Зажав меж ладоней саднящую голову, Степан читал сборник стихов Василя Вышиванного, изданный в 1921 году в Вене. Остальные материалы были уже изучены. Подхода к объекту в них не обнаружилось, только биографические сведения. Но стихи для опытного поэтического переводчика — это ключ, отпирающий дверцу в душу их автора.

Дверь в душу вышиванного эрцгерцога открылась просто. Ничего особенно интересного там не нашлось. Ни ума, ни сложных извивов, ни таланта. Вирши слабенькие, не в склад, не в лад. Набор сентиментальных банальностей, сплошные «мрії-надії»⁴⁴, скучные рифмы, расхожие метафоры.

Вывод: мудрить не нужно, этот клиент попроще Мирона Старосада. Впечатлительный, женственный, сентиментальный — значит, тянется к людям решительным и мужественным.

Выглянул в коридор.

— Сержант, я готов. Давай, веди. Затолкнешь меня так, чтоб я на пол грохнулся.

Сложил руки за спиной. Ну, допомагай мені боже.

В шестнадцатую камеру Токарчук заселился эффектно. С грохотом бухнулся мордой о бетон. Эрцгерцог пронзительно, испуганно вскрикнул.

Дверь захлопнулась. Степан, простонав, приподнялся, оперся на локоть.

Объект боязливо над ним склонился.

— Боже, що вони з вами зробили, Стецко!

Токарчук яростно мотнул головой, оскалил зубы. От падения во рту снова стало солоно. Приложил палец к окровавленным губам.

Принц притих. Светло-голубые глаза непонимающе моргали.

— Помогите подняться. Осторожней! — процедил Степан по-французски. Когда Габсбург наклонился, прошептал:

— Они посадили меня к вам не просто так. Во-первых, хотят запугать. Смотри, мол, как мы допрашиваем упрямых. А во-вторых, наверняка прослушивают. В голос говорим только о том, что можно. Но не молчим, иначе они меня снова уведут мордовать… Вы не волнуйтесь, вотр алтесс, вас они бить не станут. Я сказал, что вы после инфаркта и от пыток умрете. Этого им не нужно…

У дурачка выступили слезы. Глядел с восхищением, словно влюбленная гимназистка.

С кряхтением, опираясь на плечо сокамерника, Степан поднялся. Доковылял до единственного табурета. Сел.

— Ради бога, не молчите, — прошептал он. — Надо разговаривать…

— О чем? — пролепетал потомок императоров.

С таким пластилином мудрить незачем. Всё как обычно. Говори с человеком о том, что ему дороже всего, и он сам перед тобой раскроется.

— Как же я люблю ваши стихи. С детства, — громко сказал Токарчук по-украински. — Особенно стихотворение «Надежда».

Продекламировал:

— Я даже перевел на французский, но получилось хуже: «Tout seul en captivitè» звучит не так пронзительно, как наше «В неволі самотний»⁴⁵. Поразительно, как тонко вы, австриец, чувствуете наш язык. Ведь он вам не родной.

— Есть то, чем ты рождаешься на свет. Над этим человек не властен. И есть то, чем ты становишься по собственному выбору, — сказал Вильгельм-Василь. — Второе важнее и драгоценнее первого.

Не только выговор, но и сама манера изъясняться у него были какие-то неестественные, будто слова произносились со сцены, и пьеса старинная, из другой жизни. Членам царствующих домов с детства ставят голос и обучают произносить все звуки очень отчетливо — готовят к тому, что будущие подданные или подчиненные станут благоговейно внимать каждой фразе. Осанка у эрцгерцога, даже в несвежей рубашке с отстегнутым воротником и в мятых, свисающих без ремня брюках, тоже была какая-то балетная: спина прямая, плечи развернуты, голова картинно наклонена. Он не смотрел сверху вниз, а опускал очи долу.

— Но ведь вы не сами решили стать украинцем? Я читал, такова была воля вашего отца, одобренная императором Францем-Иосифом?

— Нет, милый Стецко, было наоборот. Девиз нашей семьи: «Сердце и верность». Это значит, что свое назначение в жизни следует выбирать сердцем и потом хранить этому пути верность. Сначала я полюбил Украину, а потом отец и его величество государь император утвердили выбор моего сердца.

Фотографии из дела з/к В. Габсбург-Лотрингена

— Но почему Украину? Как это случилось? И когда?

Степану действительно стало интересно. Понятно, почему раз за разом менял себя он сам — так требовала жизнь: стань поляком, снова будь украинцем, превратись в русского. Но чем приманила этого барчука Украина, глухая провинция блистательной империи?

