«Кто сейчас еще пишет письма? Запись в интернете охватит значительно большую аудиторию, притом в реальном времени. Как следствие, у альпинистов теперь сначала похвальба и лишь потом восхождение».
В Himalayan Lodge я повстречал Симоне Моро[62]. Его до сих пор переполняют эмоции при рассказе, как шерпы унизили его с Ули Штеком[63] в лагере II на Эвересте. «На колени!» – с этими словами они заставили обоих именитых альпинистов вылезти из палатки и угрожали им физической расправой. Симоне и Ули не стали сопротивляться – шерпов было несколько десятков, и даже извинились, но в них все равно стали бросать камни. Ули попали прямо по голове!
«Они бы убили нас», – уверен Симоне. Похоже, независимых альпинистов выжили с Эвереста. Любой отважившийся на восхождение по сложному маршруту без помощи шерпов навлечет на себя гнев тех, кто заявляет на гору свои исключительные права. Складывается ощущение, что всем этим альпинистам понарошку и их помощникам каждая самостоятельная попытка восхождения как бельмо на глазу. Мир перевернулся: независимый альпинизм, считавшийся нормой, так что никому и в голову не приходило отстаивать его существование, теперь стал восприниматься с недоверием – из-за «моральной» стороны. И все потому, что члены альпинистских клубов и альпинисты-любители переоценивают свои силы. Это позволяет туристическим компаниям завладеть бизнесом на охоте за приключениями и взять на себя все вопросы, связанные со страховкой, организацией, руководством и развлечениями. Даже интересно, сколько настоящих альпинистов вынуждены подчиниться диктату организаторов непрофессиональных восхождений.
На Лхоцзе сорвался один из шерпов, которые угрожали Моро и Штеку. Моро, в распоряжении которого в Лукле имеется – собственный! – спасательный вертолет, должен забрать его тело. Интересно, известно ли пяти сотням желающих покорить Эверест, что шерпы, сопровождающие их к вершине, совсем по-другому относятся к смерти, чем они сами?
Вертолеты с раннего утра подняты в воздух, несмотря на непогоду. С юга поднимаются полосы тумана, вершины на севере также лишь ненадолго проблескивают среди облаков и серой пелены. Полдюжины вертолетов, прибывших из Катманду, садятся в Лукле. В первую очередь ради туристов, которых в срочном порядке требуется доставить в столицу, они опаздывают на свои рейсы. Дождавшись небольшого просвета в тумане, вертолеты взлетают.
Туристы-трекеры теперь приезжают в Непал не только из альпийских стран, Великобритании, Японии или США, а отовсюду: из Китая, России, Индии, с Украины… Все они примерно в одинаковой одежде, с одинаковыми рюкзаками, с одинаковыми палками в руках. Как будто появился единый традиционный костюм трекера, который переняли даже местные.
Если шерпы не задействованы в походах или не работают, то они висят на телефонах: повсюду в Лукле слышны мелодии звонков или гудящие вибросигналы. Поэтому все тут в курсе всего: кто где и как поднимается, кому нужен билет в Катманду, кого, наоборот, ждут в Лукле. Словом, Лукла оправдывает свое звание врат к высочайшим горам мира: восхождения к сердцу Гималаев и начинаются, и заканчиваются здесь.
Когда сорок лет назад я впервые попал сюда, вдоль мощеной дороги стояла парочка чайных домиков, за которыми начинались поля, на которых выращивали картофель, овощи и злаки. Местные жители были мелкими крестьянами, изредка они нанимались в экспедиции в качестве носильщиков или погонщиков ослов. В то время мы расположились в своих собственных палатках на лугу на краю деревни, после чего отправились в Намче-Базар, «столицу» района Солу-Кхумбу.
Сегодня здесь несколько десятков лоджей, они теснятся вдоль старой мощеной тропы, которая уже частично разваливается. Столько же лоджей чуть позади, чтобы шум с главной улицы туда не доходил. Во всех этих строениях из камня и с большими окнами проведен водопровод и электричество, есть интернет.
Мы сняли номер в Yeti Mountain Home – уединенном месте в дальнем конце деревни. Отсюда я любуюсь предгорьями и вершинами. Одна из них – пик Конгде – возвышается ледяной короной выше остальных. Эта гора считается священной. Во второй половине дня туристы, вышедшие из Намче-Базара, добираются до Луклы. Некоторые в поношенной одежде и сильно измученные, другие идут, опираясь на своих носильщиков, но все как один веселые. Как будто их поход был чем-то значительным, а не долгой прогулкой под дождем. Многие спускаются из базового лагеря Эвереста, некоторые с Кала-Патара, а кто-то с пика Гокио. Всем есть что рассказать – явный признак, что люди пережили нечто удивительное, что надолго останется в памяти. А мусор вдоль обочины, нагруженные огромными рюкзаками носильщики или собственная усталость, напротив, забудутся очень скоро. Потому что туристы мало что могут с этим поделать.
Ближе к вечеру туман над Луклой рассеивается и уходит вниз, в долины. Внезапно над крутыми, почти вертикальными склонами, поросшими лесом, появляется голубой кусочек неба, молитвенные флаги и куртки туристов загораются яркими красками, и только далеко внизу, в долине, неподвижно, словно плотина, застыла белая стена облаков.
Последний Pilatus Porter покоится в Лукле в виде груды рухляди! После вылета из Катманду у него отвалился хвостовой стабилизатор; никто не пострадал, но сам самолет – одномоторный и суперлегкий, ящик из жести с крыльями, больше уже так и не взлетел.
Сколько же всего я пережил на этом Pilatus Porter!
В 1977-м Эрик Джонс, Лео Дикинсон и я летали на нем над вершиной Эвереста без кислородных масок; за штурвалом был Эмиль Вик. Зимой 1988-го нашим пилотом был непалец, мы с Вольфгангом Томасетом планировали провести съемку в районе вершины Эвереста. Трижды мы пытались перелететь хребет Нупцзе-Лхоцзе. Когда это наконец удалось, самолет попал в сильный воздушный поток, нас понесло в сторону Южного седла. А потом, пролетая над стеной Кангшунг, мы провалились в воздушную яму, у Вольфганга прервалась подача кислорода, он сразу же потерял сознание.
Недалеко от Северного седла пилот смог восстановить контроль над управлением, и мы ушли к перевалу Лхо-Ла (Западное седло), а оттуда уже в аэропорт в Сьянгбоче, где Вольфи пришел в себя. Эту «спираль на Эвересте» в обратном направлении еще только предстоит выполнить по земле!
Осенью 2010-го последовал последний полет на Pilatus[64] вдоль Гималаев. От Макалу до Дхаулагири: за два часа мы увидели восемь восьмитысячников.
Намче разрастается, как в высоту, так и в ширину. Деревня скоро будет состоять исключительно из лоджей и отелей. Некоторых из них уже сейчас по четыре этажа. Раньше здесь товары из Тибета – соль, ячья шерсть, ячмень – обменивались на рис, картофель и хлопчатую одежду из Солу-Кхумбу, теперь тут ряды магазинчиков с сувенирами и пластиковой продукцией из Китая.
В погожие дни я насчитывал более пятидесяти посадок вертолетов – на краю гребня к западу от деревни, которая до сих пор смахивает на огромный, встроенный в гору амфитеатр. Половиной картофельных полей, расположенных на террасах, пожертвовали ради новых построек, оставшиеся поля возделывают лишь частично. Туризм явно вытесняет сельское хозяйство.
«Я разговорился с одной вдовой, потерявшей мужа в 1970-м на Эвересте. Ее сын, которому сейчас сорок восемь лет, не помнит об отце ничего. Сын работал гидом у туристов, что позволило ему выстроить Shangri-La Lodge – небольшую гостиницу с рестораном. Его мать после гибели мужа работала носильщицей, чтобы удерживать на плаву небольшое хозяйство и кормить двоих детей. Она лишь качает головой при виде потоков туристов на Эвересте, где, бывает, трудятся до пятисот шерпов, чтобы довести всех „безумцев“ до вершины тщеславия».
У ее мужа тогда не было страховки, как простому шерпу ему не полагалось такой привилегии, как выходное пособие. Он взялся за опасную работу носильщика на ледопаде Кхумбу только потому, что нуждался в деньгах. То есть буквально решил обеспечить семью ценой собственной жизни.
Сегодня шерпы взваливают на свои плечи не только большую часть грузов, но и большую часть ответственности. Во всех опасных ситуациях на ледопаде, на склоне Лхоцзе, на вершинном гребне. Вполне понятно, что среди этих носильщиков многие даже недоучились в школе, Эверест – их единственный шанс в жизни. Деньги в обмен на риск!
Частный музей у перевала над Намче-Базаром посвящен этой проблеме. Жизнь уже более чем сотни шерпов оборвалась на Эвересте. И эта цифра растет год от года. Хотя отношение шерпов к смерти и отличается от нашего, практика посылать их навстречу опасностям, чтобы снизить собственные риски, более чем сомнительна.
Снова побывал в базовом лагере на Эвересте. На этой высоте мне гораздо приятнее находиться, чем внизу. Трекеры и желающие покорить вершину в основном ведут себя приветливо, как если бы вы повстречались у какого-нибудь шале в Альпах. Пока тут не так много шерпов и туристов. Они либо восстанавливают силы внизу, в долине, либо сидят в лагере II для акклиматизации. Кое-кто даже добрался до третьего лагеря, надеясь улучить момент, когда наладится погода для «попытки покорения вершины».
Сегодня первые группы шерпов достигли вершины и провесили дотуда веревки. Теперь все готово для массового восхождения туристов. Все четыре лагеря установлены, маршрут обработан, все сложные участки обезопасили. Ряды перильных веревок провешены от начала ледопада до высоты 8850 метров. Ведь никто не должен потеряться. Тем не менее опасностей на пути хватает: на ледопаде Кхумбу можно запросто сорваться, сераки на западном плече могут обвалиться, а на стене Лхоцзе может начаться камнепад. Но ощущение складывается такое, что туристам все это неведомо. Многие из них действительно не понимают, что делают. Зато у всех мысль о личном рекорде. За два часа я встретил самую юную альпинистскую группу из Индии, членам которой в среднем по шестнадцать лет; восьмидесятилетнего японца; безрукого непальца из Канады, который надеется начать карьеру альпиниста; много молодых людей, решивших совершить первое в жизни восхождение сразу на самую высокую гору. Все отлично организовано, в базовом лагере чистота. Но руководители больших туристических групп не горят желанием отвечать на вопросы о формате туризма на Эвересте. Возможно, потому что продают своим клиентам мечту, которая с начала подъема становится ложью и заканчивается полным обманом. Без веревок и снаряжения, занесенного на склон сотнями шерпов, ни один турист не сунулся бы в базовый лагерь. Гора осталась бы «нетронутой» – такой, как была когда-то. Хиллари поднимался здесь впервые не для того, чтобы заложить на «своей» горе основу для массового туризма. Это туристические компании эксплуатируют рассказы о настоящих экспедициях на Эверест, используя увешанную веревками гору как приманку для якобы альпинистов – людей с большим эго.
Одинаково заинтересованные в стабильном успехе туркомпании хорошо сотрудничают друг с другом, и клиенты пребывают под впечатлением, что с прибытием в базовый лагерь их мечта о настоящем альпинистском восхождении гарантированно исполнится. По возвращении домой они хвалятся, что стали самыми молодыми или самыми старыми, безрукими, глухими, слепыми или самыми быстрыми покорителями Эвереста, и делают тем самым бесплатную рекламу организаторам этих восхождений.
Раз уж восьмидесятилетние могут покорить вершину, думает кто-то, то мне это будет точно по плечу! И это будет в любом случае рекорд, ведь речь об Эвересте, высочайшей горе мира, она сама по себе рекорд. Однако кто побывал наверху, выше уже не заберется. Поэтому нужно стать первым из первых – кто взойдет на Эверест стриженным наголо или без солнезащитных очков…
Эверест, пожалуй, наиболее удобный объект для злоупотреблений! Туристическая компания присваивает идею себе и заставляет своих клиентов думать, что изначально это их идея. Из такого взаимодействия, известного в экономике как «спрос и предложение», и рождается эта ярмарка, которая закончится, лишь когда случится огромная трагедия. Либо когда мир осознает, что альпинизм начинается там, где кончается туризм. Но куда податься альпинисту, если туризм заканчивается на вершине Эвереста? Ни сами туристы, ни их сопровождающие, задача которых – создавать комфортные и безопасные условия и заботиться, чтобы клиенты успешно поднялись, не рады присутствию альпинистов на горе. Потому что тогда способ коммерциализации Эвереста будет скомпрометирован. Ведь альпинисты спокойно обходятся без помощников и вспомогательных средств. Но уже трудно найти участок на горе, свободный от инфраструктуры – мостов через трещины на ледопаде, веревочных перил на склоне, запасов кислорода в верхних лагерях.
Уже более двух десятков лет хвастуны, выдающие себя за настоящих альпинистов, с удовольствием пользуются инфраструктурой, предназначенной для туристов, чтобы «покорить» вершину и получить статус первой женщины, взошедшей без маски, или скайраннера, или покорителя семи вершин, или коллекционера восьмитысячников. Такого рода паразитирование, за которым не следят должным образом ни общественность, ни профессиональное сообщество, довело традиционный альпинизм до абсурда. Можно сказать, что настоящий альпинизм умер или же где-то на краю света продолжает призрачно существовать и признается и ценится немногими оставшимися профессионалами.
Небо затянуто облаками в два слоя. Если ранним утром было еще ясно, то около семи с запада пришли перистые облака, а под ними образовалось нечто вроде серой завесы. Она появляется словно из ниоткуда. В базовом лагере тихо, мало что происходит и на ледопаде. Шерпы, которые вчера поднялись на вершину, чтобы разведать последний участок пути и провесить веревочные перила, группами возвращаются обратно. Снежные флаги висят на вершинах Лхоцзе и Эвереста.
Интересно последить за работой членов команды Icefall Doctors: пять участников плюс менеджер, который координирует их работу из базового лагеря. Они знают, что незаменимы для всех, кто идет на гору, что их работа чрезвычайно опасна, но тем не менее не задаются. Они буднично делают свое дело в надежде, что ледопад и лавины пощадят их и позволят в целости и сохранности провести экспедиции через Кхумбу.
Каждый день ранним утром они пробираются через лабиринт трещин, ледовых башен и крутых уступов, чтобы проверить, в порядке ли веревки, мосты и так далее. Если какой-то участок пути за ночь стал непригодным – обвалился мост, сдвинулся фрагмент ледопада, расширилась трещина, маршрут корректируется и прокладывается заново. Этим «путепрокладчикам» хорошо платят, но безопасное прохождение все равно не гарантировано. Нигде больше на Эвересте не происходило столько несчастных случаев, сколько на ледопаде Кхумбу. Icefall Doctors[65] делают свое дело на совесть, но все равно в любой момент что-то может пойти не так.
Ледопад начинается от нижнего края Западного цирка, также известного под названием Долина безмолвия, и стекает более чем на шестьсот вертикальных метров по направлению к базовому лагерю. Подобно вязкой текучей массе, ледопад пребывает в постоянном движении, это приводит к тому, что появляются новые трещины, огромные куски льда отламываются и падают, по краям скапливаются перемалываемые обломки. Одним словом, сплошной хаос.
Каждый год к началу нового сезона восхождений – в марте, то есть в предмуссонный период, и в сентябре, то есть после муссона, ледопад готовят. Силами шерпов. Ради массовых любительских восхождений. Для этого выбирается наиболее безопасный путь по ледопаду, который делается проходимым с помощью лестниц и веревок. По мере необходимости эта трасса корректируется. Раньше поиском маршрута по ледопаду и обработкой маршрута на самых сложных участках мы, альпинисты, занимались сами. Задача состояла в том, чтобы найти наиболее удобный и безопасный путь как для шерпов, которые переносили грузы, так и для самих себя, потому что мы не собирались задерживаться здесь надолго. Выше ледопада опасностей на Эвересте куда меньше. Но сегодня даже там обработан маршрут – нанесена разметка, провешены веревки, чтобы туристы не сбились с пути, не сорвались, не провалились в трещины.
Британцы начали искать новую значимую географическую цель, после того как до Северного и Южного полюсов добрались представители других государств. Так Эверест стал третьим полюсом, а с годами гора превратилась в магнит для туристов и стала полем для научных экспериментов.
Две команды исследователей из США, Швеции и Великобритании уже несколько недель находятся в базовом лагере. Одна из них изучает организацию и взаимодействие различных туристических групп, чтобы получить материал об отношениях между конкурирующими экспедициями, которые могут достичь цели, только если договорятся друг с другом и совместно решат вопросы логистики. Складывается впечатление, что залогом успеха для всех двадцати с лишним экспедиций на горе является координация в логистическом плане.
Организаторы восхождений советуются друг с другом, принимают совместные решения, делятся ресурсами. Судя по тому, в какой чистоте они содержат базовый лагерь, результат их совместных усилий на восхождениях, которые должны длиться всего несколько дней, с виду так же безупречен. В немногие майские и октябрьские дни, когда хорошая погода, благодаря такому сотрудничеству на вершину удается провести сотни туристов с их проводниками и шерпами. Инфраструктура на склоне, финансируемая на равных, и хитроумная, совместно разработанная схема организаторов восхождений дают очень многим шанс добраться до вершины высочайшей горы мира. Эверест тем самым становится все более доступным для туристов, а альпинизм – все более социализированным.
Разумеется, ни организаторы восхождений, ни шерпы не способны понять индивидуалистов, которые ведут себя как паразиты, поднимаясь вне организованных групп и отказываясь платить за использование всего, что подготовлено на склоне, или материально поддержать шерпов, сделавших так много для предварительной обработки маршрута. Это самое «восхождение на всем готовом», которое в настоящий момент выдается за «альпийский стиль», и есть истинная причина постепенного заката традиционного альпинизма, а не туризм, распространившийся на все высочайшие горы семи континентов: Эверест, Аконкагуа, Килиманджаро…
На этих горах, где год за годом продолжают обустраивать склоны, есть еще достаточно возможностей для альпинистов, которые готовы действовать самостоятельно и отвечают за свои поступки.
