь. Вы намного слабее, чем мне показалось… а жаль. Считаем этот проект закрытым.

Лицо геодца было так близко, что Марку захотелось вцепиться в него зубами. Вместо этого он поймал взгляд чужака и швырнул вперед все то, что было им, Марком, и все, что было тварью, тысячи, миллионы нитей, самые крепкие в этой галактике «узы». Прозрачные глаза расширились, в них мелькнуло изумление… и Марк провалился.

На пустоши горел костер — синеватое негреющее пламя. Луна закатилась, исчезла и церковь — ведь нельзя же было считать церковью поросшие мхом развалины? У костра перед развалившейся церковью сидел человек. Сидел, чертил в пыли лезвием ржавой катаны.

Когда Марк подошел, человек поднял голову:

— Я вижу, ты обдумал мое предложение?

— Обдумал, — сказал Марк и тоже присел на корточки у костра.

Со времени их последней встречи человек нисколько не изменился, но Марк сейчас видел — или просто знал, — что обладатель ржавого меча намного старше геодца. Возможно, он старше и самой этой безвидной равнины с тенями холмов у горизонта.

— Что же ты решил?

— Я согласен, — медленно ответил Марк. — Но сначала я хочу знать, кто ты такой.

Человек пожал плечами:

— А я своего имени и не скрываю. Ты можешь звать меня Эрлик Владыка Мертвых.

— Значит, я уже умер?

Эрлик Владыка Мертвых усмехнулся:

— Еще нет, но мой сынок тебя основательно потрепал. Смотри, у тебя даже тени не осталось.

Марк оглянулся. Тени он действительно не отбрасывал. Зато тень сидящего у костра была черной, густой, чернее лишенного звезд и луны неба. Тень подрагивала — то ли от неспокойного пламени, то ли была в ней и собственная жизнь.

— Это не он. Не твой сын. Это другое.

Эрлик поднял на собеседника отливающие белизной глаза:

— Ты уверен?

— Я ни в чем уже не уверен.

Человек с катаной поднялся и встал у костра.

— Итак. О чем ты хочешь меня попросить? О чем может попросить умирающий?

— Дай мне силу. Не дай мне погибнуть от этой твари, и я убью его.

Эрлик покачал головой:

— Больно ты скор. Не так-то просто это сделать. Оборотня можно убить лишь серебряным мечом, а меч у лисы.

— У какой еще лисы?

— У девятихвостой. В мире, который вы называете Новой Ямато.

— Я достану меч.

— Как бы тебя самого сперва не достали. Жидок ты, братец.

Владыка Мертвых склонил голову к плечу и окинул Марка критическим взглядом. Неужели и здесь не дождаться помощи?

— Я бы отдал тебе свой меч, — после минутного раздумья произнес Эрлик, — только ты его не удержишь. Вот разве что тень меча. Так ведь у тебя и тени нет, кому же ее держать?

В насмешке явственнее проступило семейное сходство, и Марк обозлился:

— Не издевайся. Я же вижу, ты что-то придумал.

Не отвечая, Эрлик резко чиркнул у себя под ногами лезвием ржавого меча. Марку послышался отдаленный крик. Крикнуло — и замолчало. Тень черным комком скрючилась у ног Владыки Мертвых.

— Позови ее.

— Что? — оторопел Марк.

— Позови ее любым приятным тебе именем — и она станет твоей.

Марк смотрел на тень. Она походила на карлика, маленького черного карлика под черным зонтом. Оле Лукойе из сказок Миррен. Когда-то, трехлетним малышом, Марк заболел скарлатиной. Об этой болезни давно забыли, но бациллы, как выяснилось, еще таились по дальним деревням. Марк подхватил скарлатину во время поездки к дедушке. Миррен примчала сына в город, и его вылечили на следующий же день — но он помнил ночь в дедушкином доме, когда к постели подбиралось жгучее, красное. Марк метался и звал. Приходил добрый черный карлик, укрывал его прохладным зонтом — и красное отступало, пряталось в щель за потолочными балками.

— Оле, — позвал Марк. — Оле, иди ко мне.

Тень радостным щенком метнулась к его ногам и улеглась там, словно от века не знала другого хозяина. Что-то изменилось, хотя Марк пока не понял — что.

Он взглянул на стоящего у костра:

— Как же ты теперь без тени?

Владыка Мертвых усмехнулся усмешкой своего сына и ответил:

— Я сам себе, Салливан, самая черная тень. И кстати, забыл предупредить… Оле придется кормить.

— Чем?

Усмешка Эрлика стала шире. Сверкнули мелкие белые зубы.

— Он сам тебе об этом расскажет. Развернувшись, Владыка Мертвых закинул катану на плечо и тяжело и мерно зашагал в глубь своего непроглядного царства. Салливан остался сидеть у костра. Откуда-то он знал, что должен дождаться, пока прогорит огонь.