Полтора часа работы художника, и черно-белая фотография на компьютере начинает приобретать человеческие черты. Соня выдохнула, смотря на получившийся портрет.

– Похоже? – спрашиваю.

– Да… Нет! Не знаю, – пожимает плечами, затем, вылетая из кабинета, бросает: – Извини.

– Ты в порядке? – Выхожу. Ей нужно время, чтобы все осмыслить. Пара минут отдыха не повредит, к тому же мы почти закончили. – Не относись к этому слишком серьезно. Это всего лишь не совсем удачный фоторобот. Ты когда-нибудь видела похожие на человека черно-белые картинки на столбах с надписью «разыскивается»?

– Это он. Просто… Мне кажется, что я поступаю неправильно. – Замолчала, бледнеет, испуганно смотря сквозь меня. – Гриша, Новиков здесь…

Оборачиваюсь, действительно Новиков. Уверенная походка, дорогой костюм, ботинки, часы и холодный, пронзающий до дрожи взгляд. Неудивительно, что блондинка его побаивается, самому не по себе. Любопытно, кто сдал? Афанасьев не мог, не в его интересах, к тому же здесь мы неофициально, значит, узнал из своих источников. Он предупреждал, что его люди следили за моей квартирой – глаза и уши есть везде. Но Сонька не первый день со мной, почему объявился только сейчас, еще и в компании возрастного представительного мужика с проседью в залысине? Голову на отсечение даю, адвокат.

– Григорий, Соня. – Подходит к нам, руку жмет. Ни единой эмоции, лицо каменное, сложно просчитать, о чем думает. – Вижу, вы нашли мою жену. – Издевка. Ясен пень нашел, вместе в участке торчим, прекрасно понимает, что не здесь встретились. Я должен был сообщить сразу, но не сделал этого, ответный ход за ним, я понимал все риски, когда согласился помогать Яне. Впрочем, он не удивлен, что его жена со мной, получается, осознанно решил не вмешиваться. – Я благодарен вам, деньги поступят на счет в течение суток. Сонечка, мы можем ехать домой.

– Нет, не можем! Мы свидетели по делу, нам нужно быть здесь, – выдает девчонка первое, что приходит в голову. Глупое оправдание. На меня косится, защиты ждет. Мне нечем парировать, по закону ее муж прав. – Гриша, скажи ему!

– С делом вопрос закрыт, вам не о чем беспокоиться, – так же спокойно отвечает Новиков, кивком отправляя адвоката в кабинет Афанасьева. – Соня, ты все еще пациентка психиатрической клиники, я являюсь твоим опекуном. Мне жаль, но ты не в том состоянии, чтобы находиться на свободе без присмотра. Можем поехать в больницу, если пожелаешь, или вернуться домой.

– Домой. – Обиженно надувает губы Яна.

– Замечательно. – Новиков доволен ответом. Ненавязчиво проводит рукой по спине жены, а на каменном лице проскальзывает искренняя улыбка: эта блондинка вызывает в нем эмоции, но пока не до конца ясно какие. – Григорий, еще раз благодарю вас за помощь и приношу извинения за доставленные неудобства, моральная компенсация будет добавлена к оговоренной ранее сумме.

Привык тыкать деньгами, устоявшаяся, рабочая модель поведения: всех и все можно купить, главное – цена вопроса и рычаги воздействия. Мне нелогично теперь строить из себя честного альтруиста. Сам продался. Когда я был нужен, Новиков купил меня, устроив Аленку в группу на экспериментальное лечение, сейчас я помеха, ищет, за что зацепиться, откуп – самый простой, безобидный вариант. Доставать тузы из рукава ему пока незачем.

– Отойдем на пару слов? – спрашиваю. Прозвучало слишком уверенно, Новиков приподнимает бровь, не ожидал наглости с моей стороны. Но соглашается.

– Господин Макаров, – неторопливо произносит он, стоит нам завернуть за угол. – Я понимаю, моя жена видит в вас защитника, в какой-то степени друга, разумеется, подобное отношение молодой, красивой девушки не может не льстить. – На лице проскальзывает ревность и что-то похожее на раздражение. – Но я вас разочарую, Григорий, вы интересны Соне исключительно потому, что поддерживаете тот бред, который она несет.