Но эти возможности не используются, а подготовка стандартных маршрутов на восьмитысячниках во имя развития туризма активно ведется дальше. Виноваты тут не столько туристические компании, сколько все те «альпинисты», которые предпочитают восхождению на шеститысячник по новому сложному маршруту подъем на восьмитысячник по кем-то уже обработанному.
Сорок лет назад соотношение стандартных и новых маршрутов на высочайших горах было один к одному. Сегодня оно выглядит уже как сто к одному. И хотя вполне можно понять полчища туристов, желающих максимально обезопасить себя по пути наверх, мне все же жаль, что из-за этого горы все меньше ценятся в качестве источника знаний.
Альпинисты в традиционном смысле слова, которые пребывают в своем пространстве и играют по своим правилам, ничем не мешают туристам. А туристическими путями пользуются, только чтобы добраться к началу своих маршрутов восхождения. И потом, туристические группы на проторенных тропах по определению ведут себя иначе, чем альпинистская связка где-нибудь в глуши.
Дорогая Сабине,
после неспокойной ночи – в Намче-Базаре бушевал снегопад, сопровождавшийся громом и молниями, в долину с первыми лучами солнца пришло ясное утро. Базовый лагерь, занесенный свежим снегом, похож на иллюстрацию к сказке. Вчерашней серости как не бывало, бесчисленные палатки в пастельных тонах – от охристого до холодно-синего.
И только в вышине, на вершинах висят снежные флаги. В базовом лагере, напротив, безветренно и даже тепло. На юго-восточных склонах снег тает с заметной быстротой, понемногу из-под него проступают тропинки между отдельными кемпингами. Ты и представить не можешь, какая комфортная жизнь здесь, в лагере «Консультантов по приключениям». К услугам всех участников большие одиночные палатки с настоящими кроватями и стульями, палатка-столовая с утепленным полом, киноэкраном, столами и стульями, а также палатка с душем, туалеты, склад, кухня и даже интернет-кафе. Устроившись так, можно жить в базовом лагере месяцами напролет. Удивило и то, насколько очевидно для участников этой экспедиции то, чем они занимаются, они воспринимают это как весьма дорогостоящую, но современную разновидность туризма. Благодаря этому многие семьи шерпов имеют доход, да и для всего Непала «миф об Эвересте» означает финансовую прибыль. Впервые в начале этого года можно подняться по подготовленным маршрутам сразу на три вершины – Эверест, Лхоцзе и Нупцзе.
Вне всякого сомнения, через несколько лет солидные туристические компании будут предлагать организованно взойти на другие восьмитысячники – на К2 с севера, на Нанга-Парбат по маршруту Кинсхофера, а также на Броуд-Пик, Гашербрумы I и II, Дхаулагири, Манаслу, Шиша-Пангму, Макалу и Канченджангу. Аннапурна, хоть и первый восьмитысячник, на который взошли люди, непригодна для групповых восхождений, в то время как на Чо-Ойю уже давно дважды в год к сезону обрабатывают маршрут для туристов с различным уровнем подготовки. Профессионалов и экстремалов это не стесняет, обычно они не поднимаются по стандартным маршрутам. А вот тем, кто предпочитает паразитировать на всем готовом, значительно легче на фоне туристов выглядеть «независимыми альпинистами». Не в последнюю очередь по этой причине возникают конфликты между шерпами, которые прокладывают маршрут на вершину восьмитысячников, и самостоятельными альпинистами, которые по-тихому пользуются результатами их труда. Помимо этого, напряжение, по-видимому, возникает также между местными организаторами туров и иностранными фирмами, ведь шерпы, хунзакуты и балти все больше хотят «распоряжаться» своими горами самостоятельно.
Как и в Альпах, население целых долин в Каракоруме и Гималаях живет благодаря туризму, и местное население в ответе за то, как именно будут использоваться «их горы». Мы, альпийские народы, начали создавать инфраструктуру для туристов сто пятьдесят лет назад. За счет строительства приютов и обширной системы маршрутов Альпы должны были привлечь как можно больше народа. Так же, как центральноевропейские альпийские клубы пропагандируют массовый туризм, туристические компании в Андах, Гималаях или на Аляске пытаются сделать свои горы как можно доступнее. Долго ли это продолжится, покажет время. Тут стоит упомянуть, что приюты в Альпах жалуются на растущий отток посетителей, в то время как в городах наблюдается бум скалодромов. Будет ли развиваться дальше трекинг в Гималаях, если к высочайшим вершинам мира уже проложены маршруты? Без понятия. Я знаю одно: альпинистов-традиционалистов в Альпах поубавилось с тех пор, как скалолазание превратилось в спортивную дисциплину, и значение имеют лишь ферратные восхождения[66] и модные горы. Нет, не «маттерхорны» этого мира – Ама-Даблам, Альпамайо, Барунцзе – станут спасением для горного туризма, а люди, которые продвигаются к вершинам мелкими шажками, тем самым выказывая им свое уважение.
С утра еще солнечно. На чортен, возведенный в память шерпа Тенцинга Норгея, надвигаются плотные кучи облаков, туман тянется вниз, в долину. Ни Эвереста, ни Ама-Даблам не видно. На развилке троп, ведущих к селеньям Кхумджунг, Гокио и Тьянгбоче, встречаю Пасанга, который радостно обнимает меня. Мы очень давно не виделись, и мне стоит некоторых усилий вспомнить его. Ах да, на Канченджанге, Макалу и Лхоцзе он был моим сирдаром. Многие воспоминания удается воскресить благодаря потрепанному фотоальбому, который он мне показывает.
Со времени этих экспедиций минуло уже тридцать лет, и с тех пор мы оба, кажется, прожили уже несколько жизней. Пасанг обзавелся лоджем с рестораном, кафе и гомпой, все это он построил на участке, принадлежащем его жене. Расположение для гестхауза идеальное: с террасы над рекой Дудх-Коси открывается вид на Ама-Дамблам, и все это под аккомпанемент пения лам из гомпы, которое разносится по окрестностям. Все трекеры проходят здесь, атмосфера этого места делает его очень притягательным. Даже если погода как сегодня, когда приходится довольствоваться видом Ама-Даблам лишь в воображении, – горы не видно за облаками.
По пути в Кхумджунг попадается процессия из поющих лам, сопровождающие их крестьяне с детьми наряжены в традиционные одежды шерпов. Они молятся, чтобы дождь пролился на их сухие картофельные поля, чтобы урожай был большим, а скот – здоровым. Они проходят через двор, по которому школьники в синих костюмах бегут домой на обед, к месту, где проводится пуджа – обряд поклонения и жертвоприношения, после чего они направляются дальше, минуя деревни Кхунде и Кхумджунг. Среди участников процессии сын Уркиена, сирдара, который работал с нами в 1972 году на Манаслу, когда мы в составе экспедиции под руководством Вольфганга Наирца совершали восхождение по южной стене. В прошлом году ко мне в гости в Южный Тироль приезжала дочь Уркиена и еще трое шерпов из Кхумджунга. Они посетили музей горных народов в Брунеке и рассказывали там о своей жизни.
Когда я добираюсь до госпиталя в Тхаме, основанного в 1966 году сэром Эдмундом Хиллари, начинается дождь. В больнице дежурит врач – местный шерпа, он работает вместе с напарницей, которая в настоящий момент уехала в Катманду. Также они отвечают за три больничных отделения поменьше в поселках Пхорце, Тхоре и Пхериче.
Когда сижу в гостях у шерпы Пертембы[67], который в 1975 году вместе с Петером Бордманом поднялся на вершину Эвереста, а затем был проводником принца Чарльза, актера Роберта Редфорда и президента Картера, вдруг понимаю, что успех, которого достиг этот маленький горный народ, предопределил главным образом сэр Эдмунд Хиллари[68]. Благодаря основанным им школам, этому госпиталю – первому во всем регионе Кхумбу, и аэропорту в Лукле прямо на склоне горы. На сегодняшний день все дети шерпов обучаются чтению и письму, а также учат английский и, разумеется, готовятся стать хорошим обслуживающим персоналом. Многие из них идут учиться дальше и поступают в вузы в США, Европе или Японии.
От вида, который открывается со своего рода площадки на уступе скалы над Пхериче, захватывает дух: с одной стороны северное ребро Ама-Даблам, с другой – пик Лобуче. Между ними пролегла долина, по ней из ледника Кхумбу по направлению к Намче-Базару течет Дудх-Коси – в переводе «молочная река». В небе наплыв серо-белых облаков, из-за чего вершины гор кажутся еще более высокими, чем в ясную погоду.
Горы между Дудх-Коси и долиной Тхаме почти нетронуты. Если не считать поселка Гокио и пастбищ ниже, там исключительно лабиринт из ледников, перемежающийся небольшими озерцами, да скалы, а дальше начинается отвесная южная стена Чо-Ойю. Это, конечно, зрелище. Когда зимой 1982 года мы с Хансом Каммерландером потерпели неудачу при штурме вершины, то из-за холода поспешили вернуться в долину. Сейчас же, в мае, хочется забраться как можно выше. Здесь так много нетронутой красоты, что жизни не хватит, чтобы заглянуть в каждый уголок и исследовать каждую возвышенность.
Путь из Тхаме к перевалу Нангпа-Ла, ведущий через пастбища, не узнать. С тех пор, как Китай закрыл границу, обмен товарами между Тибетом и Солу-Кхумбу прекратился. В прежние времена торговля в Тхаме позволяла добывать средства к существованию немногим крестьянам, у которых были картофельные поля неподалеку или пастбища повыше. Так же, как у нас в Альпах, местные выводили скот на выпас в горы и жили там все лето, а когда наступало время сбора урожая, спускались домой на зимовку.
«Сегодня почти вся молодежь из Тхаме работает на Эвересте, потому что для них эта рискованная работа означает деньги. Туризм в этом селении, находящемся в стороне от популярных трекинговых маршрутов, развит слабо. Картофеля, злаковых и мяса едва хватает, чтобы прокормиться самим. И ни в какой другой шерпской деревне нет столько вдов, сколько в Тхаме. Поэтому многие молодые шерпы больше не хотят идти на Эверест, не хотят подвергать себя опасности и надрываться, чтобы прокладывать маршрут на гору для тешащих свое эго туристов со всего света. Они хотят учиться новому, получать образование и жить так, как обещали те, кому служили их отцы. Когда большинство шерпов станут образованными, желающих создавать условия для комфортных восхождений на восьмитысячниках не останется. Инициатива Хиллари с постройкой школ в Солу-Кхумбу принесла бы двойную выгоду: во-первых, обеспечила бы возвращение к традиционному альпинизму в Гималаях, а во-вторых, сделала бы народ шерпов образованным, а следовательно, способным освободиться от рабства в любой его форме».
Шерпы из Намче больше не работают на Эвересте. Слишком опасно! Зарабатывать на жизнь им позволяет трекинг, спрос на который, однако, преимущественно в сезон. Гестхаузы, расположенные вдали от главных трекинговых маршрутов, такие, как Everest View или Panorama Lodge, похоже, испытывают трудности. Трекеры, которые в большинстве своем не желают ночевать в палатках, отдают предпочтение лоджам в непосредственной близости от тропы. То же касается ресторанов и сувенирных лавок.
Только что узнал о смерти партнера по восхождению Дениса Урубко[69] – профессионального альпиниста из России – Алексея Болотова[70], который хотел пройти по центру юго-западной стены Эвереста. Оборвалась веревка! Где? Как? Никаких подробностей, лишь предположения. Мне известно, что они планировали обойти ледопад справа по ледяным склонам Нупцзе. Весьма опасная, но выполнимая задача. Отважились ли они в итоге? Или решили подниматься по подготовленному пути через ледопад, чтобы добраться в лагерь II, откуда начинался их маршрут?
Урубко снова подрался с шерпами. Он хотел проучить их за то, что те раскомандовались, но в итоге отступил, как Ули Штек и Симоне Моро. Те двое также сцепились потому, что шерпы воспринимают независимое восхождение как провокацию. Такого рода инциденты прекратятся, вероятно, только когда новое поколение шерпов приучится отказывать в услугах всем без исключения. В 1978 году нельзя было и подумать о том, что туристы когда-нибудь вытеснят альпинистов. На ком же лежит ответственность за это?
Целый день я прождал в аэропортах, точнее сказать, на высокогорных посадочных полосах. Сначала в Намче. Вертолет прибыл из-за сильного тумана с опозданием. А затем снова пришлось ждать в Лукле. Из-за плохой погоды обычные рейсы отменились, поэтому туристы не могут уехать уже несколько дней. Сотни трекеров пытаются попасть в Катманду на вертолете. Все ради того, чтобы успеть на стыковочные рейсы в свои страны.
Спустя часы ожидания решение находится: часть пути предлагается проделать на вертолете, часть – на рейсовом самолете. 25 минут длится полет на вертолете к подножию Гималаев, откуда мы должны ближе к вечеру вылететь в Катманду. Только вот это нам не удается.
Когда вертолет доставил третью группу с пассажирами, поднимается ветер. В нас поддерживают надежду на вылет поздним вечером. Но вскоре непогода разыгрывается все сильнее, ветер усиливается. В итоге рейс отменяется.
В восемь вечера мы заселяемся в маленькую гостиницу неподалеку, едим дал-бат – рис с чечевичной похлебкой, выпиваем по бокалу пива и не можем уснуть из-за жары и москитов. На преодоление пары сотен километров по воздуху уходит более двенадцати часов. При этом большую часть времени приходится ждать – состояние, при котором остается в основном лишь безучастно наблюдать.
Через иллюминатор самолета хорошо заметны серьезные изменения, происходящие в Непале в последние годы: повсюду прокладываются дороги. Эта горная страна, покрытая ранее сетью узких троп, теперь вся в незаживающих ранах, нанесенных дорожной техникой. Проблема в оползнях, которые угрожают местности и над, и под новыми дорогами. Потоки воды в муссон несут камни на деревни и пахотные земли, возникают все новые промоины, в результате оползают целые склоны.
С одной стороны, не верится, что человек способен сделать так много при помощи несложных механизмов, но с другой – хорошо видно, сколько он при этом разрушает. Вне зависимости, понимают непальцы связь между этими двумя вещами или нет, инфраструктура будет развиваться. Даже в горах Непала, где все необходимое тысячелетиями носили по горам на своих плечах, неторопливость и умение довольствоваться малым постепенно исчезают.
По плану в шесть утра мы уже в аэропорту, взлетная полоса которого идет вдоль русла реки. Но на часах уже семь, а оба пилота только соизволили появиться. Погода хорошая, ветра практически нет. Можно вылетать! Час спустя мы сидим в одном из ресторанчиков Катманду и завтракаем.
В городе переполох, туристический район Тамель закрыт. Ночью произошел сильный пожар, сгорело несколько зданий, в том числе мой любимый книжный магазин – Pilgrims Book House. Именно там я планировал купить немецкие журналы, нигде больше в Катманду их не продавали.
Рынок искусства сильно изменился здесь за последнее время: повсюду продаются всякие побрякушки и вещи кричащих цветов, а настоящий антиквариат по большей части сразу попадает в Гонконг. Ощущение, будто кто-то поменял полюса местами. То, что раньше везли на Запад, теперь отправляют на Восток. И туристы в основном прибывают теперь из Индонезии, Китая и Индии. Европейцы и японцы, в прошлом большие поклонники Непала, сейчас в меньшинстве. Замечаю лишь несколько чудаков в годах в одежде 70-х. Отголосок давно ушедшего времени. Нелепо в 2013 году разгуливать как хиппи. Времена ведь уже давно изменились.
В Покхаре тоже серо. Полет из Катманду над предгорьями Гималаев очень показателен: где раньше были тропинки, теперь везде дороги. В преддверии муссона горы во второй половине дня скрываются в облаках, их видно только ранним утром.
Дома в Покхаре стоят вроде бы отдельно, но все равно рядом друг с другом, что придает городу особый колорит. Обстановка тут деревенская, но благодаря дорогам чувствуется, что это все же город. И как бы ни был прекрасен пейзаж, раскинувшийся между озером и хребтом Аннапурны, оставаться мне здесь не хочется. Здешние предгорья почти не заселены, здесь сложилась особая, неповторимая культура. Сама Покхара состоит из придорожных деревенек и бесчисленных частных домов – один уродливее другого. Только туристические постройки у озера выглядят приветливо.
С самого утра горы скрыты за плотной стеной тумана. Погода хорошая, поэтому в дневное время летают самолеты и вертолеты, но гор по-прежнему не видно. Муссон еще не начался, однако облаков на Главном гималайском хребте все больше и больше.
Во второй половине дня гуляю по улицам вдоль озера. Здесь – так же, как и в Катманду, встречается много представителей старого поколения хиппи. Но есть и молодые парочки, которые явно приехали в поисках альтернативы рафинированной реальности трудовых отношений в странах, где развиты производство и потребление.
Мне не кажется, что столь часто критикуемое «поколение эгоистов» в этом отношении действительно хуже, чем прежние поколения на Западе. Молодежь потеряла веру в «благодетелей», которые постоянно предвещают закат цивилизации, а потому призывают к умеренности и сплоченности и при этом не придерживаются своих же правил. Возможно, практикующийся в Непале буддизм и есть ответ, с помощью его многие наши проблемы представляются разрешимыми, – центральным для буддизма является отказ от потребления как залог душевного здоровья. Сейчас тут совсем немного туристов. В первую очередь заметно отсутствие европейцев. Магазины пустуют, многие рестораны закрыты.
Меня останавливает тибетка, она хочет рассмотреть бусину дзи у меня на шее. Настоящие камни – что бы это ни значило, – по ее словам, она видела редко. В 1959 году она бежала вместе с Далай-Ламой из Тибета и так и не вернулась туда. Отца, убитого китайцами, она не помнит. А мать привязала ее, малышку, к себе на спину и так несла неделями через весь Тибет. Из Лхасы в Шигадзе, а затем в Тингри и дальше на запад. В районе тогдашнего королевства Мустанг они перешли границу, прошли вдоль Кали-Гандаки и оказались в Покхаре. Здесь бежавшая девочка, за это время превратившаяся в шестидесятилетнюю женщину, живет по сей день.
На границе между Тибетом и Мустангом натянута колючая проволока. Ограждение тянется от перевала Кора-Ла на много километров на запад и восток. Пограничные посты на китайской стороне расположены в ложбине, в нескольких километрах к северу от ограждения. Это просто абсурд – разделять колючей проволокой людей, принадлежащих к одной культуре и одной религии. В Пекине таким образом пытаются препятствовать побегам тибетцев, главным образом потому, что тибетцы могут рассказать за границей о притеснениях со стороны китайцев.
Раз в год, в разгар лета, на границе разрешается устроить большой рынок: жители Мустанга и тибетцы, проживающие в приграничных районах, встречаются на плато и обмениваются товарами, причем Китай может предложить гораздо больше, чем Непал. Это место размером с два футбольных поля с несколькими каменными оградами усеяно мусором и осколками стекла. Своеобразный символ дружбы между странами к северу и югу от Гималаев…
Недалеко от границы, в стенах глубоких ущелий, есть пещеры, которые когда-то населяли целые кланы. Эти жилища в несколько ярусов сделаны в виде лабиринта и соединены между собой как по горизонтали, так и по вертикали деревянными лестницами и проходами. Дыры в скале служили окнами. Было время, когда в этих пещерных домах жили более десяти тысяч человек, первые из них примерно 2500 лет назад. Когда в XV веке Мустанг был завоеван тибетцами, эти постройки уцелели, как и те, кто в них прятался.
В наши дни Мустанг выглядит, словно его разграбили: часть полей не пахана, многие предметы искусства исчезли, дороги в запустении. Молодежи нечем заняться. Вопрос лишь в том, когда этнические группы, живущие по соседству, займутся развитием туризма в Мустанге и смогут его поддерживать на должном уровне.
Еще до восхода солнца крестьяне выводят лошадей на пастбище, затем коз. В шесть утра двое двенадцатилетних монахов дуют в морские раковины размером с их головы – сигнал к утренней пудже. Монахи постарше собираются сначала у колодца, чистят зубы, а затем выходят на мощенную камнем площадь перед гомпой. Мантры, читаемые в унисон, сопровождают вхождение в глубокую медитацию.
Ближе к полудню меня принимает король Мустанга. Он стар и очень любезен, но ничего не говорит. В 1971 году я видел его в Джомсоме еще в расцвете сил. Во главе отряда из пятидесяти всадников король проехал через городок. Чрезвычайно интересно было наблюдать, как они вдруг появились на своих маленьких тибетских пони, а потом так же внезапно исчезли.
Тогда король еще был полновластным владыкой и проживал в семисотлетнем дворце-крепости с сотней помещений за высокими стенами Ло-Мантанга. Так рассказывают в народе. Сегодня этот дворец уже никакая не крепость. Стены обветшали, ниши, в которых некогда стояли бронзовые скульптуры, пустуют, молитвенные барабаны сняты. Король по-прежнему остается королем, несмотря на то, что давно сложил свои полномочия. Решения, касающиеся Мустанга, принимаются теперь в Катманду. Половина средств, которые платят желающие посетить бывшее королевство, поступает в столицу, другая половина распределяется между основными мустангскими деревенскими общинами.
Когда-то короли жили в дзонге – крепости, расположенной гораздо выше, чем Ло-Мантанг, но от нее остались лишь руины. Китайцы уже тянут дорогу через перевал Кора-Ла в Ло-Мантанг. Похоже, что рано или поздно Мустанг вновь станет частью Тибета, но уже китайского.
Хаос в авиаотрасли Непала хуже, чем охватившая весь мир финансовая неразбериха. Я предпочел бы забыть о том, как добирался из Мустанга в Солу-Кхумбу…
На Эвересте тем временем начался сезон восхождений. В хорошую погоду на вершину поднимаются от тридцати до сорока туристов в день. Как минимум столько же шерпов сопровождают их. К сожалению, за это время погибло уже более десяти человек. Погибших было бы вдвое, а то и втрое больше, если бы великолепный пилот Маурицио Фолини не летал бы по нескольку раз на вертолете в лагерь II и не вывозил оттуда больных и травмированных. Сегодня он провел спасательную операцию на самой большой высоте в истории альпинизма – более 7000 метров. Непалец из Канады без рук, которые он потерял в результате несчастного случая, добрался до вершины, но на спуске, недалеко от Южного седла, силы оставили его. Заправившись по минимуму и отвинтив сиденья и двери, Маурицио поднял пострадавшего, находящегося уже при смерти, на тросе и доставил в базовый лагерь. К счастью, часть туристов, которые либо устали ждать, либо усомнились, что смогут взойти вершину, уже покинули лагерь.
В ближайшие дни вторая группа желающих попасть на Эверест начнет восхождение, надеюсь, все пройдет хорошо. В наши дни восхождения в составе группы организованы как следует. Во-первых, благодаря тому, что для подъема и спуска подготовлены два отдельных маршрута, во-вторых, благодаря тому, что туристические компании еще в базовом лагере согласовали свои действия, и пока им удается избежать заторов на горе.
Погода в этом году стандартная для Эвереста, поэтому каждая минута на учете. Облачность иногда делает невозможным вылет вертолета, часто бывает, что и самолеты не могут подняться, приходится каждый день менять планы, и все равно часто ничего не выходит.
Скептически наблюдаю, как мало непальцы интересуются альпинизмом. Туристов пытаются обобрать, как и где только возможно, а остальное – не важно.
Нигде на планете неограниченные возможности не сталкиваются с понятием «невозможно» так жестко, как на Эвересте. Главным образом поэтому высочайшая гора Земли превратилась для людей в поле для экспериментов. Человек существо социальное, инстинкт влечет его к себе подобным, хочется иметь возможность открыться и довериться. Действуя не в одиночку, индивид легче мирится с фактом, что он не дорос до высочайшей горы на Земле. Однако желание дойти как можно дальше – что само по себе уже немало – регулируется в наше время коллективно.
Вследствие этого подъем на вершину Эвереста облегчается год от года. На высочайшей горе Земли вместо традиционного альпинизма имеет место туризм. Что же в нем хорошего? А много чего! Захватывающие недели пребывания в базовом лагере, страх и радостное ожидание, а в лучшем случае – успешный подъем на вершину и признание.
Однако к триумфу примешивается осознание, что мечта никогда не осуществилась бы, полагайся такой турист только на свои силы. Впоследствии эта бредовая ситуация с любительским альпинизмом может вполне свести человека с ума, потому что неопределенность никуда не девается. Ведь самые сокровенные переживания человека не находят признания.
Туристы снова полетели из лагеря II в базовый лагерь. Хотя погода целый день плохая! Туман, моросит дождь, видимость не более десяти метров. А Маурицио, несмотря на это, продолжает вылеты, и то, что он в состоянии управлять вертолетом пусть даже считаные минуты, граничит с чудом.
Термин «коммерческие восхождения» кажется не совсем подходящим. «Организованный подъем по проложенному маршруту» описывает ситуацию на восьмитысячниках куда точнее. Впрочем, все на Эвересте так или иначе завязано на деньгах. Местные больше не говорят о событиях на горе, их разговоры крутятся в первую очередь вокруг бизнеса: кто больше платит за койку в лодже, за полет на вертолете или за подъем грузов. Сувениры продают под видом антиквариата, а пиццу «Йети» выдают за блюдо традиционной кухни.
Становится холоднее, ветер дует мне в спину и бросает волосы в лицо, но сходить с места нельзя – его определили для съемок несколько часов назад.
Пока я рассказываю о положении дел на Эвересте, позади проходят несколько шерпов. Их едва слышно, только конусы света от налобных фонариков выдают их присутствие. Выше, на ледопаде, где самый трудный участок восхождения, видна длинная цепочка огней. Это шерпы вместе с туристами идут в лагерь II, чтобы три дня спустя оттуда подняться к вершине или начать спускать грузы в долину.
На другой день, наступивший после скверной ночи, – хотя я впервые спал на настоящей кровати в базовом лагере, – навстречу спускается большая группа шерпов, они тяжело нагружены, несут веревки, пустые кислородные баллоны и походное снаряжение. На ремнях болтаются жумары и кошки. Они очень устали и чрезвычайно угрюмы, что вполне объяснимо после восьми-десяти недель, проведенных в заботах о туристах. На это уходит не только много сил, но и нервов, причем нервов гораздо больше.
Часть снаряжения и пустая тара, в первую очередь пустые кислородные баллоны, принадлежат шерпам. В Катманду баллоны можно очень выгодно продать, их заправят вновь, а осенью, с наступлением нового туристического сезона, опять понесут на гору. На Эвересте меньше мусора, чем раньше, не в последнюю очередь потому, что в базовом лагере следят за чистотой, а сверху шерпы забирают все, что представляет ценность.
Летим на вертолете через Пхериче, по которому бредет караван яков, и Намче – там сначала приходится долго дожидаться стыковки, а потом еще пилот медлит со взлетом – сплошные приключения. Чувствую облегчение, когда мы наконец приземляемся в Катманду.
Такое количество людей, как то, что сейчас движется по часовой стрелке вокруг буддийских святынь, невозможно представить на процессиях по случаю наших религиозных праздников. Ни в Южном Тироле, ни в Баварии. На дне рождения Будды здесь очень много молодежи. В храме Сваямбунатх поток людей движется вокруг трех исполинских статуй, которые изображают различные манифестации Будды. Еще больше молящегося народу движется вокруг самого холма, через главные ворота они поднимаются к самой священной части храма. Повсюду на обочинах дороги сидят бедняки, в основном женщины с маленькими детьми, но также и йогины, ламы, и неназойливо просят подаяние. И всем подают, хотя зачастую мелочью. Ощущение, будто сострадание, основа учения Будды, здесь присуще всем.
Вечером, во время обхода ступы Боднатх, толпа начинает напирать. В месте, где завершается кора, – теснота и давка. Как будто теперь и сюда добралась суета.
Когда последний луч солнца падает на купол ступы, на всю округу словно опускается таинственная световая завеса. Звучит музыка, поток людей постепенно редеет. Только у ворот на входе толпятся по-прежнему. В Непале редко задаешься вопросом, что возможно, что невозможно, гораздо важнее аспект единения: со всеми, со всем, со Вселенной. Вероятно, буддизм в силу своей близости к природе – пока единственное учение, содержащее ответ на вопрос, как должны сосуществовать люди. Ведь буддистское отношение к жизни придумано не богом и не людьми, а постулировано природой.
Дорожное движение в Катманду по-настоящему убийственная штука. Зачастую, чтобы перейти дорогу по правилам, мне требуется до десяти минут. Это главным образом потому, что мотоциклисты обгоняют более медленные автомобили сразу и слева, и справа, превышая при этом скорость. Даже отчаянно жестикулирующие и дующие в свистки полицейские не могут урегулировать движение на перекрестках. Анархия.
Совсем иная обстановка на рынке предметов искусства и антиквариата: если двадцать лет назад торговцы строили бизнес с прицелом на покупателей с Запада, то теперь они продают свои товары на Восток. В первую очередь предметы искусства из Тибета теперь переправляются через Гонконг прямиком в Китай. С одной стороны, это позволяет надеяться, что молодое поколение китайцев познает ценность тибетской культуры. С другой – цены взлетели соответственно.
Всю ночь шел дождь и грохотал гром. Небо кажется исполосованным двумя параллельными рядами облаков. Погода пока не вполне муссонная, пожалуй, это первое напоминание о приближающемся муссоне.
На южном гребне Канченджанги уже почти неделю, как пропали пять альпинистов, сагибы и шерпы. Провалились в трещину, говорят местные. Вертолет с поисковой партией не может вылететь из Тумлингтара. Который день идет дождь, видимость нулевая.
На Дхаулагири тем временем, кажется, разыгралась другая драма: на северо-восточном гребне работают сразу несколько экспедиций, но ни одна из них пока не может спустить пострадавших с переломанными ногами в базовый лагерь. Маурицио Фолини несколько дней кряду пытается перебросить шерпов наверх, а сагибов вниз. Вылет пока не удалось совершить из-за тумана и ветра.
В последний момент нам удается все отснять на Канченджанге. Вместе с Маурицио Фолини летим над Луклой прямо к горе, по пути виднеются только отдельные фрагменты склона Макалу и на мгновение – сама вершина. Южный склон «нашей» горы абсолютно чист, лишь выше несколько полос облаков. Между массивами Жанну и Канченджанги нам удается проскочить над облаками – вдалеке на западе видны вершины Лхоцзе, Макалу и Эвереста! Затем сразу ныряем в прореху в облаках и берем курс на Панг Пему. У северной стены Канченджанги также почти ни облачка, поэтому всего за два пролета при помощи камеры Cineflex быстро делаем нужные снимки на 360°.
Садимся в Гхунсе, к вертолету выбегают сразу несколько десятков местных жителей. Всем любопытно. А вот возвращение Луклу дается тяжело. Координаты склада с керосином, который подготовили для нас, не верны, поэтому приходится обыскивать долины. Наконец один мальчишка, которого мы взяли на борт, указывает путь – вот это удача! В это время года в Непале невозможно найти и снять восьмитысячник с воздуха. Это можно сделать только с Канченджангой и только так, как сделали мы.
По возвращении в Катманду заглядываю к знакомым торговцам, которых знаю уже больше двадцати лет, и к парочке художников, а потом направляюсь в Тамель, чтобы запастить подарками. Решительно все, а в первую очередь антиквариат, сильно подорожало за последние несколько лет. Торговля идет не только с потенциальными покупателями из Индии и Китая. Раз на Эверест в большинстве своем теперь едут не только выходцы из стран с сильными традициями альпинизма – Швейцарии, Австрии, Италии, Франции, Германии, Словении, Японии и США, так и лавки теперь штурмуют покупатели со всего света. Поэтому растут и цены.
Шестьдесят лет с момента первого восхождения на Эверест. Ну и праздник… Он начинается утром с опозданием на час. На головы плохо отлитых и расплющенных бронзовых фигур, изображающих Хиллари и Тенцинга, возлагают цветочные венки. Военный оркестр играет фальшиво, слишком громко и безостановочно. Нельзя даже поговорить.
Позднее по городу везут «звезд» на каретах: внучку Хиллари, внука Тенцинга… Заслуги дедов позволяют внукам почивать на лаврах. Снова звучит громкая музыка, политики и чиновники произносят бесконечные речи, пользуясь случаем, чтобы вынести свои глупости на публику.
Во второй половине дня праздник продолжается в британском посольстве. Посол зачитывает приветственное слово королевы, стоя в саду, сравнимом по размеру с городским парком: 10000 м2. Посол Новой Зеландии цитирует сэра Эдмунда Хиллари. На меня возложена задача поблагодарить обоих, что я и делаю в контексте изложения нынешней ситуации на Эвересте. Однако микрофон работает так плохо, что критика паразитического альпинизма, который последнюю четверть века вызывает агрессию, прежде всего у шерпов, к сожалению, остается неуслышанной.
Вечером апофеоз нелепости. Многие гости, включая Вольфганга Наирца и меня, уходят с вечеринки: слишком длинные речи, танцы и музыка. Все это не что иное, как дешевая пропаганда горного туризма и желание чиновников придать себе значимости.
Вертолет уносит меня из Катманду в Шей Гомпу в верхней части района Долпа. Сразу по вылете из Катманду начинается дождь, низко висит туман. Дальше на запад появляются просветы, начиная с Аннапурны II, Гималаи видны отлично.
К западу от массива Дхаулагири мы пролетаем над предгорьями, где занимаются террасным земледелием и пастбищным скотоводством. В Джупхале заправляемся керосином, еще одна дозаправка в Дунаи. Затем летим через узкие долины к озеру Поксундо, затем берем курс на Шей Гомпу. Повсюду внизу небольшие палаточные лагеря. Тысячи людей отправились на поиски «золота Гималаев» – гусеничного гриба, также известного как ярсагумба, который ценится на вес золота не только в Китае.
Один гриб стоит тысячу рупий, цена за килограмм доходит до сорока тысяч долларов. В Шей Гомпе монастырь, окруженный большими чортенами, несколько сложенных из камня изгородей, а у ручья стоят палатки, где некоторые семьи проводят целое лето.
В селении Поксундо, расположенном на шестьсот метров ниже, люди также живут лишь с апреля по ноябрь. Зимовать здесь из-за ветра и снега невозможно. Только бонские монахи не покидают своих монастырей даже в холодные месяцы.
Деревня состоит из близко построенных друг к другу каменных домов с плоскими крышами, похожих друг на друга. За деревней, между двумя скальными стенами, озеро чудесного бирюзового цвета. Местность в сторону долины покрыта густыми лесами, над которыми возвышаются каскады скал. В деревне только дети и старухи, все остальные ушли выше на пастбища.
Вот это был полет! В итоге сели не в Покхаре, как планировалось, а в городе Непалганже в тераях.
С самого утра долины заполнились туманом, облака грядами поползли вверх по лесным склонам. После окончания съемок в деревне мы пошли вдоль озера к бонскому монастырю в Поксундо. Местоположение монастыря настолько уникально, насколько плачевно его состояние: крыша разваливается, кирпичная кладка рассыпается, за зданием следят лишь три ламы-бонпо.