— Еще в раннем детстве. Мы жили в Галиции, в отцовском поместье. Вся прислуга там была украинская. Я существовал словно в двух мирах. Один немецкий — холодный, чопорный, где полагалось быть выдержанным, не выказывать чувств, соблюдать тысячу правил, всё время ощущать на себе строгий и обычно неодобрительный взгляд родителей. И второй — мир, в котором меня любили, баловали, тайком угощали всякими вкусными, запретными лакомствами, где со мной играли, где мне пели. И все говорили на мягком, ласковом наречии. Я воспринимал его как язык любви… В детстве мне ужасно хотелось переселиться в этот мир целиком. И когда в семнадцать лет отец спросил меня, какую дорогу я хочу выбрать, кем я желаю стать — кавалеристом, моряком, пехотинцем или артиллеристом, я ответил: «Хочу стать украинцем». Он сначала удивился. Потом вообразил, будто понял меня. «Что ж, говорит, молодец, Вилли. Это разумно. Твой старший брат готовится занять польский престол, а ты выбрал украинский. Доложу императору. У нас как раз был с его величеством разговор о том, что украинские земли тоже следовало бы сделать автономией». А мне был не нужен украинский престол. Мне была нужна Украина!

Ишь увлекся, глаза загорелись, подумал Степан. Он не перебивал, вопросов больше не задавал, лишь прочувствованно кивал. Всё шло по плану.

— Самая лучшая, самая счастливая пора моей жизни была, когда я жил в Запорожской Сечи! Восемнадцатый год! Украина возрождается! Каждый день ко мне являлись делегации. Какие я произносил речи! Как на меня смотрели, как слушали! А как мы ехали эшелоном на подмогу Киеву! На каждой станции митинги, песни! Торжественная замена русских вывесок на украинские! Крики толпы «Ва-силь! Ва-силь!» Хлеб-соль, рушники… — Эрцгерцог смахнул слезу. — Правда, мы опоздали, и Киев пал, но mon Dieu, как же это было прекрасно…

Пора было переключить внимание объекта на героического связного.

— Мне неловко сидеть перед вашим высочеством. Прошу вас! — попытался встать Степан. Покачнулся, подавил стон.

— Что вы, друг мой! — всполошился принц. — Вам бы лечь, но грубый человек в коридоре сказал, что днем это запрещено. Я не представляю, как вы выдержали эти чудовищные истязания…

— Думал об Украине. Она помогла. — Токарчук потупился. — Что я буду такое, если ее предам? Мешок с костями. Мешок не жалко…

— Ах, как верно вы это сказали! — вскричал малахольный Габсбург. — Это в точности то, что со мной произошло, когда я потерял Украину! Я словно потерял самого себя. Я превратился именно что в мешок с костями, бессмысленный и жалкий! Я бесцельно болтался из города в город, из страны в страну. Меня окружали мелкие, вертлявые люди, и я тоже стал мелким, вертлявым. Всё сделалось зыбким, неверным, фальшивым! Я сам себя чувствовал фальшивым червонцем, сверкающим, но легковесным! Вот что происходит с человеком, который предал свой выбор! И это длилось долго, больше двадцати лет! Пока я не вернулся к моей Украине. Пока не вспомнил, что я украинец!

Клиент созрел, сказал себе Степан. Работаем!

Он начал заваливаться набок, тяжело рухнул на пол. Эрцгерцог заохал, заметался. Обхватил за плечи.

— Я прикидываюсь. Тащите меня на кровать, — шепнул Степан.

Кое-как, подхваченный за талию, доковылял до нар. Рухнул.

Глазок в двери потемнел. Снаружи подглядывал надзиратель. Рявкнул:

— Ложиться запрещено!

— Усадите меня, — прохрипел Токарчук. — И держите, не то сползу.

Они сидели вплотную, принц крепко обнимал товарища за плечо.

Тихо спросил:

— Зачем это?

— Чтоб мы могли поговорить, не вызывая подозрений, — почти не двигая губами, прошептал Степан. — Кто-то в нашей цепочке советский агент. Кто-то вас выдал. Нужно установить кто. Чтобы не было сюрпризов на очной ставке.

— Мой адрес знал Мирон Старосад. Но он меня не выдавал, я в нем уверен.

— Мы в Старосаде тоже не сомневаемся. К тому же его взяли два месяца назад. Вас давно бы уже арестовали. Нет, это не он. Давайте сделаем вот как. Переберем всех, кто входил с вами в контакт. С самого начала.

