После обеда, принесенного из офицерской столовой — борщ, биточки, компот — Степан снова уселся за перевод Аполлинера. Стихотворение никак не давалось, но это одно из самых изысканных наслаждений сего неизысканного мира: подбирать к трудному стихотворению ключ, верней отмычку — да такую, чтоб не сломать тонкую внутреннюю конструкцию и чтобы ларчик раскрылся с волшебным звуком, как музыкальная шкатулка.

В оригинале так:

В подстрочном переводе: «Я сорвал этот стебель вереска.\ Осень умерла — помни об этом.\ Мы больше не встретимся на земле.\ Запах времени — стебель вереска.\ И помни, что я тебя жду».

Речь идет о прощании навсегда, печальном и прекрасном. И не просто о прощании — о смерти. Вереск — цветок мертвых, потому что он расцветает в ноябре, в предсмертную пору года.

С утра бился, бился, и всё выходила какая-то слюнявость. Мужественный поэт, которого вскоре тяжело ранят на кровавой войне и которого смерть рано заберет в могилу, получался каким-то жалким нытиком. Интуиция подсказывала, что отмычка в названии цветка.

Bruyère, вереск, по-английски heather, по-польски wzros, по-украински верес, перебирал Степан все известные ему языки. Ответ пришел из немецкого. Erika. Эврика!

Женское имя! Стихотворение нужно сделать женским, и тогда ларчик откроется! А второй трюк — форсировать противопоставление жизни и смерти.

Десять минут спустя первый вариант сложился.

По-польски должно получиться лучше, чем по-русски. Ведь Аполлинер был поляк, в его душе жила меланхолия сонной культуры, зачарованной смертью. А якою буде видмiчка при перекладi на украiнську мову?²⁷ По привычке он мысленно перешел с языка на язык безо всякого усилия.

Степан Токарчук был человек-хамелеон, он не раз менял цвет и рисунок кожи, чтоб не сожрали хищники, и выжил, выжил, хотя имел несчастье родиться в прóклятые времена и в прóклятом месте. Перед эвакуацией из Львова он встретился на улице со своим старым гимназическим учителем, паном Жецким. Тот рассказал, что из их выпуска, тридцати пяти ребят, четверо погибли в тридцать девятом, шестерых забрали немцы, двоих убили партизаны, а все остальные неизвестно где и неизвестно живы ли. Остался только он, Штефек Токáрчук. А вскоре и его не осталось, ураган выдул из родного города. Вероятно, навсегда.

Если посчитать, сколько раз за недлинную жизнь (господи, ведь двадцать восемь лет всего, а кажется, что сто двадцать восемь) — обстоятельства вынуждали менять кожу, выползать из одной в другую, получится… шесть? Нет, больше, потому что каждая «подсадка» — тоже особая метаморфоза, отдельная маленькая жизнь.

Na gut. По порядку.

Маленький Стецько Токарчýк, який розмовляв з татом і мамою по-українськи, поступил в польскую гимназию, потому что все хорошие школы в городе были польские, и сразу же zechciał zostać polakiem²⁸. Украинцев в классе дразнили, над их языком потешались. Три года спустя никому и в голову бы не пришло, что победитель Мицкевичевской олимпиады львовский гимназист Stefan Tokarczuk не поляк. В университете он учился на отделении французской филологии и уже тогда начал переводить Аполлинера — не только из-за красоты стихов, но и из-за духовного родства. Будущий великий поэт тоже был записан в метрике русским именем Владимир, в юности звался на польский лад Вилхелм-Аполлинарий Костровицкий, а стал французом Гийомом Аполлинером.