– Не спорю, частично это действительно так, но вы упускаете суть, – усмехаюсь. Это ревность, я не ошибся. Новиков может казаться спокойным удавом, но в глубине души он желает оказаться на моем месте, искренне не понимая, почему его любимая женщина ищет поддержки у постороннего человека. – Соня действительно доверяет мне, но вы ошибаетесь, если считаете, что я слепо верю в переселение душ или обмен телами, но, в отличие от вас, я стараюсь оценивать ситуацию с разных углов. Ваша жена хочет разобраться с тем, что творится в ее голове, и если вы сейчас не дадите ей это сделать, то потеряете ее навсегда. Могу вам сказать из личного опыта, если вы запрете Соню на замок, она найдет способ сбежать. В таком случае ни я, ни вы не сможем ее найти.

– Алена Игоревна чудесная женщина, как и ее сынишка. Занимайтесь своей семьей, Григорий, – без единой эмоции произносит, не отводя взгляда. Угроза? Да, по крайней мере, звучит именно так. – О своей супруге я позабочусь сам.

– Уверены, что это действительно ваша супруга? – не сдерживаюсь. Стоило промолчать, не в свое дело лезу, и все же, обещал пигалице помочь. – Вы были у Игнатовой, хозяйки квартиры на Можайском шоссе. Она вспомнила представительного мужчину, расспрашивающего ее о Яне Лапиной. Это были вы. Два года назад вы поверили этой девчонке, поверили, что она не ваша жена. Почему? – Молчит. Я попал в точку. – Знаете, где я нашел Соню? У себя дома. Она открыла замок отмычкой и ждала меня на кухне. Эта девчонка сбежала из особняка, отвлекла охрану, спустилась по водостоку и перелезла через трехметровый забор. Похоже на женщину, с которой вы жили?

– Что вы предлагаете, Григорий? – Теперь удивляет уже он. Аргументированные возражения, плюсом взращенные за время пребывания жены в психушке сомнения заставили включить критическое мышление. Он бизнесмен, привык грамотно рассматривать каждый из возможных вариантов, иначе бы не достиг многомиллиардного состояния.

– Если хотите вернуть Соню, позвольте ей самой разобраться. Даже если все это только в ее голове, пока она не доиграет роль Яны Лапиной, ни Павел Степанович, ни другие лучшие из лучших светил психиатрии не смогут заставить ее стать той женщиной, которую вы хотите видеть.

– Вам это зачем? Деньги?

– Я ее понимаю. Пять лет, проведенных в стенах больницы под наблюдением врачей, я верил в существование монстров, и никто не мог переубедить. Мне хватило месяца на свободе, чтобы столкнуться со своими внутренними демонами, принять правду такой, какая она есть. Соня не представляет угрозы для общества, посадите под замок, все станет только хуже.

– Мне жаль, что так случилось с вашей дочерью, родители не должны хоронить детей, – почтительно кивает Новиков. – Я подумаю над вашими словами. Сейчас нам пора. До свидания, Григорий.

Уходят. Сонька перед лестницей ко мне оборачивается, расплакаться готова, но молодец, держит себя в руках, эмоции не выплескивает. Поганое чувство. Она мне доверилась, а я подвел. Зря потащились на эту проклятую квартиру! Старуха мертва, девчонку забрал муж, я в участке, еще и этот загадочный Богдан никак не выходит из головы, не говоря уже о сумке, до краев набитой деньгами. Слишком много переменных, детали не стыкуются. Так, стоп, пора выкинуть эти мысли из головы! Меня это больше не касается, с самого начала знал, что не стоит лезть!

Из кабинета Афанасьева показывается адвокат. Довольный, вниз по лестнице за хозяином, как собачонка, бежит, пятки только сверкают. Видимо, добился чего хотел, похвалы ждет.

– Макаров! – Роман зовет. На нервах, из стороны в сторону ходит, разговор с человеком Новикова выдался тяжелым. – Зайди.

– Что он хотел?

– Дело закрыто, за отсутствием состава преступления, – бурчит, кидая мне бумагу с печатью. – Смерть Игнатовой признали несчастным случаем, бабуля потеряла равновесие. Глебов – продажный гад…

– Тупая закрытая черепно-мозговая травма: подкожное кровоизлияние в затылочной области; перелом затылочной кости; ограниченно-диффузные субарахноидальные кровоизлияния, эрозивные разрывы мягких мозговых оболочек, ушибы головного мозга на нижней поверхности полюсов лобных и височных долей обоих полушарий большого мозга, – читаю заключение судмедэксперта, пожимая плечами. – В теории травма соответствует падению с высоты собственного тела. Пожилая женщина вполне могла потерять равновесие, завалиться назад и удариться затылком. – Ничего не указывает на то, что Игнатову толкнули, оборонительных ран нет. Что с уликами? Ты сказал, что в квартире были следы борьбы, дверь съемки вскрыта отмычкой.

– Родственники утверждают, что Игнатова была не в себе последние пару лет, у нее наблюдались вспышки агрессии, она сама могла устроить погром в квартире, к тому же, с их слов, замок вскрывали месяц назад, старуха забыла, потеряла ключи и вызывала мастера.

– Но ты не веришь в эту теорию?

– Нет никаких подтверждений, что у Игнатовой было расстройство, да и история со вскрытием не вяжется. Документации нет, номер мастера найти не удалось, соседи ни о чем подобном не слышали, – вздыхает Афанасьев. – Родственникам выгодна смерть старухи, у Игнатовой три квартиры в Подмосковье, к тому же складывается ощущение, что им неплохо заплатили, чтобы закрыть дело.

– Новиков?

– Формально ничего не указывает на нашего бизнесмена, не подкопаешься, – качает головой, постукивая карандашом. Афанасьев уверен, что бабульку убили, но руки связаны, поэтому и бесится. – Так, ладно. Одно хорошо, теперь вы с блондиночкой не подозреваемые.

– Как Игорь узнал, что мы здесь?

– К чему ты ведешь?

– Он не мог знать, что старуха мертва, если только сам не замешан в этом.

– У Новикова алиби. Но с его деньгами это не проблема, мог запросто нанять человека. Может, когда запахло жареным, Софья сама сообщила мужу, что сделала, чтобы он ее прикрыл? Эта семейка точно замешана, но пока непонятно, как именно. Я упомянул адвокату про сумку, он сказал, что впервые слышит о ней.

– Логично. Если он хотел прикрыть Соньку, то зачем акцентировать внимание на вещи, которую мы с ней стащили из квартиры? Это первое, что указывает на нас в качестве подозреваемых.

– Макаров, я немало адвокатов за свой век повидал. Информация для них на вес золота, особенно такого рода. Этот жук даже не заинтересовался содержимым, – постукивая по столу, качает головой Роман. – Он был готов к вопросу. Уверен, что девчонка не могла этого сделать?

– Уверен.

– Значит, остается наш миллиардер, к которому не подкопаешься.

– Есть еще Богдан.

– Богдан, – задумчиво повторяет. – Мы даже не знаем, есть ли этот Богдан на самом деле, но у нас есть какой-никакой фоторобот… Ладно, попрошу ребят прогнать по базам, на сегодня закончили, у меня совещание через пять минут. Езжай домой. – Согласен. У двери останавливаюсь, замялся, никак не решусь, просить или нет. – Чего застыл? Говори уже.

– Выпиши пропуск, – выдавливаю. Импульсивное решение, сам от себя не ожидал. Мила победила, может радоваться полной капитуляции. – Хочу навестить девочку.

– Сразу бы так, – выдыхает подполковник, подписывая бумагу. – У тебя время до конца недели, в понедельник Катю заберут в интернат. Если сможешь убедить ее выдать информацию, может, удастся оставить девочку под опекой органов еще на какое-то время. Макаров, постарайся что-то узнать, в противном случае у меня связаны руки. Девочка неконтактная, ведет себя как раненый волчонок, с другими детьми ей придется несладко. Я пытался найти приемную семью по своим каналам, но пока ни желающих, ни родственников не нашлось. Ребенок с искалеченной психикой, никто не готов взять на себя такую ответственность. Мне нужно больше времени.

– Я понял. Спасибо.

* * *

От отделения полиции до госпиталя час пешком. По пути в магазин с игрушками заскочил, минут двадцать-тридцать возле полок простоял, так ничего не выбрал. Кате Котовой не нужны ни огромные плюшевые мишки, ни наборы декоративной косметики, ни разнообразные брелочки, ни тапочки с единорогами. Ее детство закончилось в день похищения. Чтобы выжить в заключении, малышке пришлось исказить восприятие реальности, опираясь на инстинкт самосохранения. Жертва, попавшая в травмирующую обстановку, считает, что демонстрация послушания – это единственный способ завоевания благосклонности со стороны агрессора. Рано или поздно исключительно демонстративное смирение и подчинение приобретают реальный характер. Со временем маска срастается с личностью, формируя защитно-бессознательную травматическую связь. Заложники начинают сопереживать захватчику, оправдывают их действия и, в конечном счете, отождествляют себя с ними, перенимая их идеи, и искренне убеждают себя, что принесенная ими жертва необходима для достижения единой цели. Стокгольмский синдром в действии. Так было с Милой, с другими похищенными девочками, и Катя не исключение. Она не идет на контакт с правоохранительными органами, психологами и сотрудниками больницы по одной простой причине: мы враги, отнявшие у нее самого близкого человека, который «оберегал и заботился» о ней на протяжении пяти лет.

Не заметил, как добрался до пункта назначения. Обычная детская больница: стены покрашены светлой краской, на окнах вырезанные из бумаги фигурки сказочных персонажей, на полу серая плитка, приглушенный свет специфических ламп, издающих ненавязчивое жужжание, присущее всем медицинским учреждениям. Ребят в коридоре нет, пустая игровая комната. Поздно пришел, отбой через полчаса, малышню по палатам разогнали готовиться ко сну. Если бы не пропуск от товарища подполковника, развернули бы меня еще на проходной, но смятая бумажка дает карт-бланш, позволяя нахально врываться в привычный распорядок дня.

– А вы у нас кто? – вырывает из мыслей женский голос. Полноватая женщина в белом халате с химической завивкой на голове, напоминающей взрыв на макаронной фабрике. Лицо по-матерински доброе, часто улыбается, морщинки вокруг рта выдают. Врачи и медсестры в своем большинстве угрюмы, задумчивы, много мыслей в голове, это, должно быть, нянечка. Точно нянечка, книжка со сказками из кармана торчит, детям читала перед сном, только освободилась, время вечернего обхода. Бумагу протягиваю, вздыхает, поняла, от кого пришел. – Вы от подполковника? Очередной психолог? На полицейского не походите.

– Типа того, консультант, – отвечаю. – Проводите меня к ее палате?

– Первый раз у нас? Что же, пойдемте, – нехотя соглашается. – Часы приема у нас с 14:00 до 19:00, в следующий раз приходите вовремя, замучили уже ребенка своими визитами, она и так, бедная, натерпелась.

– Расскажете о ней?

– Нечего рассказывать. Девочка замкнутая, из палаты практически не выходит, да и после жалобы одной из родительниц доктора побаиваются ее выпускать играть с другими детьми.

– Проявляет агрессию?

– Не физическую. Колкая на язычок, довела ребят до слез, они родителям нажаловались, те заявление главврачу написали, вот такие дела. Но мальчишки сами виноваты, задирали, она и ответила. – Тяжело вздыхает, искренне жалея девчушку. – Главврач органам опеки сообщил, Катенька здорова, медицинская помощь ей не нужна, у нас все же здесь не приют. Может быть, родителей для малышки подыщут. Сложно ей будет в детдоме с другими детками сойтись.

Подходим, справа по коридору последняя дверь с остеклением и приоткрытыми жалюзи. На палату мало чем смахивает, скорее – процедурный кабинет или перевязочная, оборудованная под небольшую комнатку. Девчушка здесь как на ладони, ребятня, должно быть, частенько заглядывают, детское любопытство не воспринимает допустимых границ личного пространства. Неудивительно, что сорвалась. Кому понравится роль зверюшки за стеклом?

– Следствие настояло, чтобы мы ребенка поселили в одноместную палату, а у нас муниципальная больница, детишки по четверо лежат. Вот, распорядились выделить процедурный кабинет, – предвидя мой вопрос, поясняет. – Заходите?

Останавливаюсь как вкопанный. Уже пришел, тряпка, нечего на месте мяться! Но не выходит взять себя в руки. Катя сидит на кровати с книжкой, притворяется, что читает. Поза защитная, губы сжаты, ручки напряжены. Слышит голоса за дверью, не знает, кого ждать на этот раз. Нянечка сразу дала понять, что я далеко не первый неприятный гость, с которым ей пришлось столкнуться.

Я видел портрет девочки пятилетней давности: маленький голубоглазый ангелочек с озорной беззубой улыбкой. Но сейчас от этой счастливой малышки ничего не осталось: скелет, обтянутый бледной, отдающей синевой кожей. Белоснежные волосики поредели, от прежних кудряшек остались только завитки на блеклых посеревших концах. Одни кости… Острые плечики, выпирающие через зеленую футболку, и тоненькие ножки-спички. Из-за чрезмерной худобы даже глаза на лице кажутся непропорционально большими. Детей не морили голодом, следили за здоровьем… Почему ребенок в таком состоянии?!

– Заходите? Через двадцать минут отбой.

– Завтра. В часы посещений, пусть отдыхает, – не своим голосом произношу. – До свидания.

Позорное бегство. Нянечка, кажется, вслед что-то крикнула, не разобрал. Каша в голове. Страх с ужасом вперемешку. Не могу дышать… Мне нужно на воздух!

– Что же, Макаров, ты хотя бы попытался, – иронизирует Мила, как только на улице оказываемся. – Куда теперь?

– В бар, – короткий ответ. Хочу напиться.