Днем вертолет доставил всех нас в два захода в Дунаи. Эта деревня, расположенная в глубоком ущелье, кажется перевалочным пунктом между узкими долинами, которые уходят ввысь.
Летим в Покхару впятером, но через час полета дождь усиливается, а видимость падает настолько, что я, испытывая одновременно страх и восхищение, начинаю думать, что отсюда нам не выбраться. В то же мгновение пилот делает разворот, по спирали уходит вверх, в просвет в дождевой завесе и затем начинает снижаться в противоположном направлении. Пролетая над предгорьями при относительно хорошей видимости, мы приближаемся к Непалганжу, дождь по-прежнему идет. Может быть, получится достать пять билетов на вечерний рейс в Катманду.
Кажется, в Западный Непал пришел муссон. Уже неделю плотные серые гряды облаков движутся от Канченджанги на запад вдоль южного склона Гималаев.
Покупки сделал, 2 июня возвращаюсь.
Вернулся из базового лагеря в Диамирской долине, до сих пор не могу прийти в себя. Место для лагеря, где в июне погибли одиннадцать человек, выглядит абсолютно так же, как и другие такие площадки рядом. В 1978 году мои палатки стояли всего в тридцати метрах отсюда.
Я представляю, как убийцы появились внезапно среди ночи. Они кричат, приказывая альпинистам выйти из палаток, показать документы и встать на колени. Затем убивают их выстрелами в затылок. Только одному китайцу удается сбежать, он прячется за каменной глыбой размером со столешницу и потому остается в живых, также пощадили носильщика из Хунзы.
Большинство альпинистов уже поднялись в высотные лагеря к этому времени, иначе жертв было бы гораздо больше. Наверх убийцы не пошли. Кто они? Тихо и незаметно подобрались через Диамирскую долину и так же незаметно исчезли… Виновных наверняка никогда не найдут. Горы на севере Пакистана огромные и пустынные, здесь очень легко затеряться и спрятаться и трудно найти преступников.
«Гора-убийца» написано на указателе, установленном на обочине Каракорумского шоссе, у западного подножия восьмитысячника. Только вот убийство альпинистов – дело рук человека, а не горы. Нанга-Парбат просто высится тут со всеми своими потенциальными опасностями. В отличие от террористов, у нее нет злых намерений, с риском сопряжено лишь восхождение, если кто-то отваживается подняться.
Люди мирно спали в базовом лагере, и вдруг за одну ночь – одиннадцать убитых! Одиннадцать свидетельств агрессии, которая в такой форме раньше никогда не проявлялась в горах.
Был этот террористический акт направлен против туризма в Пакистане или против иностранцев, или же это была месть, неизвестно. Но теперь ночи на лоне дикой природы больше не будут такими спокойными.
Какой день! Над Нанга-Парбат ни облачка, поэтому наш Ми-17 поднялся до отметки в 7000 метров. Отсюда можно было во всех подробностях рассмотреть возможные маршруты к вершине. Все достижения первопроходцев пронеслись перед глазами, будто я шел с ними. Я видел Германа Буля, поднимающегося к Серебряному седлу, как он шел по этому огромному плато, преодолевал несколько продуваемых ветром расщелин, выбирался к предвершине, спускался к гребню между Рупальской и Диамирской стороной – как там много жандармов! – выходил на плечо, которое кажется даже выше главной вершины. На вершину Буль поднялся на закате, я же увидел ее на рассвете.
Потом мы пролетали над седловиной у пика Ганало: с востока кажущийся бесконечным обрыв, а в западной части разветвленный ледник, который в 1895-м отважился штурмовать только один одержимый. И это при том, что Маммери не было известно наперед, возможно ли пройти его маршрутом из Диамирской долины в Ракиотскую.
Непройденный северный гребень восьмитысячника и длинный путь к трапециевидной вершине. Жаль, что Диамирский склон в темноте, а времени не осталось – надо возвращаться в Астор для дозаправки.
При втором заходе маршрут пролегал над ледником Ракиот, затем мы пошли вдоль Рупальской стены, выглядевшей словно единый огромный обрыв, затем пролетели над шеститысячниками в дальней части Рупальской долины, сделали круг и вернулись к гребню, на котором хорошо просматривались маршруты Шелла, Хауза и поляков.
Но мое внимание приковано к нашему маршруту, его отдельным участкам – вижу ледниковую пещеру, серак, желоб Меркля, и как только взгляд падает на выступы под желобом Меркля, мысленно я сразу переношусь на другую сторону горы, к Гюнтеру. Как раз тогда показывается вершина Нанга-Парбат, можно взглядом проследить почти бесконечный подъем от пастбища до траверса под южной вершиной. Это все можно увидеть благодаря военным и их вертолетам!
Совсем иначе выглядит северная сторона Нанга-Парбат: лабиринт из ледопадов, мульд и лавиноопасных склонов. Поразительно, что в 1932-м экспедиции Меркля удалось пройти через все это. Грандиозное достижение, закончившееся грандиозной же катастрофой. Голова мавра, Серебряное седло, участок, где в 1937-м под лавиной оказались погребены 16 человек, – все это сейчас как на ладони, словно раскрытая книга. В неизбежность гибели Зиги Лёва также легче поверить, если посмотреть на маршрут его спуска с вершины в Бацинскую мульду и вспомнить, что рассказывал об этом Тони Кинсхофер.
С вертолета видно, что Нанга представляет собой в географическом отношении. Увиденное совпадает с описаниями первопроходцев, так что ничего необъяснимого. Легенды появляются исключительно из-за тех, кто распространяет домыслы. Если же посмотреть на гору как следует, становится понятно, что эти выдумки не соответствуют ни географии горы, ни человеческой натуре. Однако мало у кого есть возможность изучить восьмитысячник вплоть до мельчайших деталей с высоты, не подвергаясь опасности. Поэтому так мала вероятность того, что лживые теории, которые строят относительно Нанга-Парбат, будут разоблачены, а их авторов либо пожалеют, либо начнут осуждать, а в идеале над ними просто посмеются.
Мы вернулись из района Балторо, где снимали с вертолета К2, Броуд-пик и Гашербрумы. Как я рад, что имел возможность так рано взойти на вершины этих величественных гор.
Вследствие индо-пакистанской войны этот район был очень долго закрыт, в том числе и для альпинистов, поэтому переход по леднику Балторо в 1975 году стал настоящей вылазкой в неизведанное. В районе не было проторенных троп, видимых мест ночевок, не было мусора. Тогда еще не существовало ни спутниковых телефонов, ни GPS, ни почасового прогноза погоды. Если бы произошло несчастье, рассчитывать можно было только на себя – никаких спасательных вертолетов. Я ни в коем случае не призываю нынешнее поколение кидаться навстречу неизвестности, как мы это делали тогда. Это невозможно и даже противоестественно, ведь человеку всегда свойственно использовать новейшие достижения: развитие транспортной техники и коммуникации – это дальнейшее развитие цивилизации.
Сколько решительности, целеустремленности, осторожности и психологической устойчивости требовалось, чтобы в то время совершать восхождение на восьмитысячник по сложной стене! И я рад, что современные вспомогательные средства тогда не были доступны. К тому же допинг в любом виде тогда рассматривался как лишняя опасность, а масштабные экспедиции были не в моде. В итоге значение имеют полученные впечатления, а не рекорды и уж тем более не шумиха вокруг.
Когда вертолет пролетает над ледниками, базовым лагерем и ледопадом на Гашербруме, перед глазами встают картины из прошлого: как Петер Хабелер прокладывает путь через трещины, как Ханс Каммерландер проваливается в одну из этих трещин или как Фридл Мутчлехнер у подножия огромного серака посреди южной стены К2 сокрушенно качает головой, говоря, что здесь безопасно подняться невозможно.
По словам моего друга Освальда Оэльца, нашему поколению альпинистов-традиционалистов «повезло родиться рано». Это не значит, что наше время было лучше. Напротив, сегодня гораздо легче и, согласно статистике, безопаснее можно подняться на «крышу мира». В этом отношении альпинизм, безусловно, также продвинулся вперед. Жаль только, что связанные с трудностями опыт и возможность познавать при этом теряются.
На сегодняшний день даже я рад каждой мелочи, облегчающей восхождение: точный прогноз погоды, двухслойные коврики, наличие повара. Кстати, в наше время мы готовили в базовом лагере сами – не только из экономии, но и потому, что хотели сохранить независимость и действовать самостоятельно.
Вот это сюрприз! На рынке в Скарду встретил Рози Али. Мы не виделись тринадцать лет. Разумеется, мы поддерживали контакт, я помогал с оплатой учебы его детей, но в Балтистан стал приезжать реже. Тем неожиданнее оказалась встреча. Али принимал участие в семи моих экспедициях на восьмитысячники. В 1978-м был на Нанга-Парбат, в 1979-м на К2, в 1982-м на Гашербруме II и Броуд-пике, он также был с нами во время траверса Гашербрумов, а в 2000-м снова поднимался на Нанга-Парбат. Мы хорошо провели время и добились успеха. В 1984-м Рози Али приезжал на три месяца в Европу, в 1997-м я ездил к нему в гости в деревню Хуше. Вечером к нам присоединяется еще и Ибрагим. Он делает массаж, который больше похож на избиение, но в итоге действует расслабляюще. Впервые проворные пальцы Ибрагима прошлись по моей голове в 1984 году при подъеме в базовый лагерь на Гашербруме, в этот раз ощущения точно такие же.
Нашей большой компании Рози Али рассказывает о дремо, что во многом перекликается и с историями о йети, которые рассказывают шерпы, и с историями о хемо из восточного Тибета. Не остается сомнений, что дремо, хемо, гуанси мисби (так это существо называют в Хуше!) и йети – разные названия для одного и того же.
Еще одно совпадение: поздним вечером один торговец показывает мне свои новинки: среди них пригоршня бусин дзи, много позеленевших медных украшений, каменные горшки, изъеденные ржавчиной кинжалы и наконечники копий, а также глиняные горшки с различными орнаментами.
Таким образом проясняется легенда о бусинах дзи. Их находят в своего рода гнездах под землей, эту роль выполняет маленькая глиняная чаша, вложенная в каменный горшок. Кроме того, подтверждается и то, что бусины дзи можно найти везде, где когда-то властвовали тибетцы: на всей территории Гималаев, от изгиба Брахмапутры на востоке до поворота Инда на западе, на расстоянии 2500 километров.
Статуи Будды, высеченные в гранитной скале размером с дом и расположенные неподалеку от озера Сатпара, производят такое сильное впечатление, что хочется сейчас же перенестись в Тибет. Мне вспоминается множество наскальных рисунков в долине Инда, изображающих главным образом животных, их возраст доходит до 10 тысяч лет: горный козел, снежный барс, мархур. Эти будды и бодхисатвы, высеченные из прочного гранита, повествуют о временах, когда Тибет был сильной державой, власть которой распространялась гораздо дальше Балтистана, Гилгита и Читрала.
В наше время пограничные конфликты в Гималаях имеют совсем другой характер, нежели тысячу, пятьсот или сто лет назад. Вдобавок на почве религии враждуют шииты и исмаилиты, имамом последних является Ага-хан. Исмаилиты населяют самый север Пакистана и гораздо либеральнее, чем другие мусульмане.
В последние годы в районе города Чилас в долине Инда снова происходят убийства, за которые никто не несет ответственность. На мосту в Бунаре во время налета террористов сгорело пять автобусов, многих пассажиров убили. Женщины и дети были принуждены смотреть, как расстреливают их мужей и отцов. На перевале Бабусар также случилось нечто подобное. После убийства одиннадцати альпинистов в базовом лагере Нанга-Парбат наконец должно стать понятно, что эти преступления имеют под собой не одни только религиозные мотивы. Ведь иностранные альпинисты не были мусульманами.
Что меня пугает помимо жестокости этих проявлений, это молчание местных по этому поводу. Они делают намеки, но не решаются высказаться. Как будто им страшно поделиться своим знанием, своей правдой. И молчат все в первую очередь в разговорах с полицейскими[71].
Однако здесь я, несмотря ни на что, чувствую себя в безопасности, как чувствовал сорок лет назад, когда впервые отправился в Каракорум. Люди здесь приветливые и открытые, и ничем не выказывают своей озабоченности по поводу иссякающего турпотока, вызванного терактами.
Деятельность адептов религиозного фундаментализма настолько противоречит моим представлениям, что чувствую себя совершенно беспомощным.
Наша сегодняшняя поездка на внедорожнике из Скарду в Таришинг меньше всего напоминала увеселительную: почву размыло после недавнего снегопада, дул холодный юго-западный ветер, а горы были окутаны тучами.
В Горепани я сделал небольшую остановку, чтобы поискать дремо – бурых медведей, которых здесь регулярно встречают. Оказалось, днем они редко показываются. Большие участки троп – назвать их дорогами было бы неверно – размыты, затоплены либо вовсе перестали существовать. Но водители каким-то образом все равно ухитряются проехать.
Они явно надеются на бога в большей степени, чем я. Частенько над нашей «дорогой» нависают полуразрушенные скалы несколько сотен метров в высоту или вмерзшие в моренный лед огромные камни размером с комнату, которые могут обвалиться через пару дней, недель или, самое большее, месяцев. Хочется верить, что никто не будет проезжать тут в этот момент. Пешеход, наверное, сможет увернуться, а вот пассажирам машины не спастись.
На место приезжаем уже затемно. Небо плотно затянуто тучами, лишь свет луны, пробивающийся сквозь них, дает надежду на улучшение погоды. Нанга-Парбат не видно.
За первой чашкой молочного чая в Таришинге я обсуждаю со старостой деревни, что происходит со зданием, которое было построено при поддержке моего фонда Messner Mountain Foundation. Оно сейчас пустует, и это неправильно. Его стоит отдать под школу, и на оснащение требуется совсем немного средств. Если ответственные за это люди в Рупале дадут добро, мы немедленно приступим к делу. Ливер Хан, мой человек, ответственный за школьные проекты на Нанга-Парбат, завтра приступит к переговорам. Приоритетным для нас по-прежнему является то, чтобы все дети из высокогорных долин в районе Нанга-Парбат – Диамирской, Ракиотской, Рупальской – посещали начальную школу. Можно ли будет построить общежитие для школьников в Гилгите, еще предстоит выяснить. Такое общежитие крайне необходимо для сирот и старших школьников, которые хотят учиться, но чьи родители не имеют средств, чтобы оплачивать проживание ребенка вне дома.
Я уже в четвертый раз в базовом лагере на пастбище Тап, и место, где в 1970 году стоял палаточный лагерь, кажется по-настоящему уютным. Уже через несколько минут все здесь становится близким и знакомым, а тогда, первый раз, этого ощущения не возникло и через шесть недель. А все потому, что ослепленный властью руководитель экспедиции Херлигкоффер, скрывая свою некомпетентность, отравлял атмосферу в базовом лагере.
Что осталось от его фонда «Немецкий институт зарубежных исследований»? Ничего. Ровным счетом никаких результатов – ни в области культуры, ни в области социологии, ни в области географии! Даже его медицинские изыскания не представляют ценности. А то, что он подавал высотные восхождения исключительно как немецкие достижения, после успешного подъема на вершину австрийца Германа Буля в 1953 году выглядело просто нелепо.
Завтра мы доберемся до Сказочных лугов, и мои мысли обращаются к первым экспедициям. Они добирались сюда из Сринагара неделями – по снегу, через трещины, по обрывистым склонам. Сегодня до Таришинга можно добраться на машине. За четыре – шесть часов пути от деревни можно дойти до одного из двух базовых лагерей – базового лагеря Херлигкоффера или площадки, откуда начинается маршрут восхождения по маршруту Шелла.
Из деревни Диамирои, расположенной в долине Бунар, к которой можно проехать на джипе, два дня пути до базового лагеря, откуда начинается маршрут Кинсхофера. Как раз этот маршрут используют туристические группы, идущие на Нанга.
До Сказочных лугов у подножия северной стены можно дойти пешком за два часа, выйдя из деревни Тато после полной приключений поездки на джипе. По маршруту Буля на Нанга-Парбат стараются не восходить, он слишком длинный, опасный и сложный.
С наступлением полнолуния погода вроде бы начинает налаживаться, и я надеюсь провести на Сказочных лугах несколько погожих осенних дней.
Из-за всех приспособлений, облегчающих подход к горе, – дорог, электричества, телефонной связи, Нанга-Парбат будто уменьшилась в размерах. От взгляда на нее, впрочем, по-прежнему захватывает дух: перепад высот от основания до вершины не поддается оценке, на склонах снежные карнизы, которые могут обрушиться в любой момент, длинные гребни, тянущиеся на восток и северо-запад, – достойная цель для будущих поколений альпинистов. Мой взор устремлен как в прошлое, так и в будущее. Истинное величие горы познается сквозь призму истории восхождений и возможностей, которые открываются на этом пути. И это величие способен осознать лишь тот, кто отдал себя горе целиком.
Все прошлые экспедиции на Нанга-Парбат овеяны легендарной славой. От экспедиции Альберта Маммери до экспедиции Стива Хауза. И даже если туристы, поднимаясь по предварительно обработанному маршруту Кинсхофера, тешат себя мыслью, что в этот момент уподобляются Герману Булю, его звездный час неповторим. Слава первого восхождения принадлежит лишь ему одному.
Шестидесятидевятилетие на Сказочных лугах у Нанга-Парбат. Вечер безоблачный, от горы веет холодом, а северо-западный склон сияет на солнце до позднего вечера. Ночь опускается внезапно.
Мы разместились в небольших деревянных домиках и долго сидим у костра, пока в так называемом «салоне» не начинается празднование моего дня рождения. Есть даже вино; на ковровых подушках засиживаемся до полуночи.
Сказочные луга, равно как пастбище Гшнагенхард в Доломитах, я считаю самыми прекрасными местами на земле. В обоих местах налицо контраст: здесь – между вертикалью зеленеющего луга с его высокими соснами и Нанга-Парбат, величественно выступающей в вышине. А там – между зелеными лугами с рассеянными там и тут соснами и перпендикулярно возвышающейся над ними группой вершин Гайслер. Не исключено, что эстетическую ценность пейзажам стали приписывать только с эпохи Возрождения и Романтизма. Но места, подобные Гшнагенхард или Сказочным лугам, наверняка вдохновляли человека задолго до этого. И этот самый контраст – между небом и землей, между полезным и бесполезным пространством, между зоной опасности и зоной комфорта – тысячелетиями действовал успокаивающе. Поэтому люди издавна и селились в таких местах.
На Сказочных лугах продолжают строить туристические приюты, но гармония сохраняется. Спокойствие чувствуется в каждом уголке обширного пастбища. А чего стоят виды: на севере первый участок цепи Каракорум между пиками Харамош и Ракапоши, на юге Ракиотский склон Нанга-Парбат.
В начале мая первые пастухи приходят на морену, которая протянулась почти от деревни Тато на десять километров к Нанга-Парбат. Посреди нее и расположены Сказочные луга. По обе стороны от них – озера, деревянные домики и лес. В конце сентября пастухи возвращаются в долину. Ритм жизни такой же, что и в Альпах, и это еще одна причина, наряду с гармонией этого места, почему я чувствую себя здесь как дома.
Я могу медитировать в таком особенном месте и чувствовать то, что чувствовали участники экспедиций, начиная с 1932 года, пусть даже восхождение для некоторых из них заканчивалось гибелью. Эти эмоции делают гору выше в моих глазах, и образы людей, которые давно уже позабыты, вновь встают передо мной.
Посреди ночи местный бородач приносит мешок, полный старой обуви. Из его рассказа выходит, что он нашел его пару лет назад в чем-то вроде пещеры на морене. Там также были кости, много истлевшей одежды и бумаги, которые рассыпались от прикосновения. К каким-то ботинкам удалось найти пару, к каким-то нет, но так или иначе все они отриконены[72], сильно деформированы, от них несет затхлостью. В таких ботинках никто не рискнет подниматься на Нанга-Парбат, проносится у меня в голове. Хотя бы из-за веса, да и вверх по скалам в таких не полезешь!
После некоторых раздумий становится очевидно, что ботинки с ледника Ракиот принадлежат участникам трагической экспедиции 1937 года. В 1934 году, например, многие альпинисты и шерпы погибали поодиночке или по двое. А тогда, в 37-м, шестнадцать человек, шерпы и сагибы, оказались погребены лавиной у подножия пика Ракиот. Поисковая группа под предводительством Пауля Бауэра отыскала тела и похоронила их в леднике. И вот останки этой экспедиции обнаруживаются на морене. Ледник передвигал братскую могилу семьдесят пять лет в сторону долины, и сейчас ее обнаружили местные жители. Полночи мы разбираем обувь участников экспедиции Карла Вина. Насколько тяжелее им было на пути к восьмитысячным высотам. Да что там, еще в 1970 году ботинки были все еще массивными и тяжелыми. Но их хотя бы делали трехслойными, и они обеспечивали хорошую теплоизоляцию. Впрочем, если неделями лазать по заснеженным уступам и обледенелым склонам, не имея возможности просушиться, эти ботинки в итоге превращались в ледяные глыбы. Поэтому от кожаных ботинок впоследствии отказались и изобрели ботинки из искусственного материала, которые можно за вечер быстро высушить на огне в палатке.
Наряду с обувью, другие элементы снаряжения также давно стали лучше и легче. В первую очередь одежда. Лишь когда подержишь в руках элементы альпинистской экипировки семидесяти- или столетней давности, начинаешь понимать, какой груз приходилось нести на себе восходителям и насколько сильным желанием они горели, как готовы были страдать и какой выносливостью обладали.
Я не жалею о старых добрых временах, а хочу лишь подчеркнуть, что достижения наших дней относительны. К примеру, туристы чувствуют себя на Нанга-Парбат выдающимися альпинистами, но они дошли до вершины в самой качественной и современной экипировке под контролем инструкторов и по специально оборудованному маршруту. Всего три экспедиции до сих пор успешно поднялись на Нанга-Парбат по Ракиотской стене. С момента первой попытки восхождения целых пятьдесят восемь лет никому не удалось подняться на вершину восьмитысячника. А сегодня нередко набирается по полсотни «покорителей» за сезон, которые идут на Нанга-Парбат по маршруту Кинсхофера, и только единицы знают, насколько велика эта гора была когда-то.
Сомнений не остается: север Пакистана принадлежит китайцам. Нет, они не завоевали эти земли. Но они занимаются поставкой товаров, строят здесь туннели, дороги и мосты, и все это делается на совесть. Перевал Хунджераб на высоте 4700 метров – ворота между Китаем и Пакистаном, открывающие китайцам путь к пакистанскому порту Гвадар на берегу Аравийского моря. Оттуда на Запад должны будут переправляться товары из КНР.
В 2010 году в районе города Каримабад со склона горы на реку Хунза сошел сильнейший оползень, перекрывший долину. В результате образовалось пятнадцатикилометровое озеро, затопившее участок Каракорумского шоссе, построенного китайцами и введенного в эксплуатацию в 1986 году. Однако никто даже не подумал отказаться от использования этой дороги. Напротив, сейчас китайские инженеры с помощью китайской строительной техники и множества местных рабочих пробивают объездной туннель и строят мосты. Через несколько лет шоссе будет даже лучше прежнего.
«Туристы чувствуют себя на Нанга-Парбат выдающимися альпинистами, но они дошли до вершины всамой качественной исовременной экипировке под контролем инструкторов ипо специально оборудованному маршруту».
Несмотря на то, что участок пути заблокирован, транспортировка товаров продолжается: Хунджераб пересекают большие китайские грузовики, которые после населенного пункта Пассу разгружают, перекладывают груз на лодки, перевозят его через новое озеро, а на другом берегу снова укладывают на машины. И товары продолжают путь на юг. Мы переправляемся таким же образом, и, на мой взгляд, бирюзовое озеро Аттабад делает долину реки Хунзы только привлекательнее.
Дорога от Гилгита к границе с Китаем по-прежнему небезопасна. Нередко над проезжей частью можно заметить разрушающиеся отвесные скалы по триста-четыреста метров. Обломки скал размером с дом в любой момент могут обрушиться на проезжающую машину. Время от времени на дорогу падают каменные глыбы, которые убирают с помощью экскаваторов и бульдозеров. Паре горных козлов – я видел это собственными глазами – достаточно лишь пройтись где-то по верху, чтобы вызвать обвал, и вот на шоссе уже снова сыпятся камни.
На кону Большой игры, которую без малого двести лет вели друг с другом Англия и Россия, было господство в Азии. Из Сибири россияне проникли на Памир, в Гиндукуш и Каракорум – высокие горные массивы, которыми англичане, колониальные властители Индии, пытались завладеть с юга. Территория Гималаев стала своего рода буферной зоной между индийским субконтинентом и Сибирью, точнее Тибетом, в то время совершенно неприступной горной страной.
Из современного Равалпинди через Гилгит и Хунзу англичанам удалось проникнуть на эту ничейную землю, где сходятся Каракорум, Гималаи, Гиндукуш и Памир. Но не дальше. В 1904 году британский военный Фрэнсис Янгхазбенд с небольшим войском пересек границу Сиккима с Тибетом, перешел Гималаи и дошел до самой Лхасы. Под давлением англичан Далай-Лама XIII даровал им право на геодезическое изучение и освоение Гималаев.
В 1947 году, покидая Индийский субконтинент, англичане оставили после себя два государства: по большей части индуистскую Индию и преимущественно мусульманский Пакистан. Расположенный между ними Кашмир до сих пор не поделили. За семьдесят лет мир в регионе так и не наступил.
Сегодня складывается совершенно другая ситуация. Пакистан сравнительно рано заключил союз с Китаем и теперь должен служить транспортным коридором для товаров из КНР на Ближний Восток.
Дорога, ведущая из Синьцзяна через Каракорум и долину Инда в Исламабад, эксплуатируется с 1986 года. Помимо этого, запланировано строительство железной дороги. Транспортное сообщение с югом, вплоть до порта Карачи, также собираются развивать. Что важно великим державам, так это рынки, ресурсы и в первую очередь нефть. И Пакистан здесь должен играть далеко не последнюю роль.
Индия, инвестируя в Афганистан, вмешалась в эту Большую игру, которую, однако, стремятся разрушить США. Многие моджахеды, которых в свое время снабжало оружием ЦРУ для борьбы с СССР, привлекаются «Талибаном» для организации убийств. Кого бы то ни было и в чьих бы то ни было интересах, налицо щекотливая ситуация, из-за которой некогда дикие горные регионы, где и так всегда шла межплеменная вражда, превращаются в место постоянных военных действий. На туризме – единственной отрасли, которая, помимо направленного на внутреннее потребление сельского хозяйства, дает этому горному региону хоть какую-то надежду, таким образом, можно ставить крест. В результате нищета, безработица и отсутствие перспектив приводят к тому, что отчаявшаяся молодежь попадает к людям, не знающим ничего, кроме как пользоваться автоматом Калашникова.
Прием у полковника Коли. Присутствуют полковник Кумар – основоположник современного альпинизма в Индии и обладатель прозвища Бык, несколько молодых альпинистов, а также дети, внуки, невестки и зятья мистера Коли.
Оба полковника с гордостью вспоминают свою альпинистскую карьеру. Кумар возглавлял экспедицию 1977 года на Канченджангу с северо-востока, а полковник Коли руководил успешной индийской экспедицией на Эверест в 1965-м. Диву даюсь, какая у них хорошая память, хотя обоим уже за восемьдесят. Они рассказывают о пиках Нанда-Деви, Нанда-Кот, Аннапурна III, Синиолчу, об Эвересте и Канченджанге. Полковник Коли до сих пор считает удивительным, что плутониевый аккумулятор, установленный ими осенью 1965 года на Нанда-Деви по заданию ЦРУ (совместная индийско-американская операция, предпринятая в целях шпионажа за Китаем), пока не нанес никакого вреда окружающей среде[73].
Этот аппарат снесло лавиной, его так никогда и не нашли. Вторую такую станцию разместили на пике Нанда-Кот. Она успешно работала, однако вмерзла в лед, который образовал нечто вроде купола – полукруглую пещеру семи метров в диаметре. Эту станцию впоследствии сняли с горы и увезли в США, потому что появились космические спутники, позволявшие вести куда более точную разведку. И чего только не придумают люди, когда дело доходит до структуры глобальной власти на нашей планете…
В серой рассветной дымке, окутавшей Нью-Дели, самолет отрывается от земли. Салон заполнен. Мы с трудом затащили на борт крупногабаритную кладь. Помимо нашей группы, среди пассажиров только два иностранца. Все остальные тибетцы, то есть жители Ладакха. Даже в воздухе все пропитано Тибетом.
Выбор жилья останавливаем на Dragon Hotel. Как же разросся город: на сегодняшний день в Лехе проживает пятьдесят тысяч человек, строительство ведется уже в глубине окрестных долин, поля вдоль трасс сжимаются в размерах, а в домах уже больше индийского колорита, чем тибетского.
Кроме того, здесь есть военные поселения – целые города, построенные после войны с Китаем, кашмирского конфликта и противостояния между Индией и Пакистаном из-за ледника Сиачен.
Королевский дворец – серый, в цвет скалистого выступа, на котором он возведен, – довольно сильно обветшал, но все равно впечатляет, если смотреть на него из центра города. Добрая половина центральных магазинов продает антиквариат, который на деле оказывается копиями и сувенирами низкого качества.
Из-за пыли, летящей по улицам и переулкам, постоянного ветра и пустынного пейзажа, который, кажется, выходит за городскую черту и тянется до самой снеговой линии, быстро устаешь. Сейчас не особо холодно, днем солнце даже припекает, но в остальное время небо затянуто тонким слоем облаков. В такие дни свет матово струится на безрадостный мир вокруг.
Сегодня посетили монастыри Тикси и Хемис. На обратном пути проходим мимо шаманки, которую называют оракулом. В своих предсказаниях она повторяет меньшую часть того, что уже является общеизвестным фактом. Но ее манера «колдовать» впечатляет: прежде чем что-то сообщить, она воет, кашляет, кричит, фыркает и дрожит всем телом. Она сообщает, что дар перешел ей по наследству и развился благодаря долгим тренировкам. Местных это впечатляет, для просвещенных людей это сродни плохой комедии. Все религии в чем-то перекликаются друг с другом; Центральная Азия, к примеру, изобилует предсказателями, если не сказать «оракулами», которые продают свое искусство и пытаются поддерживать людей в трудную минуту, тем самым выполняя задачу, которую обычно берут на себя священники.
Два знаменитых монастыря, Тикси и Хемис, полярно разные. В Тикси и монастырь, и прилегающая территория сверкают чистотой. Здание монастыря построено на утесе в долине Инда, земли монашеской общины находятся непосредственно под ним. Все ухожено, дороги вымощены, фрески отреставрированы. На территории монастыря есть аптека, где предлагаются средства традиционной тибетской медицины, лекционный зал, а также небольшой магазинчик, ресторан и кафе. Элементы западной инфраструктуры явно помогают монастырю выживать. Чего стоят одни парковочные стоянки, расположенные прямо перед главными воротами.
Хемис совсем другой. Этот монастырь находится в скалистом ущелье, на левом берегу Инда, он скрыт от посторонних глаз и очень живописен. Но вокруг сплошной мусор, каменные стены осыпаются, и нетрудно заметить, что монахов совсем немного. Возможно, разница объясняется непохожестью настоятелей обоих монастырей. Главный лама Тикси был депутатом индийского парламента, а настоятель Хемиса жизнерадостный, но явно не практичный человек.
Спал я неважно из-за смены часовых поясов и разреженного воздуха. Вдобавок где-то без конца лаяла собака.
В ожидании начала пуджи в монастыре при дворце – этим стенам, отдаленно напоминающим Поталу в Лхасе, более шестисот лет – я наблюдаю за потоком посетителей. За редким исключением сплошь местные жители. Они заполняют не только монастырский двор, но и террасы над ним, а также склон скалы вплоть до крепостной башни, на которой развеваются бесчисленные молитвенные флаги. Какая духоподъемная картина!
При виде танцев с масками – Будда, Смерть, тантрические ритуалы – я вспоминаю праздник Мани Римду и монастырь Тьянгбоче в Солу-Кхумбу. В сущности, это та же культура и во многих отношениях та же религия.
Остальные, кто пришел на праздник, либо индуисты, либо представители одной из десятка христианских семей, при этом пятая часть населения здесь – мусульмане. Три мечети, виднеющиеся вдали, являются подтверждением толерантности, присущей горным народам.
Во второй половине дня в городе ярмарка, здесь особенно сказывается близость к Китаю, а также отчетливо проявляется любовь местных к азартным играм. Все, что продается на улице, китайского производства: дешевая обувь, ткани, одежда, игрушки. Тут же, за игорными столами, толпятся мужчины. Нередко делаются большие ставки.
В магазине ковров натыкаюсь на сложенные стопкой почти полсотни тибетских изделий: половики, чепраки, накидки лам. Торговца не устраивает цена, которую я предлагаю за классический тибетский ковер. С его слов, в самом Тибете, где все эти старинные вещи, несомненно, и были сделаны, за них можно выручить куда больше. Потому что китайцы и молодые тибетцы в последнее время стали интересоваться тибетской культурой.
Поднимаясь по величественному ущелью в долине Инда, начинаем уходить вправо, на север, на высоте 4950 метров преодолеваем перевал, и вскоре показывается высыхающее соленое озеро. На его берегах зимуют несколько десятков тибетских и ладакхских кланов, ведущих полукочевой образ жизни. Их жилье – сложенные из камней стены под плоскими крышами и открытые стойла, люди живут, как в каменном веке. Один клан насчитывает десять – двадцать семей. Стада коз, овец и яков отправляют на пастбища рано, животные приходят обратно под вечер строго в определенном порядке. Они находят свои стойла и встают там, близко прижавшись, чтобы сохранять тепло. С утра от их шерстяных спин исходит пар. Доят лишь немногих: молока берут столько, сколько нужно на день. Барашки и телята остаются в стойлах в течение всего дня.
Летом из молока делают масло и сыр, чтобы запасов хватило на суровую зиму, которая длится четыре месяца. В январе температура может падать до минус сорока, да и от сильного ветра ненадежные жилища не спасают. Просто чудо, что люди выживают в таких условиях. И только благодаря тому, что их культура, их древние ноу-хау уцелели, они переживают очередную зиму.
Проводить относительно теплое лето, кочуя от пастбища к пастбищу, ночевать в больших черных шатрах из шерсти яков, целый день проводить на свежем воздухе вместе с животными – это, конечно, романтично, но здешняя зима для европейца была бы кошмаром.
Осматриваем зимнюю стоянку тибетцев в Ладакхе: на краю холма – десятиметровая ступа, обнесенная каменной стеной, она стоит тут уже сотни лет. Столько же времени здесь, на берегу озера Цо-Кар, существует зимняя стоянка тибетского клана. Летние пастбища находятся в тибетском Чангтанге[74].
Сейчас здесь полдесятка семейств с принадлежащими им пятью сотнями овец, сотней яков и так называемых кашемировых коз. Жители топят снег, добывая питьевую воду, запасают сколько-то сена на случай непредвиденных обстоятельств, скот кормят очистками и зерном. Их дома, от силы шести метров в ширину и пяти в длину, представляют собой разделенное на две части помещение – на одной половине хранятся припасы, второе – жилое, здесь готовят, едят и спят.
Будучи гостем одной такой семьи, не могу надивиться на их уют и на то, какое жизнелюбие излучают дети. Хозяйка только что напекла традиционное тибетское печенье кабце, в то время как ее муж нарезал овечий сыр, который затем перемешал примерно с четырьмя килограммами овечьего масла. Получилась сладковатая, очень питательная масса, которую по случаю тибетского Нового года, наступающего завтра, будут есть около двух недель. Это также основной продукт питания в долгих переходах от стойбища к стойбищу.
На некоторых стоянках довольно грязно, но все животные выглядят здоровыми и упитанными. В отличие от низкорослых тибетских пони, стоящие вокруг несколько автомобилей не работают. Повсюду валяются запчасти, словно на случай, если вдруг кто-то захочет попытаться собрать из них целую машину. А так тибетцам под силу справиться с любыми трудностями.
В Лехе ранним утром захожу в гости к одному учителю. Его дом по случаю праздника украшен снаружи и внутри, равно как и домашний алтарь. Под алтарем аккуратно разложены кабце, заготовленные на две недели. Жилье маленькое, но уютное, тепло, везде прибрано.
Днем оказываюсь в городе, в зале для официальных церемоний. Ощущение такое, что очутился в Диснейленде. Какие контрасты! Утром – семейная пара, празднующая Новый год две недели, как это принято в Тибете, а здесь – представители ладакхских властей: высшие военные чины, политики и члены местных организаций, которые делают вид, что в их регионе нет никаких проблем.
Гости прибывают на внедорожниках, все с шоферами, и по тому, как они ведут себя, сразу понятно их отношение: никто не должен стоять у них на пути. Они рассаживаются за столы под музыку, исполняемую ладакхцами, – прямо как в Америке. Словно на современной берлинской дискотеке, на такой же громкости звучат индийские и тибетские песни. А гости, большинство из которых не обращает внимания на происходящее, сдержанно хлопают и налегают на закуски, которые накладывают официанты. Формальная часть начинается с приветствий от всех присутствующих официальных лиц, затем следуют речи тех, кто «неустанно работают на благо местного населения» и намерен совершить еще много благодеяний. Вечер ведет девушка с хорошим английским. Прекрасно зная, что жители Ладакха не слышат их слова, чиновники гордо покидают торжество: Новый год наступил.
Выезжаем из Леха затемно. На первом пропускном пункте устанавливаем цепи на колеса и едем по заснеженному склону по серпантинам, постепенно набирая высоту. Проблемы доставляют встречные машины, с которыми сложно разминуться, и замерзающие трубки подвода топлива. В очередной раз внедорожники приходится приводить в рабочее состояние, отогревая салон собственным дыханием, а рабочие узлы – огнем или кипятком.
На перевале около 5400 метров очень холодно, примерно минус двадцать пять, и дует ветер. Время за съемками и борьбой с барахлящими двигателями проходит незаметно.
Спуск в долину Нубра обходится без происшествий, на ночь останавливаемся в придорожной гостинице на пути в базовый лагерь ледника Сиачен.
Утром следующего дня едем через коридор из гигантских гранитных стен, они производят сильное впечатление. Дорога проходит по плоской речной долине, над которой справа и слева возвышаются пики высотой километр и более, они уходят в облака. Как в Йосемити, только тут все надо умножать на десять. Переезжаем по железному мосту и попадаем в лагерь. Нас уже ждут и встречают, одновременно оберегая и контролируя. Комендант приглашает к себе, велит накрыть стол с напитками и закусками, устраивает показ диапозитивов и рассказывает об истории и целях сиаченской операции, обращая особое внимание на количество людей, которые за все это время пали жертвами пакистанской агрессии. Разумеется, все подается с индийской точки зрения.
Полковник Бык Кумар – сорвиголова, который в бытность военным альпинистом вознамерился завоевать для Индии ледник Сиачен. Его экспедиции в никого не интересовавший до этого район вынудили пакистанцев заявить свои права на ледник.
С тех пор вот уже тридцать лет (1984–2014) высоко в горах, вдоль всего хребта Салторо, идет позиционная война. Линия фронта здесь растянулась почти на сто десять километров.
Как получилось, что столько жизней и денег – с пакистанской стороны речь о шести, а с индийской о десяти миллиардах долларов – было положено, чтобы оборонять клочок земли, где никто не живет, ничего не растет, а полезные ископаемые не начнут добывать и через тысячу лет? Это лишь ледник в районе, где крупнейшие скопления льда за пределами полюсов и немногих других неполярных регионов, каменные глыбы и горы. На пограничных постах здесь несут службу в постройках с куполами из кевлара и пластика. Служат от четырех до шести месяцев. Условия тяжелейшие. Температура воздуха может опускаться до минус пятидесяти, часто дуют сильные ветры, сходят лавины, полно других непредсказуемых природных условий.
Да, исследователи и альпинисты в прошлом добирались сюда, ведомые любопытством или желанием покорить вершину, но добровольно. Солдаты, прошедшие специальную подготовку, служат здесь не по своей воле, но принимают это как данность, и все они, кажется, вполне охотно выполняют свои обязанности. Служба на такой высоте, разумеется, дает повод для гордости. Даже если сейчас перемирие.
Мы присутствуем на своего рода презентации для новобранцев, которых для службы на леднике собирают со всей Индии. Нам показывают, чему должен научиться прошедший физический отбор боец, прежде чем его отправят на высоту. Поднимаясь из лагеря в лагерь и таким образом акклиматизируясь, солдаты за две недели попадают в царство снега и льда, представление о котором не даст никакая фантазия.
Эта позиционная война в Каракоруме немного напоминает события на фронтах в Доломитах и Ортлере во время Первой мировой войны. Только там военные действия велись три года, с 1915 по 1918-й. А индийцы и пакистанцы воюют друг с другом уже целых тридцать лет на высоте шести километров!
Стоит поразмыслить, какой смысл в подобных военных операциях. Комендант лагеря в ответ на любые такие вопросы лишь качает головой: речь ведь идет о героизме, сборе ценной информации и обучении военных альпинистов. В Индии все экспедиции, так или иначе, связаны с армией – их организуют как военные походы, а их успехи празднуются как военные победы.
Конфликт позволяет улучшить имидж не только генералам, но прежде всего политикам, которые умело манипулируют сознанием избирателей при помощи образа врага и победных сводок. Это справедливо для обеих воюющих сторон. С 1962 года вплоть до сегодняшнего дня конфликты на границе Индии с Пакистаном и Китаем ведутся не столько ради спорной территории в Гималаях или Каракоруме, сколько из честолюбия, жажды власти и упрямства.
На утренней церемонии у военного мемориала становится очевидно, что средством для достижения целей власть имущих – неважно, в военной или политической сфере, служат павшие солдаты. Это повод, который при наличии националистически настроенных граждан помогает раздуть агрессию и, следовательно, без особых пропагандистских усилий вовлечь людей в новые и новые пограничные конфликты. Складывается впечатление, что вследствие внутриполитических проблем в таких странах неизбежно будут возникать новые театры военных действий.
В музее, своеобразном «Зале славы», я сижу напротив мастеров ведения войны, участвовавших в боевых действиях в Индии на протяжении последних пятидесяти лет. Это полковник Кумар и шерпа Вангчук. Последний родом из Дарджилинга, он сопровождал полковника Коли на Нанда-Деви и рассказывает леденящие душу истории. В ходе первой экспедиции они не смогли ни достичь вершины, ни установить секретный прибор на плутонии. Следить за Китаем не получалось.
Из-за непогоды альпинистская группа, состоящая из американских и индийских восходителей и шерпов-носильщиков, была вынуждена повернуть назад, не дойдя до вершины около полукилометра по высоте, и оставить аппарат на горе. Один шерпа сорвался, пытаясь добраться до лагеря IV.
Участники новой экспедиции на гору, которые должны были добраться до прибора и собрать его, ничего не нашли. По всей видимости, секретное устройство снесло лавиной. Поиски ничего не дали. Экспедиция на Нанда-Кот под руководством все того же полковника Коли была успешной – и на вершину альпинисты взошли, и устройство установили, но желаемых результатов это не дало.
Позднее Вангчук смог установить нормально функционирующее устройство только на перевале Кардунг-Ла, на высоте примерно 5600 метров. Но вскоре появилась возможность следить за Китаем с помощью космических спутников, и необходимость устанавливать в горах новые аппараты отпала. Со всеми необходимыми мерами предосторожности радиоактивное устройство спустили на спинах яков и отправили в Америку.
И Кумар, и Вангчук считают, что их заслуги так и не оценили по достоинству, а высокие награды достались другим. Ни военные, ни власти не желают считать их причастными к возвращению территорий на севере Индии. Ибо «слава достается тому, кто пал в борьбе с врагами за общее дело и Индию».
«Погода превосходная. Прилетели по расписанию. Гуляем по магазинам в Дели».
Засилье организованных групп туристов от компаний, предлагающих туры на восьмитысячники, влияет на экстремальный альпинизм очень сильно. Получается, что альпинистам приходится уходить от стандартных маршрутов и рисковать еще больше. Уже в 1977–1978 годах француз Ивано Гирардини ввел практику так называемых цепочек, то есть подъем на несколько вершин подряд. В 1985 году французский альпинист Кристоф Профит прошел три северные стены – Эйгер, Маттерхорн и Гранд-Жорас менее чем за двадцать четыре часа. И пусть к началу маршрута его доставили на вертолете, Профит задал направление для дальнейшего развития в альпинизме. Швейцарец Ули Штек в 2008 году установил рекорд скорости восхождения на северную стену Эйгера: 2 часа 47 минут 33 секунды по маршруту первовосхождения. Карл Унтеркирхер из Валь-Гардены в 2004 году за шестьдесят три дня поднялся на две самые высокие горы мира – Эверест и К2. А в 2005 году австриец Кристиан Штангль, тот самый Штангль, который позже признался, что он все-таки не дошел до вершины К2, поднялся на десять шеститысячников всего за неделю. Штангль успешно осуществил проект по скоростному подъему в рамках проекта «Семь вершин»: на Эверест он затратил 16 часов 42 минуты, на пяти горах – Аконкагуа, Эльбрусе, Кибо, Винсоне и пирамиде Карстенса ему удалось поставить рекорд по скорости восхождения. Но будущее альпинизма не в эффектности восхождений. Выше подняться уже не получается, и не обязательно восходить быстрее, увеличивая сложность или как-то особенно комбинируя маршруты, главное трезво оценивать силы и использовать вспомогательные средства по минимуму.
Дорогой Ральф,
все никак не освою компьютер, поэтому пишу тебе эти последние строчки от руки. Это не утешение, но благодарность за все те дни, которые мы вместе провели в пути; за все ночи, которые проговорили напролет, и за все вино, которым угощали друг друга. Благодарю и за книгу о Нанга-Парбат, а также за все многочисленные идеи, которыми ты со мной делился и которые продолжат жить во мне, пока и я не растворюсь в бесконечности.
Я восхищаюсь тобой, а также твоим смелым и значимым поступком, ведь таким образом ты до последнего остаешься человеком, который свершает. Утешает мысль, что после всего, что мы пережили вместе, ты продолжишь жить в моих воспоминаниях. Как утешает и то, что Ирене будет для нас связующей нитью.
На прощание хочу сказать – кали пхе[76] и громкое лха гьяло.
Твой Райнхольд
В самолете из Абу-Даби в Катманду сидят трекеры со всей Европы. Их узнаешь по обуви, одежде и манере жестикулировать. Их взгляд обыкновенно устремлен вдаль, в качестве ручной клади – рюкзак. Всем им интересно, что изменилось в Катманду. Выпал ли снег в Солу-Кхумбу?
После землетрясения прошло уже два с половиной года, восстановительные работы продолжаются до сих пор. Многие непальские друзья жертвовали средства или даже выступили со своими инициативами: восстанавливали школу, приют или разрушенный мост. Я тоже много лет активно помогаю Непалу. К примеру, когда в Кхунде хотели снести больницу, построенную еще сэром Эдмундом Хиллари на средства его «Гималайского фонда», мой фонд Messner Mountain Foundation совместно с Вольфгангом Наирцем взял на себя финансирование реставрации.
В Кхунде скоро зима, из-за снега работы придется остановить. Любопытно узнать, как в полуразрушенном-полуотстроенном здании устроился врач. Также хочу выяснить, оправились ли люди после шока от землетрясений 25 апреля и 12 мая 2015 года. Подземные толчки в регионе случаются из-за тектоники – индостанская плита движется под евразийскую. Как раз с южной стороны Гималаев проходит линия разлома.
Однако многие непальцы верят, что землетрясения – дело рук богов, и отдаются на волю судьбы. Они строят новые дома и дожидаются следующего землетрясения. Куда им податься? Непал – густонаселенная страна, на северной границе которой высочайшие горы, возникшие миллионы лет назад. Век человеческий – мгновение в масштабах истории Земли, потому землетрясение или последствия муссонных дождей воспринимаются как личная трагедия. Невидимый теплый влажный воздух струится со стороны Бенгальского и Персидского заливов и наталкивается на Гималаи – барьер почти в девять километров в высоту и около трех тысяч километров в длину, поднимается по южным склонам, конденсируется и выпадает в виде снега и дождя.
В базовом лагере у подножия Ама-Даблам так много экспедиций, что не сосчитать: с сотню палаток или даже больше, преимущественно желтых, выстроились полукругом с видом на долину. В обоих высотных лагерях все те же желтые палатки, они жмутся к свисающим со скалистых склонов висячим ледникам на южной стороне крутого гребня, который впервые был пройден американскими и британскими альпинистами в 1961 году. Гребень разделяет стену Мингбо-Ла, которая резко обрывается в сторону Тьянгбоче, и еще более крутую южную стену, у подножия видна еще одна отдельно стоящая палатка. На склоне видны бесконечно медленно движущиеся вверх фигуры трех альпинистов. Они поднимаются по перильным веревкам на большом расстоянии друг от друга, северо-западный ветер обдувает стену, растрепанные полосы тумана стелются под восходителями, сверху светлое небо. В базовом лагере этих троих мало кто замечает. Кто они? Как их зовут? Кажется, никто не знает. На популярных вершинах в наше время альпинизм стал настолько массовым, что, похоже, можно полностью остаться анонимным. Просто желающих попасть на вершину так много, что познакомиться с каждым невозможно.
Вверх все поднимаются по одному – классическому – маршруту с предварительно провешенными перильными веревками. Время от времени люди все же проходят мимо друг друга, но никто никого не знает. И зачем, спрашивается, здороваться? Нужно экономить силы и стараться не сбить дыхание, чтобы продвигаться вперед. Получается, на горе уже как в городе, где люди знают разве что ближайших соседей, не считая работников сферы услуг, разумеется: парикмахера, зубного врача, продавца в киоске или кассира в супермаркете.
Приехал Давид Лама. Он сидит в саду отеля «Як и Йети», ожидая Конрада Анкера, с которым планирует подняться на шеститысячник Лунаг Ри за перевалом Нангпа-Ла. Это уже вторая его попытка. Он знает, что в Тибете пока очень ветрено, а на склонах сравнительно много снега. Что, впрочем, может сыграть на руку, если этот снег превратится в фирн. Наверху они смогут лучше оценить ситуацию. У таких высококлассных альпинистов, как эти – один чрезвычайно одарен, другой чрезвычайно опытен, – шанс пройти есть всегда, даже когда все туристы-альпинисты-любители предпочтут спуститься.
Лиз Хоули на днях исполняется 93 года. Она будто ссохлась, стала чуть ли не прозрачной, но на здоровье не жалуется. В 1959 году она во время кругосветного путешествия впервые посетила Катманду. И ей так понравилось, что через год она приехала снова и осталась тут навсегда. Ей довелось стать свидетелем восхождений на Ама-Даблам, к Серебряной хижине, на Дхаулагири, но при этом она лишь вела хронику событий. Записи о горах и восходителях она начала вести в 1963-м, в год, когда Норман Диренфурт повел на Эверест свою хорошо подготовленную команду. Траверс горы с запада на юго-восток – смельчаками, отважившимися на это, были Вилли Ансолд и Том Хорнбайн – до сих пор считается одним из выдающихся достижений в альпинизме.
Старый вояка, пьянчуга и организатор той экспедиции полковник Джимми Робертс научил Элизабет понимать жаргон и поведение альпинистов, она много от него узнала о логистике восхождений, об общении с шерпами, о высотной этике.
«Все эти годы она была и остается летописцем восхождений в непальских Гималаях. Благодаря великому терпению, упорству и огромному количеству накопленных знаний ей удалось запечатлеть историю гималайского альпинизма, сохранив ее для будущих поколений».
Но сейчас она оставила тему. Многое начинает забывать. Регистрировать нынешние коммерческие восхождения – пустая трата времени. Поэтому ее гималайский архив уникален, и пополнить его чем-то новым очень непросто.
Вылетели просто чудом! Целых четыре часа прождали у вертолета разрешения на взлет. В куче документов не хватало одной бумажки…
Летим на запад: Манаслу и Аннапурна хорошо видны, один только взгляд на Нилгири Южную заставляет содрогнуться. Маршрут, по которому Хансйорг Ауэр прошел со своими ребятами из Эцталя, крутой и очень сложный.
Мы садимся в деревне Лете, разгружаем вертолет и снова поднимаемся в воздух, летим к вершине горы. Только если смотреть с этой точки, начинаешь понимать, что значит первопроход по южной стене этого пика к вершине с последующим спуском на юго-запад. Отлично! Альпинизм третьего тысячелетия.
Во второй половине дня возвращаемся в Катманду, пролетая вдоль северной стороны массива Аннапурны. Перед глазами целый ряд непройденных стен. Вот северная стена Гангапурны, а вот северное ребро Аннапурны II. С северной стороны Большого барьера также есть несколько вариантов.
Зима, похоже, позади. Солнце приятно припекает, но, сидя в палатке-столовой, чувствуешь, что под ней ледник. Но лед не трещит, как летом, все тихо, а ветер настолько слабый, что тент едва колышется. Только на самом верху, над вершинным гребнем, завис снежный флаг, и ветер с дикой скоростью несется над высочайшей горой на планете.
Алекс Чикон, баск по национальности и на сегодняшний день один из самых успешных альпинистов, собрался взойти на «крышу мира» зимой и в одиночку. И вот уже с Рождества он сидит здесь в надежде на несколько безветренных дней, чтобы начать восхождение. Но ничего не выходит, и в лагере II он отказывается от этой идеи. В долине уже началась весна, но наверху все еще свирепствует метель, которая в сочетании с холодом просто невыносима.
Время от времени мимо проходят трекеры, некоторые ошеломленно смотрят с края морены, на лицах будто написано: «Дошли до базового лагеря, и хватит!» Что движет людьми, которые бродят зимой в этом мире льда? Любопытство? Самобичевание? Декаданс? Неужели все остальное они уже увидели, и осталась только высочайшая гора мира? Вовсе нет, они хотят испытать свои силы и набрать максимум впечатлений. Поэтому они и отправляются по долинам Солу-Кхумбу, знакомятся с шерпской кухней, слушают гортанное пение монахов в монастырях, спят в закоптелых хижинах и испытывают при этом разнообразнейшие эмоции. Вдали от привычной городской жизни они завязывают новые знакомства, пробуют новые стили ходьбы и методы укладки рюкзака. Но легче рюкзак не становится.
Поездки в экзотические страны ради новых ощущений, пейзажей, молитв, языков, запахов, вкусов и привычек других людей можно назвать своего рода романтическим потребительством. Мысль, что таким образом можно стать счастливым, – отголосок мечты о простой жизни, погоня за ушедшим идеалом. Однако отказаться от привычной обстановки и повседневных вещей ради отдыха за границей недостаточно. Кто хотя бы раз видел базовый лагерь Эвереста в мае, где на квадратный километр приходится тысяча палаток и четыре вертолетные площадки, где протоптаны главные дороги и тропы поменьше, не может не заметить: потребительство расцвело пышным цветом и на высочайшей горе мира.
Во времена Мэллори достичь вершины Эвереста считалось за гранью возможного. В год первого восхождения это была последняя цель, имеющая географическую ценность. Для меня Эверест был полем для психологических и физиологических экспериментов. Сегодня подъем на его вершину можно заказать в турбюро. Люди готовы выложить кучу денег, чтобы несколько недель терпеть неудобства и мириться с трудностями и не получить взамен ни опыта, ни удовлетворения, которое испытывали первопроходцы, лишь одно только сентиментальное представление о мире, которого уже давно не существует.
Несмотря на туман и тучи, пилоту удается доставить нашу съемочную группу в Луклу для работы над фильмом «Священная гора». Утром после вылета целая армада облаков закрыла южные склоны Гималаев, так что видны были всего три вершины: Аннапурна II, Манаслу и Ганеш Химал. Казалось даже, что некоторые облака выше них. Я был почти уверен, что пролететь дальше не удастся, но ошибся. Пилот умело направлял машину сначала над, а потом под облаками, пролетая по ущелью Дудх-Коси.
Съемочную аппаратуру еще не подвезли, поэтому пока отдыхаем.
На местном рынке во время прогулки встречаю Маурицио Фолини, пилота вертолета, который вот уже много лет проводит спасательные операции в Гималаях. Он всегда в курсе всего и сразу рассказывает, что сейчас происходит в горах. На Эвересте пик сезона. По обоим классическим маршрутам с севера и юга к вершине движутся целые колонны туристов. А на нашей горе, говорит он, сейчас никого. На Канченджанге и Макалу он уже проводил спасательные операции. Ему также поручили спустить тело Ули Штека, его кремируют в Тьянгбоче. Его смерть потрясла альпинистское сообщество. Мне самому становится все труднее находить оправдания для общественности тому, чем мы занимаемся.
Большая часть пути по ущелью Дудх-Коси вымощена камнем и широка настолько, что стада животных – мулов и дзо (помеси яков с коровой) и толпы людей – трекеров, носильщиков, альпинистов движутся свободно, не задевая друг друга. В какую бы сторону ни шли.
Вести, которые доходят с горы, предельно противоречивы. «Южный гребень Ама-Даблам непроходим, – говорят альпинисты из Кении. – Трещины настолько широки, что без длинных лестниц их не преодолеть. А как, спрашивается, затащить такую лестницу на отвесный гребень?» Потом встречаю трех уроженцев Каринтии в сопровождении офицера связи. Пару дней назад они успешно взошли на гору по классическому маршруту.
– А как же трещины на подходе к вершине? – спрашиваю я.
– Да никаких проблем, их можно обойти справа.
– Тяжело было?
– Да нет, только чуть-чуть обойти правее.
– В базовом лагере еще есть альпинисты?
– Нет, все ушли. Перед началом муссона на Ама-Даблам всегда отток людей, все возвращаются только осенью, когда маршрут подготовят заново. Тогда в базовом лагере снова будет сотня, а то и больше, палаток, а на склоне люди снова встегнутся в перильные веревки и пойдут друг за другом, словно муравьи.
Полеты вертолетов для Намче-Базара, где пятьдесят лет назад стояла лишь пара крестьянских домишек, превращаются в настоящее бедствие. С другой стороны, иначе как на вертолете сюда не добраться, дорог нет. Все необходимое для жизни, от строительных материалов типа цемента, камней и древесины вплоть до продуктов питания – риса, овощей и фруктов, приходится заносить или доставлять по воздуху. Тем временем орда туристов, которые прибывают в Намче весной и осенью, ожидают, что в многочисленных гестхаузах будет такой же уровень сервиса, как на европейских горных курортах.
Мы провели два дня в двух базовых лагерях у Ама-Даблам, теперь погода, похоже, начинает портиться.
На горе ни души. Большинство альпинистов уже на подготовленных для них склонах Эвереста, Чо-Ойю, Манаслу. Они отправляются в путь, исключительно когда провешены перильные веревки и установлены высотные лагеря. Шерпы рассказывали, что осенью на Ама-Даблам до двухсот палаток; сотни альпинистов, обгоняя друг друга, штурмуют вершину по обработанной «классике». При этом на горе с десяток различных маршрутов, некоторые из них очень опасные и чрезвычайно трудные, и можно только восхищаться первовосходителями.
Коммерческих восхождений в Гималаях предлагается все больше, но классического альпинизма все меньше: где-то вдалеке от восьмитысячников и модных гор все же поднимаются те, кто прокладывает собственные маршруты, действуя на свой страх и риск. Заторы на Чо-Ойю или на ступени Хиллари на Эвересте – логичное следствие коммерческого альпинизма, как и трупы. Восходители погибают от недостатка кислорода в собственных палатках, шерпы погибают, надрываясь от переноски грузов жаждущих рекордов европейцев. Еще есть коллекционеры, задавшиеся целью покорить высочайшие горы всех семи континентов.
Иду из Намче-Базара в Тьянгбоче. Непривычное чувство – местные, идущие навстречу на широкой тропе, больше не здороваются. Раньше такого не было. Распространенное приветствие непальцев «намасте» или тибетцев «таши делек» перестало звучать, потому что почти все ходят, уткнувшись в смартфоны. И это хуже, чем у нас, на улицах европейских городов или в аэропортах. Как будто мир человека сжался до размеров ладони, в которой экран и с помощью которого теперь происходит коммуникация. Неудивительно, что миллионы людей стремятся в Европу, где им чудится рай на земле, ведь они бродят по нашему виртуальному пространству, оставаясь при этом босыми, голодными, с тяжелым грузом на плечах. Подобные контрасты вызывают наплыв мигрантов в невообразимых масштабах. Но приравнивать уровень жизни к качеству жизни опасно, поскольку появляются мечты о счастье, которые оборачиваются несчастьем.
Но то, что именно в Гималаях нирвану сможет потеснить потребительство, меня просто потрясло. Выходит, и здесь рушатся устои мира.
Симон[77] отправился сегодня вместе с Витусом и Альфи к Ама-Даблам. Все трое поднимаются по непройденному маршруту, привыкая на ходу к громадным гималайским масштабам. С организацией и стратегией восхождения я им не помогаю. Потому что научиться можно только на собственном опыте. По дороге из Намче в Луклу навстречу попадается много групп трекеров – китайцев, индийцев, американцев, а также караваны вьючных животных, переносящих цемент и песок. Строительство в Солу-Кхумбу обходится очень дорого. Тем не менее тут много каменотесов, столяров и кузнецов, работающих рука об руку. Они по-прежнему все делают вручную и на глаз.
На тропе сразу можно отличить того, кто побывал на Эвересте, – шерпа ли, сагиба ли: по обгорелому лицу и по наличию тяжело нагруженных носильщиков, которые вместе с гордым покорителем спускаются в долину. Не все достигают цели: один датчанин рассказывает мне о мечте, которая закончилась неудачей. Тем не менее десятки альпинистов дожидаются «погодного окна», чтобы потом было что рассказать. Акклиматизацию они проходят дома в барокамерах, в базовый лагерь прилетают на вертолетах, тренируются на ледопаде, снова акклиматизируются в лагере II или III, в перерывах летают в Намче, чтобы глотнуть богатого кислородом воздуха перед штурмом вершины. Встречаются и настоящие альпинисты. Для тех, кто хочет подняться самостоятельно, есть много непройденных маршрутов, а следовательно, много возможностей для самовыражения.
Едва ли производит впечатление растущее количество тех, кто по обработанным маршрутам идут и на Лхоцзе, и на Эверест и получают, так сказать, два восьмитысячника по цене одного. А вот на трудные маршруты без маски, без перил требуется масса сил.
Альпинистские мечты у всех разные, их нельзя делить на большие и маленькие, надо просто стараться воплотить их в жизнь, но не стоит использовать гору в качестве трамплина к славе.
На этот раз муссон заставляет себя ждать. Небольшими группами туристы все еще поднимаются на Эверест. Большинство из них затем возвращаются в Луклу или сразу в Катманду на вертолете.
«Покорителей», то есть, тех, кто успешно взошел на гималайский восьмитысячник, легко узнать на улицах Катманду по обгоревшим носам и потрескавшимся губам.
«На Дхаулагири, – рассказывает мне один итальянец, – шесть альпинистов пришлось вывозить из лагеря III на вертолете. Многие из них оказались абсолютно не готовы к восхождению, да и вообще, на этих „легких“ восьмитысячниках попросту слишком много народу».
Итальянцу невдомек, что он сам – один из тех, о ком рассказывает. Проблема в том, что все стремятся попасть на вершину, кто-то уже возле нее, а кто-то еще болтается на веревке по всей длине склона. Или вот: парень рассказывает мне, что искусственный кислород на Эвересте – это нечестно, хотя сам он шел с маской! Попытка без маски не увенчалась успехом, и он позаимствовал кислород у шерпа, чтобы спуститься по северной стене.
Узнаю также, что на Канченджанге немецким альпинистам пришлось прервать восхождение, потому что шерпы не провесили страховочные перила на последней сотне метров до вершины. «Нас сделали виноватыми, кричали „Какой скандал!“ и теперь отказываются платить за работу», – злится один из шерпов.
А на Макалу вывозить на вертолете пришлось уже самих шерпов, которые так надорвались, спуская своих вконец выдохшихся клиентов, что добрались до базового лагеря едва живые. Опрокинутый мир: всего тридцать лет прошло, и то, что раньше было альпинизмом, теперь повод для насмешек. Кражи палаток, кислородных баллонов и спальных мешков на склоне стали едва ли не нормой, использование чужих перил и палаток – тоже.
Как рассказывают шерпы, последний писк моды сейчас – блиц-восхождения на Эверест. Вот это возможность для состоятельных клиентов! Самое горячее предложение будто создано для тех, у которых мало времени и много денег. Ведь время – самое ценное. Это фундаментальное изменение в горном туризме. Первые экспедиции на Эверест продолжались по полгода, мои – по три месяца, тогда как стандартная экспедиция сегодня занимает меньше двух месяцев. Блиц-восхождение укладывается в четыре недели, при этом мер безопасности принимается больше, в связи с чем возрастают и шансы на успех. Чего еще желать героям нашего времени?
Необходимости в длительной акклиматизации на горе, подразумевающей многократные подъемы и спуски со всеми вытекающими опасностями, больше нет. Потому что акклиматизация происходит дома, за шесть-восемь недель до восхождения, в барокамере, это позволяет симулировать нахождение в разреженном воздухе и повышает эффективность. Подъем к вершине занимает меньше времени, безопасность обеспечивается лучше, а шанс на успех почти стопроцентный. То, что необходимо современному туристу: специальная подготовка, обеспечение кислородом по максимуму, лучшая экипировка и опытные шерпы, которые берут на себя опасную часть подготовительной работы и сводят риски к минимуму.
Но главное – сокращение сроков экспедиции. Кому охота мерзнуть в грязном лагере бок о бок с сотней других человек и при этом наверняка еще и заболеть? Деньги заплачены за престиж, а не за опыт или общение. С появлением идеи блиц-восхождений техника, экипировка, фармакология, экстремальная медицина и прогнозирование погоды сильно шагнули вперед, чтобы соответствовать уровню запросов.
Для таких «блицев» больше подходит северная стена Эвереста, чем южная, с севера безопаснее. К горе приезжают на джипах, к этому времени в базовом лагере уже все готово, повара стряпают еду, маршрут до вершины обработан. Когда в начале мая прибывают участники, чистенькие, в высотных костюмах с иголочки, все высотные лагеря установлены, снабжены запасом кислорода. Как только выдается окно хорошей погоды, можно стартовать, не потратив ни дня на изнурительную подготовку. Кому захочется сегодня мучиться так, как мучились в 1970-е…
Новейшая, легчайшая и надежнейшая кислородная система со специальными регуляторами, которые подают кислород в большем объеме по сравнению с обычными системами – до 8 литров в минуту, гарантирует успех, снижает риски и… убивает приключенческий дух. Участники восхождения бесперебойно обеспечиваются кислородом с высоты 6400 метров, поэтому лишь от силы воли зависит, дойдет такой турист по подготовленному склону до вершины или нет. Остальное сделают шерпы.
Одно то, как туристические компании расхваливают это предложение, показывает их невежество, отсутствие культуры и уважения. Взаимоотношения человека с горой теперь регулируются законом спроса и предложения, при этом дух приключения исчезает. Он по-прежнему живет в историях первопроходцев, которые почти сотню лет назад впервые ступили на эту гору, и тех, кто в 1953-м впервые поднялся на нее, а также в рассказах тех, кого по-прежнему манит неизвестность и вызывает повышенный интерес. Но если успех можно купить за деньги, то опыт выживания с опорой на собственные силы приобрести невозможно.
«Только когда общество осознает, что блиц-восхождения на Эверест, организованные по принципу конвейера, имеют лишь цену, но не ценность, возможно, тогда станет понятно, почему я не разделяю всеобщего ажиотажа по этому поводу».
Туристы возвращаются с Манаслу, среди них много азиатов, и все они как будто в опьянении, ведь они побывали наверху! В глазах многих японцев, корейцев, индийцев, китайцев или выходцев из Центральной Европы восхождение с инструктором туристической колонной, как сейчас практикуется и на Маттерхорне, является апогеем путешествия в Непал. С недавних пор перспектива гуськом взойти на Эверест также стала привлекать «альпинистов выходного дня». И там и тут толпятся желающие покорить вершину, и там и тут речь вроде бы идет о престиже, но на самом деле перед нами взлет и падение современного горного туризма.
С первовосхождения на Маттерхорн, совершенного в 1865 году, начался закат эры завоевательного альпинизма. В соревновании двух связок – одна поднималась по гребню Лион со стороны Италии, другая – по гребню Хернли со стороны Швейцарии, «победу» одержала четверка англичан вместе с тремя проводниками. Четыре человека сорвались и разбились насмерть, поднимаясь по северной стене. И стали первыми из более чем пятисот жертв в последующие сто пятьдесят лет. Несмотря на это, к горе выстраиваются все более длинные очереди. Потому что оказавшись на вершине, можно называть себя «покорителем Маттерхорна». Точно так же именуют себя «покорителями Эвереста» те, кто добрался до высочайшей вершины.
В том же 1865 году почти сразу удалось восхождение на Монблан по восточной стене Бренва, по очень сложному маршруту с юга. Таким образом, не только вершина, но и сложный маршрут подъема стали целью. Через сто десять лет, в 1975 году, британцы – снова они! – смогли совершить первопрохождение юго-западной стены Эвереста и подняться на вершину. Это произошло через двадцать два года после первого восхождения Хиллари и Тенцинга. Все это неотъемлемая, исконная составляющая альпинизма: противостояние с горой в духовном и физическом плане.
Все то, что последовало потом, – обработанные склоны, перильные веревки и бивачные домики на Маттерхорне, подготовленный маршрут из базового лагеря к вершине Эвереста – относится исключительно к туристической инфраструктуре, равно как интернет и спутниковая связь. Таким образом, красоту горы делают доступной многим, включая всех тех, кто самостоятельно не отважился бы сделать и шагу по ледопаду Кхумбу.
Разумеется, туристам можно ходить по горам и подниматься хоть до вершины Эвереста. Моя задача здесь лишь в том, чтобы объяснить, что такое альпинизм и какое отношение он имеет к псевдоавантюрным восхождениям в жанре «легкое приключение», и что такое «альпинистское искусство» на открытых и закрытых скалодромах. Последнее относится к спорту – имеет четкие показатели и требования к безопасности, а также шанс когда-нибудь быть представленным на Олимпиаде. А очереди на Эвересте – это туристическая индустрия, прикрывающаяся историями об альпинистах-первопроходцах, чтобы предлагаемые «восхождения на Крышу мира в составе организованной группы» хорошо продавались, а от желающих не было отбоя.
Сейчас главная проблема заключается в том, что туристические компании заманивают клиентов, обещая им то, что не в состоянии обеспечить. Речь не о гидах, за которыми всегда остается последнее слово, и не о стопроцентной гарантии успеха или о бесперебойном снабжении кислородом вплоть до вершины. Речь о настоящем чувстве единения с «чистой горой», этого они предложить не смогут. Альпинизмом называется самостоятельный подъем нескольких человек, полагающихся на свои силы и шаг за шагом исследующих гору, а также обеспечивающих обработку маршрута, но только для того, чтобы носильщики могли доставить необходимые грузы в нижние лагеря. Риск надо стараться сводить к минимуму, а вот сила и командный дух, напротив, должны быть велики.
Если же на вершину поднимаются сотнями, как сейчас на Манаслу, и на горе путь к вершине проложен заранее, это массовый туризм. И если турист взошел на вершину, это не значит, что ему довелось испытать что-то по-настоящему. Как раз наоборот: стоять на вершинном хребте, ожидая, пока рассосется пробка из людей, – это самая большая глупость, которую только можно представить. Если я и решаю обработать маршрут, то всегда только сам либо с товарищами. Никогда ни один из трудолюбивых шерпов не делал это за нас. Тут нельзя не отметить, что сегодня шерпы известны как великолепные альпинисты и опытные организаторы. Без них ничего бы не получилось на склонах восьмитысячников, и именно они готовят эти склоны к многочисленным любительским восхождениям. Сегодня на горе к услугам туристов спутниковые телефоны, стельки с подогревом, точный прогноз погоды, спасательный вертолет, способный долететь едва ли не на восемь километров, и допинговые препараты… И вся эта эверест-индустрия строится исключительно по законам маркетинга.
Клиентам предлагается полный комфорт, и это действительно так: приятное времяпрепровождение, лучшие вина, трансфер на вертолете на ужин в одну из близлежащих деревень или в Катманду, кино, интернет, сауна… Неудивительно, что при наличии такого пакета всевозможных услуг туристы начинают беситься с жиру.
Команда шерпов обрабатывает маршрут и устанавливает высотные лагеря, только когда путь к вершине готов, клиенты начинают подниматься, это стало нормой, обыденностью. Люди предпочитают паразитировать на труде, который стоит шерпам колоссальных усилий и нередко заканчивается смертью от изнеможения. Это паразитирование удивляет даже больше, чем готовность платить колоссальные деньги за то немногое, что едва ли можно назвать удовольствием. Стоимость восхождения доходит до ста тысяч долларов с носа. Это чтобы постоять в очереди на вершину, подняться на нее колонной и, если все складывается удачно, так же организованно спуститься. Чтобы пару минут побыть на высочайшей точке мира!
Неважно, в какую копеечку это влетает, какие кучи мусора остаются на горе, скольким помощникам приходится рисковать жизнью, зато у коллекционера вершин появляется новая галочка в списке его достижений. Воистину дорогое достижение.
Спускаясь в 1980 году с вершины Эвереста после одиночного восхождения, я чувствовал себя переродившимся. И хотя был совершенно вымотан, душа моя оставалась там, наверху, и для меня больше ничего, ровным счетом ничего не существовало.
Когда сорок лет назад мы шли на Эверест, все мое внимание было сосредоточено на финальном этапе восхождения. Эмоции, которые я испытывал тогда, давно стерлись, оказались вытеснены другими переживаниями, имеющими большую важность. В изданной по итогам восхождения книге, материалом для которой послужили аудиозаписи, – я наговаривал на диктофон вплоть до самой вершины, дневниковые записи и фотографии, с помощью которых документировал происходящее, описано, каково это – подниматься на Эверест без маски. Для истории. Прочие бытовые детали восхождения можно было смело забыть. Равно как и то, что удалось зафиксировать – застывшую реальность на снимках и эмоции. Нет необходимости держать в голове события, впечатления и сведения во всех подробностях.
Когда сейчас я думаю о тех месяцах на Эвересте, сразу вспоминаются долгие часы на Южном седле: снежная буря, рвущаяся ткань палатки, страх. Ночь после штурма вершины – снежная слепота, боль в глазах и снова страх из-за того, что можем не вернуться. Также в памяти остались невероятные усилия, которые приходилось предпринимать, чтобы сдвинуться с места на предвершинном участке. Эти усилия бесконечны: отдышался, сделал два шага, снова отдохнул. Только под Южной вершиной я начал фотографировать. Как будто во время долгого подъема по юго-восточному гребню – восемьсот вертикальных метров! – не было ничего, что стоило бы задокументировать! Что же помогло мне тогда так удачно все осуществить?
На восхождении я всегда способен расставить приоритеты и сфокусироваться на главном, где действительно требуется предельная концентрация. Благодаря этому удалось не забыть необходимое, а также упорядочить воспоминания. Из всей массы событий на Эвересте я запомнил исключительно то, что пригодилось для принятия решений в дальнейшем. Кажется, умение забывать здесь не менее важно, чем умение помнить. Конечно, более поздние воспоминания постепенно вытесняли события 1978 года.
Это была не моя идея – приехать в Непал на сорокалетие нашего восхождения на Эверест. Я с удовольствием подождал бы еще десять лет. Хотя в этом случае из памяти наверняка стерлось бы уже гораздо больше. Впрочем, умение быть счастливым и способность забывать все же связаны друг с другом.
Всего за тридцать лет здесь появились гестхаусы и проложили маршрут до вершины Эвереста. Многие считают это свидетельством прогресса, мне же вера в такой прогресс кажется неубедительной. Новые навыки, техники и модели поведения не обязательно значат повышение качества жизни. Еще во времена аграрной революции люди поняли, что надо удовлетворять собственные потребности. Жизнь отдельно взятого индивида, однако, только ухудшилась. Работать пришлось гораздо больше, чем в эпоху охотников и собирателей. Вдобавок прибавилось болезней, и люди стали больше эксплуатировать друг друга. И если сейчас идеи, технологии и товары распространяются по миру, это далеко не всегда означает, что все от этого выигрывают. Неравенства, конкурентной борьбы и злоупотребления властью становится все больше. Было бы наивно полагать, что прогресс автоматически делает всех счастливыми или что технологии безопасности увеличивают количество приключений.
Не берусь утверждать, что прогресс неизбежно имеет негативные последствия. Но с помощью изобретений мы создали вокруг себя холодный и стерильный мир, который не способен утолить свойственную человеку жажду опыта. За миллионы лет эволюции мы, люди, сохраняем физическую и духовную тягу к охоте и собирательству, как сохраняем желание испытывать полную палитру ощущений и жить полной жизнью. В то время как сельское хозяйство и промышленность заставляли нас приноравливаться к неестественному образу жизни, – наши инстинкты все больше притуплялись, а ощущение смысла существования и исконные стремления постепенно исчезали. Обитая в городской среде, никогда не испытаешь столько восхищения, страха и радости, сколько испытываешь при восхождении с друзьями, на лоне дикой природы. Каждое нововведение, каждый отвоеванный у природы кусочек означают, что я все дальше отдаляюсь от космоса как пространства возможностей, которое мне дают горы.
После увлекательной, но от этого не менее утомительной поездки по плато Деосай мы добираемся до маленького гестхауса в Таришинге под проливным дождем, который постепенно переходит в снегопад. В комнате ни одного сухого участка – с потолка капает, вода течет по стенам и вытекает под дверь.
Я не злюсь на хозяина. Хотя я промок и замерз, хорошо, что есть крыша над головой. Постельное белье на одной кровати мокрое, поэтому ложусь на другую кровать. Но когда вскоре и там вода начинает капать на лицо, у меня кончается терпение.
Но ничего не поделаешь. Тогда начинаю думать о ледяном ветре, который настиг нас наверху, на перевале, ведущем в долину Астор. Мой сын Симон выслеживал медведя, которого мы обязательно хотели снять на видео и сфотографировать. Но животное было слишком далеко, и холод пробрал меня до костей, так что образ уютной комнаты отбил всю охоту продолжать. Каково было бы, останься мы наверху? Любой приют лучше, чем ничего. С этой мыслью я засыпаю.
Так трогательно смотреть, как маленькие девочки и мальчики – еще совсем малыши сидят за партами в новой школе. Умытые, радостные личики на фоне заснеженных склонов долины.
Обе учительницы держат детишек в узде, используя для этого лишь силу своих негромких, но выразительных голосов. У мужчин, стоящих вокруг, настроение иное. Вскоре начинается шум, и вот Ливер Хана, который вел переговоры и руководил строительством школы, со всех сторон обступает толпа жителей. Разговор идет на повышенных тонах, атмосфера накаляется. Интересуюсь, в чем дело, но меня как спонсора строительства школы тут же успокаивают: все в порядке, речь лишь об участке перед школой, его хотят отдать под застройку. «Школа принадлежит вам, – говорю я, – но подумайте, если перед ней поставят дом, он будет загораживать весь вид, а детям будет негде играть».
Дождь шел несколько дней подряд, и дорога к горе теперь опасна. Поэтому поневоле решаю пройти пешком часть пути от Инда до деревни Тато. У машин на этой дороге порою остается есть лишь пара сантиметров для маневра, с одной стороны зияет пропасть до полукилометра глубиной, а придорожные ограждения, где есть, чрезвычайно хрупки.
Этот вечерний поход к Сказочным лугам – с горы дует прохладный ветер – идет на пользу. Жилье у нас уютное, деревянные шале хорошо вписываются в пейзаж. Они построены в том же стиле, что и хижины местных на пастбищах, где крестьяне проводят все лето.
Самые явные проблемы – активная застройка и мусор. За последнее время тут появилось несколько отелей, и каждый владелец застраивает террасы домиками, сдаваемыми внаем. Особенная атмосфера этого места, которая восхищала немецких альпинистов в 1932 и 1934 годах, канула в небытие.
Через пару десятилетий Сказочные луга превратятся в плотно застроенный участок, с которого открывается великолепный вид на Нанга-Парбат, как, наверное, напишут в рекламных брошюрах.
Или, если дать волю воображению, какой-нибудь предприниматель из Китая построит здесь подъемник в ущелье Ракиот: справа проложенная в скале Дорога смерти, слева крутые пустынные склоны, а наверху смотровая площадка, прямо над уменьшающимся в размерах ледником, из которого постепенно вытаивают тела немецких альпинистов эпохи героев-первопроходцев. Учитывая близость строящегося рядом Нового шелкового пути, это позволит привлечь еще больше туристов.
На спуске в долину царит хаос. Дорога повреждена, на большинстве участков невозможно ни повернуть, ни объехать, поэтому кое-где выстроились целые колонны джипов, водители надрывают глотки, препираясь друг с другом, кто сколько должен сдать назад. Мне всегда было больше по душе ходить пешком – иногда ехать на джипе просто смертельно опасно! – поэтому я просто прохожу мимо и иду дальше, невзирая на жару.
Всем, кто хочет добраться до Сказочных лугов, рекомендую хотя бы на самых узких и откровенно опасных участках – с поврежденными ограждениями, скалами, готовыми обвалиться прямо на дорогу, или ветхими мостами, – выйти из машины и пройтись. Тут уже имели место смертельные аварии, и они будут происходить снова и снова.
Гарол, расположенная на высоте трех тысяч метров, – растянувшаяся по склону летняя деревня с несколькими каменными домами, канавами и множеством маленьких полей. Здесь еще выращивают кукурузу и картофель, а выше сплошные пастбища.
Путь в долину, где находится деревня, непростой и отнимает много сил. Проход очень крутой, так что овцам, козам, коровам и другим крупным животным приходится мучиться, преодолевая препятствия. Особенно жалко ослов, которые тащат грузы почти по вертикальному склону.
Этот поход более впечатляющий, чем подъем в Диамирскую долину. Если в последней проходят несколько экспедиций за сезон, в Гарол не заглядывает ни один «чужак» на протяжении уже многих лет. Поэтому мы вызываем такой большой интерес у немногих местных жителей, которые следят за животными и поливом полей.
Многие крестьяне из Бунара живут тут в июле и августе, чтобы передохнуть от жары и москитов и пополнить припасы на зиму. Образ жизни почти средневековый. Когда я окидываю взглядом этот архаичный ландшафт, перед глазами возникают картины времен Этци[78]. Именно так он мог бы жить со своими близкими тысячи лет назад, кочуя на высоте до трех тысяч метров.
Какой прекрасный день, какое удачное первовосхождение! Анна, Симон и Роберт вчера вечером поднялись в передовой базовый лагерь. Он установлен у подножия пика Гешот (Тоше III), хорошего шеститысячника, на который до вчерашнего дня не ступала нога человека. Из лагеря до вершины примерно 1500 вертикальных метров, линия подъема сложная, но логичная.
После первой разведки мы решили из-за плохого состояния снега под тонким слоем фирна отказаться от попытки штурмовать вершину вчетвером с установкой высотных лагерей и провешиванием веревок. Но Симон захотел попробовать пройти в одиночку, налегке, нигде не останавливаясь.
Когда в четыре часа утра я оглядываю нижнюю часть стены в бинокль, Симона не видно. Только с третьей попытки я различаю его на стене: он уже забрался высоко, следует самой безопасной линии и притом в темпе, который на склоне такого уровня сложности можно представить себе, пожалуй, лишь в Альпах.
Когда наши помощники из местных и пастухи из ближайшей деревни узнают, что Симон направляется к вершине их горы, которая не раз была целью более крупных экспедиций, они наперебой просят бинокль, который взволнованно передают друг другу. Сильно удивляет их и скорость, с которой спускается Симон. Вероятно, он спешит, тревожась, что снег раскисает все сильнее. Тем не менее он осторожен, его маршрут идеален – неважно, лед, снег или скалы встречаются на пути.
Я невероятно счастлив, что могу разделить этот опыт с сыном, и хорошо представляю, что он чувствует, находясь так высоко, так далеко, открытый всем опасностям, и как прислушивается к своим инстинктам, полагаясь на умения и чутье.
Там, где река Гилгит, пенясь, впадает в Инд, наши пути расходятся: Симон едет на джипе вверх по Инду и далее в Скарду, где встретится с двумя друзьями, с которыми договорился отправиться в экспедицию к семитысячнику Музтаг-Тауэр. Наша же небольшая группа поедет вниз по ущелью до Чиласа, чтобы ранним утром следующего дня успеть пересечь перевал Бабусар. По Каганской долине мы планируем добраться до Исламабада, откуда направимся домой. Симона ожидает новое испытание: после трудного восхождения на Тоше предстоит найти силы для чрезвычайно сложного восхождения на шеститысячный Черный Зуб – вершину в массиве Музтаг.
Погода между тем, кажется, приходит в норму. На восьмитысячники совершены первые восхождения в сезоне, снега немного, в базовые лагеря добраться можно.
В Хунзе, особенно в Каримабаде, расцветает туризм. Здесь хорошие дороги, много отелей и небольших магазинчиков, где продается все, что захочет взять домой турист в качестве сувенира. Этот район в окружении покрытых снегом гор Каракорума превратился в достопримечательность, рассчитанную главным образом на пакистанцев с юга страны, которые летом приезжают в горы в поисках прохладного климата.
Здесь то же самое, что и в Альпах: где развита инфраструктура, ухоженный ландшафт и хорошо принимают гостей, там много туристов. Туда, где нет хотя бы одной из этих составляющих, туристы не едут. Не в последнюю очередь потому, что люди хотят попасть туда, где уже побывали другие.
Дорогая Диана,
стою у пика Хаус, потрясен до глубины души. Хансйорга, Давида и Джесса – все трое эксперты по Гималаям – больше нет. А какой гениальный маршрут по восточной стене! Ужасно жаль, что я уже никогда не смогу познакомить тебя с ними. Обнимаю. Твой Райнхольд
Сегодня коммуникация осуществляется иначе
Перевал Лхо-Ла находится на непальско-тибетской границе к северу от Долины безмолвия. Это самая низкая точка западного хребта Эвереста. Когда ледники на Эвересте были намного больше, чем сейчас, перевал использовался в качестве торгового пути между Намче-Базаром и Тингри. Вчера я завершил все приготовления у подножия Лхо-Ла и готов приступить к провешиванию веревки на скалистом склоне. Во время соло-восхождения веревка пригодится, если потребуется экстренно спуститься. А пока с ее помощью Даниэль сможет снять на видео первый этап моего восхождения. Не дождусь момента, когда прикоснусь к этим скалам, изведаю этот новый участок и тем самым окажусь еще на один шаг ближе к освоению неизвестности. А заодно и расширю горизонты. Но без пуховика тут не обойтись, иначе при минус девятнадцати я отморожу не только пальцы.
Дорогой Хуберт,
я мог бы и позвонить тебе, но напишу-ка лучше пару строк по старинке. Если вспомнить, как долго тогда, в 1970-м на Нанга-Парбат, в 1975-м на Хидден-Пике, в 1978-м на Эвересте, письмо из Гималаев добиралось до вас, дорогие братья, или до наших родителей, становится понятно, каким тогда представлялся мне масштаб восьмитысячников.
Шерпы носили почту из высотных лагерей в базовый. Раз в две недели посыльный отправлялся пешком в Катманду. Там, на почте, на письма наклеивали марки и отсылали по нужным адресам.
Сегодня все это можно сделать за секунду: электронное письмо не просто мгновенно отсылается желаемому адресату, но может быть доставлено тысячам.
Вот почему Гималаи, банально выражаясь, уменьшаются в размерах – отряды альпинистов гуськом взбираются на заветные вершины по заранее подготовленным маршрутам. Каким ударом для вас было внезапно узнать о смерти Гюнтера из новостей. Какой шок это был для мамы!
Таши делек[80] тебе в память о времени, проведенном здесь вместе.
Райнхольд