Но когда грянула война, двадцатилетний студент не стал повторять ошибку своего кумира, к которому французская кожа приросла насмерть — в буквальном смысле: Аполлинер пошел воевать за Францию и получил осколок в голову. Это не моя война, это польская война, а я родился на свет украинцем, сказал себе Штефан Токáрчук, получив повестку. По повестке он не явился, сменил место жительства и снова стал Степаном Токарчукóм. Выбор был правильный — вскоре Львiв сделался частью Украинской Советской Социалистической Республики, а польский университет имени короля Яна Казимежа превратился в украинский — имени Ивана Франко. Жизнь переменилась. Присмотревшись к ней, Степан быстро освоил нетрудный русский язык, вступил в комсомол, обзавелся новыми друзьями. Они называли его Стёпой или Стёпкой, считали своим парнем в доску, и год спустя он уже был русским — для дипломной работы переводил прогрессивных поэтов французского Народного Фронта на язык Пушкина.

Это, стало быть, жизнь номер три. Русская.

Четвертая наступила, когда накануне защиты диплома началась новая война. Члены университетского комитета ВЛКСМ постановили идти добровольцами, и Степа тоже поднял руку, как все, но в военкомат не пришел, а спрятался на чердаке. Он передумал быть русским. Было ясно, что Вермахт расчехвостит Красную Армию.

Неделю спустя город уже был немецким. Токарчук вгрызся в новый язык так, словно от постижения тонкостей Plusquamperfekt и Konjunktiv зависела жизнь. Да так оно и было — зависела. Не прошло года, а Stefan Tokartschuk уже служил als Übersetzer in der Kommandantur der Stadthauptmannschaft Lemberg²⁹. К сожалению, превратиться в немца было невозможно, этого не позволяли арийские законы. Но в сорок четвертом, когда фронт с востока допятился до города, быть немцем он уже расхотел — появилась новая, блистательная мечта: стать канадцем. Там, за океаном, в тихой, далекой стране много бывших украинцев.

Из родного города, куда вот-вот должны были войти Советы и начать расправу над всеми «хиви», Ost-Hilfswilligen³⁰, будущий Стивен ушел с отступающим Вермахтом и несколько месяцев мыкался, ежедневно рискуя жизнью, но в конце концов, найдя дыру в рассыпавшемся западном фронте, перебрался-таки на ту сторону. Полтора года, дожидаясь разрешения на выезд в Канаду, он прожил в британском лагере для перемещенных лиц, близ австрийского Линца. Времени попусту не терял — выучил английский. Начал с переводов легкого Бернса, потом добрался и до трудного Шекспира. Заместитель коменданта мистер Voznyak, украинец из Торонто, восхищался способностями Стива, сулил ему в Канаде хорошее будущее. Но пятая, англоязычная жизнь поманила, да не далась.

Осенью прошлого года британцы подписали с русскими какое-то очередное соглашение, и все бывшие граждане СССР были переданы в распоряжение советской оккупационной администрации. Степан Токарчук, уроженец г. Львова УССР, угодил на фильтрацию, а оттуда прямиком в тюрьму НКВД. Шестая жизнь опять получилась русская. Она была очень плохая — но все-таки жизнь, а не смерть.

Словосочетание Graues Haus, «Серый дом» вселяет в жителей Австрии ужас. Здесь, в подвале Управления контрразведки, — следственная тюрьма, где допрашивают и мучают, а бывает, что и расстреливают. Кто сюда попал, обратно не выходит.

Не вышел и з/к Токарчук, Степан Тарасович, 1919 г.р., проходящий по расстрельной статье 58-3 как активный пособник немецко-фашистских оккупантов. Но и эту экзистенцию он как мог цивилизовал, сделал максимально сносной.

Отдельная камера.

Не нары, а кровать с настоящим матрасом.

Стол и стул.

Тетрадь и карандаши.

Настольная лампа.

Полка с книгами.

Питание по норме среднего комсостава.

Незапертая дверь в коридор. (Это вам не пять шагов от стены к стене, а целых пятьдесят — от глухого торца до решетки, за которой уже лестница. А еще возможность ходить в душ. И не пользоваться парашей).