— С Поля Мааса?

— Да, с него. — Степан мысленно повторил имя, чтобы получше запомнить. Поль Маас. — Тут важно ваше первое впечатление. У поэтов сильно развита интуиция, она не ошибается.

— Первое впечатление? Поль… Он мне очень понравился. Когда он сказал, что представляет Францию и что я могу помочь моей родной Украине, я ни секунды не колебался. Я был счастлив. Будто очнулся после долгого мучительного сна.

— Что именно он вам сказал? Вспомните, это очень важно. Я знаю, в чем состояли инструкции Мааса, и если он их нарушил, значит, он и есть вражеский агент.

— Он сказал, что сведет меня с настоящими украинцами, которые борются за независимость родины. И познакомил меня сначала с Мироном, а потом…

Объект старательно, обстоятельно выложил всё, что требовалось. Даже жалко его, идиота, стало. Наговорил на две высших меры. К обеденному времени Степан выдоил клиента досуха.

Поэтому когда распахнулось окошко и надзиратель бухнул на полку баланду, Степан подал условный знак, что его можно забирать: уронил алюминиевую миску. Она со звоном ударилась о пол, похлебка разлилась.

— Ешьте мою порцию, — сказал принц. — Вам нужны силы…

А десять минут спустя Степана увели на допрос.

— Бережи вас Боже. Більше не побачимось, — сказал он на прощанье.

Принц перекрестил его по-униатски, справа налево, по длинной габсбургской физиономии стекали слезы.

И всё, последняя «подсадка» закончилась. Свободен!

На следующий день Гончаренко принимал Степана у себя в кабинете. Уже не зека — свободного человека. Обстановка была торжественная. На столе чай, порезанный кусками вафельный торт. Одет Степан был в купленный позавчера костюм.

— Вот тебе первая награда. Носи, заслужил!

Товарищ майор вручил ему и часы «Тиссо».

— Вся сеть раскрыта, все связи установлены. Остался пустяк: получить от Габсбурга-Лотрингена формальные показания. Но этим займутся уже киевские товарищи. Отправляем им наш королевский подарок самолетом. Спасибо тебе, Степа. Отработал на все сто. Прямо жалко расставаться с таким сотрудником. Но партийное слово есть партийное слово, и я его выполню. Лети на волю, исполняй свою мечту!

Видно было, что чекист, хоть и суровый человек, потеплел душой. До слез взволновался и Степан.

Вот уж воистину, les voies du Seigneur sont impénétrables!⁴⁶ Кто бы мог подумать, что из затхлой гебешной камеры, из беспросветной дыры откроется дверь в мир, где светло, ясно и солнечно! Боже! После всех мытарств и вынужденных перевоплощений наконец стать тем, о чем мечтал! После всех мучительных метаморфоз! Склизкое яйцо, мерзкая гусеница, скованная куколка — и наконец прекрасная свободная бабочка! Во Францию после истории с эрцгерцогом, конечно, лучше не соваться. Мало ли, вдруг узнают. Но мир большой. Есть Канада. Есть в конце концов США, великая страна великих возможностей. Быть Стивом Тóкаром не хуже, чем Стефáном Токáром, а Бруклин-бридж еще красивей, чем мост Мирабо.

— … и полетишь как фон-барон, — говорил майор (начало фразы захваченный вихрем мыслей Степан прослушал). — На мягком кресле, с коньячком.

Удивился:

— Куда полечу?

— В Киев. Я ж говорю, еще пустяк остался. Коварную деятельность французской разведки нужно зафиксировать на судебном процессе. Ты там можешь понадобиться в качестве свидетеля обвинения. Особенно, если Лотринген заартачится. Всё будет честь по чести, с присутствием прессы и дипломатического корпуса. А потом — всё. Ты вольная птица, полноправный гражданин СССР. Получаешь от органов путевку в новую светлую жизнь. Я же знаю, чего ты больше всего хочешь — заниматься литературой. Переводить стихи. Место в аспирантуре тебе гарантировано. Институт Тараса Шевченко, высокая марка! А хочешь — в Москву поедешь, в Институт Горького. Квартиру из нашего лимита получишь. Организуем тебе и публикации, и членство в Союзе Писателей. Со временем будешь книги выпускать. Свой проверенный кадр в литературной среде нам ого-го как пригодится. В следующий раз встретимся — буду у тебя автограф просить.

Майор встал. Протянул онемевшему Степану руку.

— Скачи, козаченько! Лети, сокіл! Високо та далеко!

И запел приятным, свежим тенорком: