— Знаете, что самое забавное во всем этом? — спросил доктор Харпер.

Он вообще очень оживился и двигался к факультету биохимии резвым подскоком. Похоже, вид улепетывающих на своих двоих спецназовцев (покрышки и шины их фургона проклевали вороны) изрядно улучшил настроение старика.

— Что через час здесь будет черно от людей Амершама? — вяло откликнулся Уайлд.

Без взвода солдат за спиной он как-то съежился. К тому же одна из ворон, улетая, шутливо клюнула его в ухо. Теперь из уха текла кровь. Британец прижимал ладонь к поврежденному органу, то и дело затравленно оглядываясь, словно пернатые бестии вот-вот ринутся на него из разросшихся кустов сирени и приземистых акаций, обрамлявших ведущую к корпусу аллею.

— Нет, — невозмутимо продолжал Харпер. — Забавно, что, если пользоваться копенгагенской интерпретацией с ее коллапсом волновой функции, результат получится совершенно такой же.

— А-а, — прогундосил биохимик. — Ну конечно. Это очень забавно. Я лопаюсь от смеха. Ха-ха.

— Ничего вы не понимаете. Разве не прекрасно то, что обе теории, пользуясь разным математическим аппаратом, приводят к одному и тому же выводу? Это подтверждает нашу правоту.

— А ведь я мог бы убраться еще утром, когда эвакуировали лабораторию Бри, — мрачно проворчал Уайлд. — Если бы не ваши чертовы теории.

Уже смеркалось, и вдоль вымощенной гранитной плиткой аллеи зажглись белые фонари. Здание факультета биохимии поблескивало впереди темным стеклом. Справа от него тянулась длинная двухэтажная пристройка, в которой маршал узнал «Центр футурологии».

Они проникли на территорию университета без всяких проблем. Охранника в будке не было. Турникет не работал, так что джип пришлось оставить у ворот. Персонал либо эвакуировался, либо разбежался. Кое-где у ступеней, ведущих в университетские здания, виднелось забытое в спешке оборудование. Несколько разбитых окон хищно скалилось на прохожих. Перед корпусом биохимии фонарный свет дробился на глади небольшого пруда, заросшего рогозом, с качающимися на воде нашлепками кувшинок.

Маршалу не нравилось это место. Возможно, из-за детских воспоминаний или потому, что он никогда не любил ученых. Вся их ученость ничего хорошего лично ему не принесла. Мэттьюс покосился на Соки. К вечеру стало прохладней, так что он накинул на девушку свою куртку, из-под которой сейчас неловко торчало крыло. Соки шагала спокойно, с любопытством оглядываясь по сторонам.

— А здесь красиво, — сказала она. — Не то что у нас в колледже. В бостонском университете тоже красиво, но там все эти кирпичные здания под старину, фальшивая готика. А здесь все такое новое.

— Это новый кампус, — охотно откликнулся Харпер. — Его начали строить около двадцати лет назад.

Похоже, ему понравилась девушка, натравившая на спецназовцев ворон. Он смотрел на Соки с благожелательным любопытством, как будто напрочь забыв печальные обстоятельства гибели Джорджа.

— Двадцати пяти лет, — вмешался Энди Уайлд. — И внутри все старье.

Соки окинула его изучающим взглядом. Биохимик поежился то ли от вечерней свежести, то ли от чего-то другого.

— Почему вы сразу не отключили Машину? — тихо спросила девушка. — Когда поняли, что она делает будущее за вас?

К этому времени они уже подошли к крыльцу. Уайлд, поднявшись по лестнице, провел магнитную карточку сквозь щель замка. Стеклянная дверь послушно открылась.

Харпер, откинув голову, оглядел нависшее над ними здание из черного стекла. Ни в одном окне не горел свет.

— Именно это я и хотел сделать, — так же тихо ответил он. — В августе, после последнего сеанса, когда расшифровал его результаты. Но, прежде чем я добрался до университета, меня схватили и засадили сначала в тюрьму, а затем в психушку. Не без помощи Энди, как я сейчас понимаю.

— Вы идете или нет? — сердито окликнул их биохимик, стоявший у двери.

Они поднялись по ступенькам и вошли в холл. Поляризованное стекло стен пропускало внутрь лишь слабое призрачное свечение, зеленоватое, словно глубоко под водой. Фантазия дизайнеров этим не ограничилась, потому что в глубине холла от пола до потолка тянулось странное волокнистое сооружение, похожее на переплетающиеся нити водорослей.

