Еще в Форт-Смите появилось ощущение, что меня кто-то сильно обманывает — это если не употреблять выражений покрепче и понепечатней.

Индейцы где? Где гордые чингачгуки и храбрые винету? Где воины в перьях и боевой раскраске, с томагавками, вампумами и трубками мира?

Перед отъездом из Форт-Смита нам с Норманом доводилось бывать в штаб-квартире третьей дивизии и до меня не сразу дошло, что хмурые немолодые дяденьки в штатском, пристававшие к военным властям насчет кукурузы, — это индейский агент и один из вождей чокто. Право же, если б из них двоих мне предложили выбрать индейца — я бы выбрал агента: он был строен, поджар и имел орлиный профиль. А настоящий индеец казался рыхловатым и больше смахивал на какого-нибудь российского пенсионера: такое же широкое лицо, глаза, слабо намекающие на далеких татаро-монгольских предков, но чисто русский, да. Я таких мужичков в России пачками встречал, разве что в городах они были не такими загорелыми, как этот вождь. Но здесь все были смуглыми от солнца, даже несомненные англосаксы.

А потом я начал замечать: оборванцы у пароходных причалов, миссис Джонс — жена лавочника, у которого мы закупались перед выездом разными мелочами, два совсем молодых солдата, которых мы видели перед зданием штаб-квартиры — все они, хоть и разные, чем-то на того вождя чокто похожи. Индейцы.

Через Пото мы переправились выше по течению от того места, куда выезжали на прогулку: там был положен временный дощатый мостик; наш небольшой фургон на мостик пропустили, а повозкам побольше, запряженным волами, пришлось ехать через брод.

Мы выехали в путь не одни, а с группой людей, направлявшихся в Техас. Там были техасцы, бывшие солдаты Конфедерации и гражданские беженцы, они возвращались домой, а другие, выковырянные войной из разных штатов, ехали в Техас, веря в рассказы о бескрайних просторах, на которых пасутся огромные стада ничейных коров, одичавших за войну: сгоняй в гурты да гони на продажу, золотое ж дно!

Это был очень нищий обоз: редко у кого большие фургоны, а чаще небольшие тележки; многие шли пешком. Лошадей мало, больше волы и мулы. Наш скромный фургон и четыре лошади (в Форт-Смите ничего докупить не удалось) на фоне попутчиков выглядели как богатство. К тому же мы не просто так ехали из пункта А в пункт Б, а по дороге делом занимались, так что попутчиками воспринимались как почти начальство: вожаки советовались с Норманом и Фоксом, где делать остановки.

Чисто теоретически никакими изысканиями можно было не заниматься, а просто расставить столбы вдоль дороги и натянуть провода. Практически же на местности часто оказывалось так, что дорога делала крюк вокруг какой-либо горки или болотистой низины, а телеграфная линия вполне могла пройти и напрямик. Вот мы проектированием более прямой трассы и занимались, периодически ругаясь на ошибки довоенных картографов. Выглядело это так: наш фургон неторопливо плетется в ряду других фургонов, а мы с Норманом на лошадях мотаемся где-то в стороне от дороги. На полный день пути моих скромных умений в верховой езде не хватало, хоть Фокс и подобрал мне удобное седло, и вечером меня подменял Джейк, а я устраивался в фургоне и слушал россказни Фокса на тему «когда я на почте служил ямщиком»…. э, нет, конечно же, «когда я работал курьером в Пони-Релай».

— Это станция? — спросил я, показывая на сгоревшие дома чуть в стороне от дороги.

— Это Форт-Кофе, — ответил Фокс и привстал, пристально разглядывая развалины. — Пожгли все нахрен, — заключил он. — Там в войну казармы были, Стэнд Вайти со своим полком стоял, а потом янки пришли. Наверное, тогда пожар и случился.

развалины форт-кофе

— А до войны что было? Форт вроде Форт-Смита?

— Первое время — да. Контрабандистов ловили, которые виски на территорию из Арканзаса по реке завозили. Потом отстроили Форт-Смит, армейские ушли, и тут до самой войны была Академия Чокто.

— Что-что было? — не поверил своим ушам я.

— Школа для мальчиков, — объяснил Фокс. — А там, — он указал куда-то вперед, — была школа для девочек, Ньюхоуп.

— И хорошие были школы? — спросил я.

— Мне откуда знать? Я там не учился. Но лет двадцать пять назад у нас в Кентукки тоже была Академия Чокто. Так говорили, там из индейцев настоящих джентльменов делали. Теперь эти джентльмены стали вождями и правят индейцами. Да вон, что далеко ходить, — Фокс показал вперед. — Станция в Скалливилле — там раньше жил такой индейский джентльмен, мистер Танди Уокер, вроде как местный губернатор.

— А сейчас он где? — спросил я.

— Воюет, наверное, — пожал плечами Фокс. — А может быть, уже и домой вернулся.

танди уокер

Наш обоз расположился на ночь на восточной окраине Скалливилля — городка, который в свое время сложился вокруг Агентства Чокто. В агентство поступали деньги, которые правительство США выплачивало индейцам за покинутые земли, а деньги на языке чокто — iskuli, так городок и получил свое имя сначала неофициально, а потом и на картах. Кое-кто из белых называл его Манивиллем — от слова money, разумеется. Когда-то здесь была столица чокто, и в округе селились самые богатые и влиятельные семьи. Потом агентство и столицу перенесли, но город остался — в нем уже была налажена торговля и кой-какая промышленность и находился он аккурат на самой дороге из Форт-Смита в Техас. До войны вокруг были хлопковые и кукурузные поля, на которых работали принадлежащие знатным индейцам негры. Сейчас все пришло в запустение: местность стала ареной боев, мужчины ушли воевать, негры разбегались, торговать стало нечем, и по сравнению со здешней нищетой даже бедный и потрепанный войной Форт-Смит казался зажиточным и благополучным.

Мне стало понятно, почему того вождя чокто так интересовала кукуруза — в разоренной стране был голод, хозяйничали шайки бушвакеров и джейхоукеров, а то и просто бандитов и мародеров, набегавшие с Миссури, Канзаса, Арканзаса и Техаса, угоняли скот, грабили все припасы. К тому еще и сами индейцы грызлись между собой; не было у них такой общности — индейцы, были отдельные племена: чокто, чероки, чикасо, крики, прочие, а порой и в самом племени были раздоры и свары, как у тех же чероки. Так получилось, что большинство индейцев приняли сторону Конфедерации, несогласным же пришлось бежать в Канзас, потому что войска Союза с Индейской территории вывели. Представители Конфедерации много чего наобещали, но практически ничего не выполнили. А Конфедерация войну проиграла. И теперь правительство США объявило недействительными договора, заключенные с племенами, не сохранившими лояльность. Денег, положенных по прежним договорам, с начала войны не выплачивали, поставки продуктов прекратили. Живите пока как хотите, дорогие индейцы, и не забудьте заключить новые договора, по которым получите еще меньше, чем по прежним.

Впрочем, Фокс, который бывал в этих краях в более благополучные дни, считал, что в нищете повинны сами индейцы:

— Ленивые они! — презрительно утверждал он. — Вот дайте эту землю белым, тут же будут сплошь поля — земля-то какая хорошая. А они немного хлопка посадили, немного табаку, кукурузы — и все! Остальная земля гуляет, разве что коров туда выведут пастись. Да и вот эти поля — это больше джентльмены беспокоятся, у кого негры есть, а индейцы попроще паек получат в агентстве и сидят бездельничают. Или в мяч играют. Тут у каждой деревни есть площадки для игры в мяч.

Я заинтересовался, что там за игра в мяч. Фокс рассказал, что играют две команды, у игроков в руках что-то вроде корзинок, и мяч можно отбивать только этой корзинкой, ни в коем случае ни руками. Ну и задача — загнать мяч в ворота противника.

— А пока загоняют — ломают друг другу носы и руки, — добавил Фокс неодобрительно. — Прямо бой, а не игра.

— Не интересно? — спросил я.

— Интересно, наверное, раз они так играть любят, — отмахнулся Фокс. — А я вот люблю скачки. У нас в Кентукки знаете какие лошади? О-о-о, это мечта, а не лошади!

И Фокс легко перескочил на другую тему. Лошади из Кентукки ему были более интересны, чем какие-то индейцы.

По мере продвижения на юг холмов прибавлялось, а поля исчезли, сменившись пастбищами, разве что около ферм были разбиты небольшие огороды. Дома здесь строили интересно: вроде как два дома под одной крышей, разделенные верандой: так создавались тень и кой-какой сквознячок.