Каждая из этих ценных льгот была великим свершением, ступенькой вверх из самого нижнего круга ада, где только скрежет зубовный, Zähneklappern, скрегіт зубів — в такой последовательности, потому что больше всего среди арестантов — русских, потом идут немцы, потом украинцы. С представителями других наций Степану за все девять месяцев нынешней жизни работать не доводилось.

Агентурная кличка у него была «Полиглот». Его подсаживали к русским, к немцам и к украинцам. Каждый мог говорить с ним на своем родном языке. И всякий раз, вживаясь во временную роль, Степан менялся. Это была автономная жизнь. Он выполнял оперзадания с таким успехом, потому что не прикидывался, не актерствовал — действительно на время превращался в другого человека.

С майором РОА, который упорно отказывался назвать свое настоящее имя, Степан превратился в русского эмигранта, очень хотевшего знать, на что похожа жизнь Советской России. Майор рассказал славному, наивному парню про свой родной Череповец, помянул улицу, где жил до войны — и вычислили как миленького. (Награда — отдельная камера).

Эсэсмана с нежной фамилией Гёльдерлин раззадорил на похвальбу о том, как они с парнями из взвода однажды fickten³¹ целое женское общежитие на фабрике под Ровно. (Эсэсману — приговор и пуля, Степану — кровать с матрасом).

Неделю просидел с украинцем, которого подозревали в том, что он связной ОУН, но не могли определить из какой фракции — ОУН(м) или ОУН(р). Мужик был кремень. Стонал — зубы у него были выбиты, причиндалы раздавлены — но даже в камере не произносил ни слова. В конце концов Степан размягчил его украинскими песнями, слух у него был превосходный, и голос приятный. Связной оказался не бандеровский — мельниковский. (Так появились стол и стул).

Много чего за эти месяцы было.

Вперед Степан не заглядывал. Просто медленно, трудно карабкался по ступенькам, а душу спасал поэтическим переводом. Десяток книг, в том числе томик Аполлинера, был наградой от майора Рохлина — хозяина нынешней Степановой жизни, заведующего оперативной частью Специзолятора, за удачную работу по одному австрийцу из советского сектора. Австриец работал на американскую разведку, требовалось склонить его к сотрудничеству. Товарищ майор потом отвел Степана в книгохранилище, где конфискат, разрешил: выбирай. И прислал солдата приколотить к стене полку. Эта ступенька вверх была выше всех других, с нее из преисподней просматривался Рай.

Закончив работу со стихотворением, Степан стал готовиться к другому приятному занятию. Скоро надзиратель принесет бритвенные принадлежности. Обычное, даже докучное для свободного человека дело — самому побриться — в тюрьме стало роскошью, из всех зеков доступной, может быть, только Степану. Остальных дважды в неделю брили машинкой, которая выщипывала волоски и драла кожу, настоящая пытка. А ему доверяли лезвие, знали, что Токарчук на охранника не накинется и ЧП с суицидом не устроит.

И вот в коридоре раздались шаги. Сейчас дверь откроется.

Но случилось неожиданное. В дверь постучали.

Степан испуганно вскочил со стула. К зекам, даже привилегированным, не стучатся. И надзиратели, и майор Рохлин в любое время суток просто заходят и всё.

Что за новости? Что это может значить?

— Можна увійти? — спросил незнакомый голос.

— Да-да, пожалуйста, — ответил Степан по-русски, еще больше встревожившись.

Створка медленно открылась. На пороге стоял офицер, приветливо улыбался. Это тоже было непривычно. Контрразведчики если и улыбаются, то угрожающе или насмешливо. Так им предписывает должностная инструкция «Методика ведения допроса». Один раз, когда майор Рохлин отлучился из кабинета, Степан в эту брошюру заглянул.

Незнакомец тоже был майор, с такими же синими петлицами, а улыбался по-доброму.

— Здрастуйте, давайте знайомитися. Моє прізвище Гончаренко.