— Модель молекулы ДНК, — хмуро сказал Энди. — По замыслу. Если вы действительно хотите что-то сделать, пошли быстрее. У нас мало времени.

Они миновали анфиладу коридоров, смахивающих на подводные гроты, и через вторую пару стеклянных дверей вышли в пристройку. Маршал уже бывал здесь двадцать с лишним лет назад, когда все только начиналось.

* * *

Соки, сидя в тесном кабинете, из-под полуопущенных век смотрела на старика. Подсознательно ей хотелось забраться повыше, но она боролась с этим желанием. Старик, включив компьютер, говорил и говорил.

— Сейчас, пока сервер загружается, у меня есть время все объяснить. Ричард, сядьте вон в то кресло.

Ричард скверно ухмыльнулся. То есть это Соки знала, что ухмылка скверная, а старику она могла показаться вполне дружелюбной улыбкой. Из прежних разговоров Соки поняла, что ее ковбой уже бывал в этом кабинете много лет назад и возвращаться сюда совсем не спешил. И правда, здесь было зябко и затхло — видимо, комната давно простояла без хозяина. Старый биолюминесцентный светильник под потолком сиял зелено и тускло. Соки прошлась бы по стенам и потолку, сметая паутину и тонкий кисейный слой пыли. Хорошие воспоминания не живут в таких местах — для этого тут слишком мало света и воздуха. Зато плохим, наверное, раздолье… Соки опять вспомнился бабушкин Ловец Снов. И Кромахи, и ворон Йель, как будто вынырнувшие из его сетей. Но даже под искусственным небом ржавой равнины было привольней, чем в кабинете доктора Харпера.

Тем не менее Ричард послушно опустился в кресло и стал слушать. Человек в очках — Эндрю Уайлд — держался у двери, словно все еще надеялся сбежать. Соки вполглаза следила за ним.

— Теория Эверетта, в сущности, очень проста, хотя мой коллега никак не может ее осмыслить, — начал старик, тоже скосив взгляд в сторону двери. — Довольно давно перед квантовой механикой встал один вопрос. Как известно, кванты света обладают волновыми свойствами. Но когда мы пытаемся их зарегистрировать, кванты всегда регистрируются в виде частиц, а не волн — то есть находятся в определенном месте в определенное время. Нильс Бор и Вернер Гейзенберг объяснили это редукцией, или коллапсом волновой функции. Согласно их теории, в результате измерения вся сумма квантовых состояний системы сокращается до одного-единственного, которое и регистрирует наблюдатель. Говоря попросту, Ричард, у вас есть мешок картошки, но стоит вам в него заглянуть, как все картофелины, кроме одной, исчезают. В этом нет ни малейшей логики. Согласны?

Ричард пожал плечами. Соки сильно сомневалась, что он часто имел дело с картошкой. Сама она понимала это прекрасно, потому что только недавно была вороной-Соки, и одновременно девушкой-Соки, и всем, что между девушкой и вороной. Однако стоило Ричарду позвать ее, как ворона отошла в тень, а девушка осталась на месте. И все же ворона никуда не делась. Соки понимала это и не могла не согласиться с тем, что в редукции есть что-то неправильное.

— Эверетт объясняет это явление иначе. Никакой редукции не происходит. Просто в момент измерения наш мир расщепляется на множество параллельных миров. В каждом из миров существует свой наблюдатель, зарегистрировавший одно из потенциально возможных состояний системы. Если вернуться к примеру с картошкой, то в этом случае наблюдатель засовывает руку в мешок и вытаскивает одну картофелину. Его двойники в параллельных мирах в ту же секунду тоже вытаскивают из мешка картофелины, но уже другие.

«То есть в каком-то из миров Ричард решил, что я ворона, и я навсегда осталась вороной?» — подумала Соки.

Эта мысль ее напугала, но отчасти и возбудила.

«Привет, Соки-ворона! — окликнула она своего неизвестно-где-обитающего двойника. — Надеюсь, у тебя красивые черные перья, и ты родишь Йелю вороненка, а меня он оставит в покое».

— Нам сейчас важно, что между параллельными мирами Эверетта не может быть никакого контакта, — продолжал ученый. — Если вы, Ричард, вытащили из мешка картофелину номер один, то все, с кем вы как-то связаны, окажутся именно в том мире, где вам досталась картофелина номер один, а не два и не три. Все: я, Энди, эта девушка, солдаты Амершама, доктор Морган. Все мы поневоле будем жить в том мире, где вы выбрали первую картофелину. А теперь, Ричард, я прошу вас совершить мысленный скачок и представить, что речь идет не о картофеле, а о будущем всего человечества. Именно так и работает Машина.

Увлекшись, доктор забегал по кабинету, то и дело натыкаясь на стулья, и защелкал костяшками пальцев.

— Машина выдает прогноз, простое распределение вероятностей, голые результаты. У нее нет разума, и она не в состоянии осознатьто, что сама предсказала. У остальных детей, которых мы включили в эксперимент, с осознанием тоже были проблемы. В этом изначальный изъян системы — ведь мы связались с военными, которым нужны были безвольные роботы. И только вы, Ричард, с вашим нетронутым левым полушарием, могли сделать полноценный выбор. Доктор Менский, один из российских последователей Эверетта, утверждал, что выбор альтернативы, того мира, где предстоит жить наблюдателю, происходит в момент осознания…

— Это неправда, — звонко вмешалась Соки.

Доктор Харпер, вздрогнув, обернулся к ней.

— Что неправда?

— Неправда, что другие не понимали. Джордж говорил, что должен остаться один. И даже человек-пугало знал, что Ричард его убьет. Зря вы считаете их полными дураками. Они тоже могли…

— Могли или нет, это сейчас неважно, — торопливо перебил ее ученый. — Важно то, что Ричард, действительно, остался один. Энди, вы говорили Амершаму о моей теории?

Очкарик замотал головой, но по лицу было ясно, что врет.

— Даже если и нет, Амершам все равно прознает. У него есть и другие консультанты. И тогда он ни за что не захочет отключать Машину. Нет, он запихнет вас, Ричард, в клетку и будет проводить на вас эксперименты до тех пор, пока вы не сделаете нужный ему выбор. Пока не выберете вселенную, где он царь, или бог, или сам дьявол — черт знает, что у него на уме. Но факт тот, что вы не сможете этого сделать.

— Почему? — сузив глаза, спросил ковбой.

Кажется, он заговорил впервые с того момента, когда очкастый биохимик провел их сюда. И Соки рада была слышать его голос.

— Потому что между чипом в вашей правой височной доле и лобными долями, отвечающими за осознание и принятие решений, нет полного информационного контакта, — пояснил Харпер. — Ваш мозг еще в детстве выстроил барьер. Думаю, барьер появился сразу после операции, а потом, в результате всей этой истории с конюшней, стал еще прочнее. Вы способны не подчиняться прямым командам, поступающим на чип, что уже дважды доказали. И в то же время вы не получаете все результаты измерений от Машины.

Доктор остановился спиной к компьютеру, став похож на длинную и узкую аквариумную рыбку, застывшую вниз головой.

— Для того чтобы полностью управлять процессом, вам нужно разрушить барьер, — сказал он. — А я не знаю, как это сделать. Не знаю даже, возможно ли это в принципе и, главное, нужно ли. Ведь барьер помогает вам не сойти с ума. Сохранить связь с реальностью. В конечном счете, просто оставаться человеком.

Голографический экран, мерцавший позади ученого, мигнул и развернул окно программы. Соки невольно пробрала дрожь, потому что прямо на нее глядела Машина — легендарный паук Иктоми, Ловец Снов, ее детский кошмар. Тот, что цепкими ворсистыми лапами хватает настоящее и плетет из него будущее. Страшное будущее, безрадостное будущее, где люди превращаются в чудовищ, а существа из мира снов и сказаний говорят человеческими голосами и забирают все большую власть.

Ричард сидел, все так же недобро щурясь и постукивая пальцами по ручке кресла. Наконец, подняв голову, он взглянул на старика.

— Вы хотите сказать, что это я выбрал мир, где Морган спустила с цепи химер? По-вашему, я во всем виноват?

Доктор Харпер вздохнул и слабо улыбнулся.

— Нет. Напротив. Вы как раз выбрали не это. Поэтому химер выпустила не она, а человек, крайне вам неприятный. Вы совсем не помните того, что произошло этой зимой?

Ковбой ответил ему широкой ухмылкой.

— Отлично помню. Флорида, бунгало на пляже, пиво и парочка загорелых сисястых блондинок. Соки, зажми уши, я расскажу доку подробности.

Соки зло фыркнула. В сисястых блондинок она не поверила. Док, очевидно, тоже, потому что сказал:

— А вот и нет. Зимой вас занесло на Аляску. Вообще-то я старался не подключать видеолинк с чипа, потому что ваша личная жизнь — это ваша жизнь. Но в декабре я решил провести сеанс, и мне надо было убедиться, что с вами все в порядке. С вами не было все в порядке. И чем дальше, тем больше. У вас не осталось шрама на животе?

— Какого черта вы несете?

— Я так и думал. Вам стерли не только память, но и след на теле. И все же кое-что Амершам стереть не смог.

Доктор заскользил по экрану белыми пальцами и забормотал, вводя пароли. Спустя пару секунд из глубины голограммы наплыло окно видеозаписи. Соки, расширив глаза, смотрела на занесенный снегом городок, на пляску голодной белой луны в небе, на чудовищ в броне, вышедших из костяного леса и убивавших людей. Запись была нечеткой, прерывистой, ее то и дело туманил пар от дыхания, а порой картинка и вовсе срывалась в черноту. В черноте медленно наливались зеленью ленты северного сияния, похожие на узоры скринсейвера.

— Не очень-то смахивает на пляж во Флориде, да? — прозвучал тихий голос Харпера.

Девушка оглянулась. Ричард, не отрывая глаз от экрана, растерянно хмурился и потирал правый висок. Она впервые видела на этом хищном лице такое беспомощное выражение.

— Там, в Авроре, Вечерский уже практически совершил прорыв, — сказал старик, свернув окно видеозаписи.

Перед Соки в последний раз мелькнули звезды, тонущие в изумрудной небесной реке, ледовая корка у берега и одинокий огонь на холме.

— Он выпустил на волю химер, — продолжал ученый. — К счастью, настолько громадных, что отследить и уничтожить их не составило особого труда. А вы это подсознательно запомнили, несмотря на все усилия ментоскопистов. Я ведь предупреждал Амершама, что стирается только активный слой памяти. Уничтожить пассивную память практически невозможно, и она может включиться в самый неподходящий момент.

Доктор Харпер стремительно пересек комнату и, вытянув руку, прикоснулся дрожащим пальцем ко лбу Ричарда. На секунду Соки показалось, что ковбой ударит старика. Однако тот удержался, хотя глаза опасно сверкнули.

— Ментоскописты Амершама стерли ваши воспоминания об Авроре, — с нажимом повторил Харпер, — однако след остался. Еще в декабре прогноз был нечеткий — все указывало, что источником прорыва будет лаборатория Морган, и не более. Я старался оттянуть следующий сеанс, потому что ваша ментоскопия могла повлиять на результаты. Но в августе, когда я попытался предупредить доктора Морган, вместо нее мне ответил Вечерский. Тут стало ясно, что дольше тянуть нельзя. Вечерский и Амершам были связаны куда крепче, чем я предполагал. Я уточнил параметры, и Машина выдала совершенно однозначный прогноз. Прорыв состоится, но его виновником будет не Саманта Морган, а Алекс Вечерский…

Собрав лоб глубокими вертикальными складками, старик добавил:

— Все дело в осознании, Ричард. Вместо безразличной вам женщины ваш разум выбрал того, кто — согласно пережитому опыту — был способен на преступление и предательство.

Харпер замолчал. Пыль, поднятая его шагами, медленно кружилась в воздухе. Попадая в окно голографического экрана, пылинки вспыхивали, как будто сгорая.

— И что теперь? — мягко убирая руку старика от лица, спросил Ричард. — Разве я не могу все исправить? Запустите этот чертов агрегат по новой. Я навоображаю вам будущее, где химеры превратятся в розовых поросят, беглые андро — в кукол Барби, а остальные будут расхаживать по колено в цветочках и музицировать на банджо.

Доктор Харпер, покачав головой, отступил на шаг.

— Ценю вашу самоотверженность, друг мой, но, боюсь, от вас тут уже ничего не зависит. Вы ведь помните: кроме вас, есть и другие. Они приняли результат наблюдения. Они живут в мире, где химеры — бешеные чудища, где андроиды могут взбунтоваться в любой момент, где царят страх и беззаконие. Не знаю, кто из нас больше виноват, вы или я. Знаю только: единственное, что мы можем сейчас сделать, — это отключить Машину. Сервер загрузился. Сейчас я запущу программу, которая сотрет…

Раздался выстрел. Доктора Харпера отбросило к задней стене. Зазвенело разбитое стекло. Из затылка старика брызнуло красным, как из спринклера на лужайке перед домом Ба. Потом Харпер упал. Ричард — ее ковбой Ричард, хороший человек, тот, кто спас Соки сначала от разбойников на дороге, а потом и от самого Повелителя Кромахи — плавно перевел «ЗИГ-зауэр» на биохимика Энди Уайлда. Уайлд сидел на корточках, прикрывая голову от осколков.

— Ты знаешь, как запускать эту хреновину? — очень спокойно спросил Ричард.

Очкарик лихорадочно закивал.

— Говорят, здесь где-то есть разъем для чипов. Вставь туда этот.

Ковбой раскрыл левую ладонь, на которой лежал маленький черный квадрат.

— Мы проведем еще один сеанс вызывания духов.

— Но к-какие параметры? — дрожащим голосом спросил очкарик. — Параметры всегда настраивал… доктор Харпер.

Он бочком обошел убитого. Из-под головы старика уже натекла лужа. Соки старалась не смотреть в изуродованное выстрелом лицо. Ее мутило от кислого запаха крови и порохового дыма.

— Ты можешь ввести туда новое имя?

— Машина действует… действует не так, но я могу…

— Введи мое настоящее имя. И второе — Алекс Вечерский. Подключи меня напрямую.

Доктор Уайлд забубнил и заскользил пальцами по открытому окну программы. Из глубины, как птичьи трупики из колодца, начали всплывать новые окна. Не оборачиваясь, очкарик пробормотал:

— Мы никогда не пробовали использовать только одного реципиента. Это лавина информации. Вы можете умереть или свихнуться.

— Если я умру или свихнусь, Соки убьет тебя. Правда, Соки?

Девушка поняла, что Ричард смотрит на нее. Его глаза были такие же, как всегда — ясные, уверенные, спокойные. Живые даже в этом мертвецком свете. Она могла отказаться. И он ничего бы ей, наверное, не сделал. Даже сейчас Соки не боялась его. Может, у нее просто закончился страх. А может, она верила своему ковбою. И, вполне вероятно, напрасно.

— Правда, — тихо подтвердила она.

* * *

…На заброшенной железнодорожной платформе горел костер. Сгущались летние сумерки, но небо на горизонте алело все ярче— там пылал Брюссель. У костра на задних лапах сидел огромный черный волк с глазами цвета расплавленного золота. Когда Ричард подошел, волк распахнул клыкастую пасть и сказал человеческим голосом:

— Это можно сделать.

Ричард, не отвечая, присел на теплый асфальт. Ему захотелось свесить ноги с края платформы и поболтать ими над стальными лентами путей, но это выглядело бы ребячеством.

— Я найду тебе сильного телепата,— продолжил волк, опускаясь на брюхо.— Из второго поколения. Пока они слишком малы, но годика через два… Он сломает барьер, если ты сумеешь его заставить.

Хвост-полено заходил в стороны, сметая мусор с платформы.

— А что ты сделаешь для меня?— спросил волк.

Обернувшись, Ричард ответил:

— Я убью тебя.

Волчья пасть растянулась в черногубой ухмылке. Хотя, возможно, зверь просто показал клыки. Хвост заходил быстрее.

— Почему? Почему ты?

Ричард вспомнил будущее— во сне, заключенном в другой сон, это удавалось без труда. Лес, наполненный враждебными тварями, холодную реку, запруду. Бочаг, куда его неотвратимо засасывало, бездонный и темный. Суету андроида со смутно знакомым лицом (в этом сне Ричард помнил его имя, чтобы, проснувшись, опять забыть), вертлявую дикую девчонку и бледного парня с глазами черными, как у Соки, только без блеска. Парень протянул ему руку, когда вода уже сомкнулась над головой, и вытащил на свет— белый, ослепительный до того, что обжигал сетчатку. Увидевший этот свет должен был умереть. Но Ричард не умер.

Прервав воспоминание, он снова взглянул на волка. Тот ждал ответа.

— Потому что спаситель не должен убивать,— сказал ему Ричард.— Убивать должен убийца.