На равнине же было жарко, а перед грозой — так почти невыносимо душно. К счастью, сезон гроз уже заканчивался, и поближе познакомиться со знаменитым торнадо нам не довелось: только издали увидели однажды, как из тучи начала расти труба, но что-то ей не понравилось, и смерч разрушился, так и не достроившись до конца. Мне на язык пришлась история девочки Элли, унесенной смерчем из Канзаса в Волшебную страну, и Джейк с Фоксом потом добрый час строили предположения, где та Волшебная страна находится. Сошлись на Вайоминге, о котором оба знали лишь понаслышке.

— Здесь, — сказал однажды Фокс, показывая на ферму вдали от дороги, — жил старик, у которого было семьсот коров и дочь красавица. Он был готов отдать половину скота какому-нибудь белому, только бы тот женился на его дочери.

— Что ж ты терялся-то? — ухмыльнулся Джейк.

— Да я б не терялся, — ответил Фокс. — Только ему кто-нибудь посолиднее меня был нужен. А усыновлять белого старик не хотел.

Послушать Фокса, так большинство смотрителей почтовых станций были метисы или белые, женатые на индианках: только у них было достаточно энергии, чтобы хозяйствовать, торговать, строить мосты. Чистокровным индейцам хватало того, что у них есть, и о будущем они думали мало.

* * *

Можно, конечно, с Фоксом не соглашаться, однако когда Автор заглядывает в список почтовых смотрителей на Индийской территории, видит следующую картину:

Walker's Station — Танди Уокер, на четверть чокто, губернатор.

Trahern's Station — Джеймс Н. Трахерн, чокто, окружной судья.

Holloway's Station — Уильям Холловей, и это все, что о нем известно.

Riddle's Station — капитан Джон Ридли, наполовину чокто, родственник Уокера.

Pusley's Station — Сайлас Пасли, чокто, торговец.

Blackburn's Station — Каспер Б. Блэкберн, женат на чокто, торговец.

Waddell's Station — кто такой Уоделл — данных не сохранилось. Скорее всего, какой-то белый чужак. После войны на станции стала хозяйничать семья Роджерс, чокто.

Geary's Station — А. Гири, белый, женат на Люси Джазон, чокто из влиятельной семьи. De Juzan — фамилия ее далекого французского предка.

Boggy Depot — данных не сохранилось.

Nail's Station — Джонатан Нэйл, чокто, торговец, мельник.

Fisher's Station — Фишеры были хорошо известная семья чокто.

Colbert's Station & Ferry — Бенджамен Френк Кольбер, чикасо с примесью белой крови, плантатор, хозяин парома. Кольберы — довольно известная и влиятельная семья, в англовики им посвящены как минимум три статьи.

Прелесть ситуации в том, что у чокто, как и у многих восточных индейцев, была матрилинейная система наследования. Это означало, что дети принадлежат народу матери и, что немаловажно, наследуют ее положение в обществе. То есть, женившись на знатной индейской женщине, какой-нибудь белый проходимец обеспечивал своим детям столь же знатное положение и поддержку ее братьев-вождей. Дети-метисы, повзрослев, тоже становились вождями.

Автор с умилением читает «Американские заметки» Диккенса, которые он написал в начале 1840-х годов. Путешествуя по реке Огайо, писатель встретил человека, который впоследствии, в 1865 году станет главным вождем чокто:

«Случилось так, что на борту этого судна, помимо обычной унылой толпы пассажиров, находился некто Питчлин, вождь индейского племени чокто; он послал мне свою визитную карточку, и я имел удовольствие долго беседовать с ним.

Он превосходно говорил по-английски, хотя, по его словам, начал изучать язык уже взрослым юношей. Он прочел много книг, и поэзия Вальтера Скота, видимо, произвела на него глубокое впечатление, — особенно вступление к «Деве с озера» и большая сцена боя в «Мармионе»: несомненно, его интерес и восторг объяснялись тем, что эти поэмы были глубоко созвучны его стремлениям и вкусам. Он, видимо, правильно понимал все прочитанное, и если какая-либо книга затрагивала его своим содержанием, она вызывала в нем горячий, непосредственный, я бы сказал даже страстный, отклик. Одет он был в наш обычный костюм, который свободно и с необыкновенным изяществом сидел на его стройной фигуре. Когда я высказал сожаление по поводу того, что вижу его не в национальной одежде, он на мгновение вскинул вверх правую руку, словно потрясая неким тяжелым оружием, и опустив ее, ответил, что его племя уже утратило многое поважнее одежды, а скоро и вовсе исчезнет с лица земли; но он прибавил с гордостью, что дома носит национальный костюм.

портрет питчлинна работы кетлина

Он рассказал мне, что семнадцать месяцев не был к родных краях — к западу от Миссисипи — и теперь возвращается домой. Все это время он провел по большей части в Вашингтоне в связи с переговорами, которые ведутся между его племенем, и правительством, — они еще не пришли к благополучному завершению (сказал он грустно), и он опасается, не придут никогда: что могут поделать несколько бедных индейцев против людей, столь опытных в делах, как белые? Ему не нравилось в Вашингтоне: он быстро устает от городов — и больших и маленьких, его тянет в лес и прерии.

Я спросил его, что он думает о конгрессе. Он ответил с улыбкой, что в глазах индейца конгрессу не хватает достоинства.

литографированная фотография питчлинна

Он сказал, что ему очень хотелось бы на своем веку побывать в Англии, и с большим интересом говорил о тех достопримечательностях, которые он бы там с удовольствием посмотрел. Он очень внимательно выслушал мой рассказ о той комнате в Британском музее, где хранятся предметы быта различных племен, переставших существовать тысячи лет тому назад, и нетрудно было заметить, что при этом он думал о постепенном вымирании своего народа.

Это навело нас на разговор о галерее мистера Кэтлина, о которой он отозвался с большой похвалой, заметив, что в этой коллекции есть и его портрет и что сходство схвачено «превосходно».

Мистер Купер, сказал он, хорошо обрисовал краснокожих; мой новый знакомый уверен, что это удалось бы и мне, если б я поехал с ним на его родину, и стал охотиться на бизонов, — ему очень хотелось, чтобы я так и поступил. Когда я сказал ему, что даже если б я и поехал, то вряд ли бы нанес бизонам много вреда, — он воспринял мой ответ как остроумнейшую шутку и от души рассмеялся.

Он был замечательно красив; лет сорока с небольшим, как мне показалось. У него были длинные черные волосы, орлиный нос, широкие скулы, смуглая кожа и очень блестящие, острые, черные, пронзительные глаза. В живых осталось всего двадцать тысяч чокто, сказал он, и число их уменьшается с каждым днем. Некоторые его собратья-вожди принуждены были стать цивилизованными людьми и приобщиться к тем знаниям, которыми обладают белые, так как это было для них единственной возможностью существовать. Но таких немного, остальные живут, как жили. Он задержался на этой теме и несколько раз повторил, что если они не постараются ассимилироваться со своими покорителями, то будут сметены с лица земли прогрессом цивилизованного общества.

Когда мы, прощаясь, пожимали друг другу руки, я сказал ему, что он непременно должен приехать в Англию, раз ему так хочется увидеть эту страну; что я надеюсь когда-нибудь встретиться с ним там и могу обещать, что его там примут тепло и доброжелательно. Мое заверение было ему явно приятно, хоть он и заметил, добродушно улыбаясь и лукаво покачивая головой, что англичане очень любили краснокожих в те времена, когда нуждались в их помощи, но не слишком беспокоились о них потом.

Он с достоинством откланялся, — самый безупречный прирожденный джентльмен, какого мне доводилось встречать, — и пошел прочь, выделяясь среди толпы пассажиров как существо иной породы. Вскоре после этого он прислал мне свою литографированную фотографию, на ней он очень похож, хотя, пожалуй, не так красив; и я бережно храню этот портрет в память о нашем кратком знакомстве».

еще один портрет питчлинна

А не лукавил ли мистер Питчлинн, не вешал ли он лапшу на уши доверчивому англичанину?

Края, куда он возвращался, не были для него родными. Он переехал на Индийскую территорию в 1830-х с территории нынешнего штата Миссисипи. Сам Питчлинн был индейцем только на четверть: его мать была София Фолсом, дочь знатной индианки и белого торговца, отцом был майор Джон Питчлинн, белый, воспитанный после смерти родителей среди чокто. Вспоминаем закон наследования: Hat-choo-tuck-nee («The Snapping Turtle»), он же Питер Перкинс Питчлинн по праву получил высокое положение. Можно даже предположить, что он получил традиционное индейское воспитание, но с этим плохо сочетается тот факт, что он учился в университете Нэшвилла, штат Теннесси. Благодаря своему образованию он и проводил много времени в Вашингтоне, представляя там народ чокто. Сыновей его звали Ликург, Леонидас и Питер-младший. Были ли у них индейские имена, Автору дознаться не удалось; по сохранившимся письмам главного вождя создается впечатление, что их образ жизни скорее соответствовал образу жизни белых плантаторов. Ну, с добавлением некоторого национального колорита.