Лейтенант Николаев надел больничный халат и пошёл отыскивать главного врача.

У третьей палаты он остановился и заглянул в дырочку, процарапанную в матовом стекле.

По комнате ходил седоусый человек в расстёгнутом халате. Он огибал табуретку, стоявшую на его дороге, тремя длинными шагами достигал тумбочки, внимательно разглядывал пятнышко на стене, говорил, вернее — гремел густейшим басом: «Так…» Поворачивался, опять обходил табуретку, на этот раз с другой стороны, подходил к изголовью кровати, на которой спал черноволосый мальчик, и громыхал: «Так-то…»

Николаев осторожно открыл дверь и вошёл в палату. Доктор указал ему глазами на табуретку, повернулся и, не останавливаясь, зашагал от кровати до стены.

Мальчик ворочался и скрипел зубами. Иногда он стонал и с трудом — жилы надувались на тонкой шее — поднимал голову.

Николаев, не отрывая глаз от мальчика, сказал:

— Двадцать третий.

— Что «двадцать третий»? — спросил седоусый не останавливаясь.

— Двадцать третий рейс совершаете, Иван Петрович. Вы бы хоть табуретку переставили — мешает.

Седоусый сбился с ноги.

— А известно ли вам, товарищ лейтенант, — доктор сделал страшные глаза, — что приёмные часы установлены с трёх до семи?

Николаев молчал. Он хорошо знал характер своего приятеля. Доктор повышал свой громоподобный голос:

— Нарушать больничные порядки я не позволю!.. И не возражайте!

Мальчик что-то забормотал. Доктор замахал на Николаева руками и зашипел:

— Тише, прошу не шуметь…

Он осторожно положил руку на лоб больного. Мальчик притих. Доктор заворчал:

— Ваши молодцы тоже… рады стараться… Эдак не только мальчишку — меня напугать можно…

Николаев хотел рассказать доктору, как пограничники привели к нему мальчика, полуголого, худого, как он неожиданно уснул за обедом и почувствовал себя плохо, да вспомнил, что не один раз говорил об этом, и промолчал.

А доктор всё ворчал, но так тихо и невнятно, что казалось, будто слова застревают в его жёстких усах и не могут вырваться наружу. Наконец он окончательно умолк и стал ходить по комнате, на этот раз описывая правильные круги.

— Так вы серьёзно решили взять его к себе?

Николаев замялся:

— Ну… на время, конечно, пока я здесь… Ведь армия скоро покинет Корею. Меня, видите ли, очень интересуют языки восточные. Китайский я немного знаю… А корейцы, знаете, такой поэтический народ… Я записал несколько песен. Чудо!

Доктор прислушался:

— А ну-ка, отойдите!

Николаев отошёл от кровати. Доктор нахмурился и достал из кармана трубку.

Мальчик говорил:

— Здравствуй, Пек Чан… Я знал, что ты что-нибудь придумаешь… Надо сказать бабушке, чтобы она шла не через горы, а прямо к Тек Сану. Как ты думаешь?.. Ей будет трудно на перевале… А ты молодец, Пек Чан!.. Я расскажу Ким Ир Сену, как ты меня спас на перевале…

Николаев со словариком в руках напряжённо вслушивался в бред Кай Су. Найдя нужные слова, он нагнулся над подушкой и сказал по-корейски:

— Русские — друзья корейцев.

Сухие губы Кай Су сложились в улыбку.

— Да он весельчак! — загремел Иван Петрович и откинул одеяло.

Он потыкал пальцем в острые рёбра и проворчал:

— Богатырь! Ишь мускулы-то, хоть сейчас в цирк… В чём только душа держится! Н-да… Крайняя степень истощения… А как сердце? — Приложил трубку и весело добавил: — А сердце — высший сорт!

Николаев спросил топотом, как обычно говорят у постели больного:

— Поправится?

— А как же! — ответил доктор, укрывая мальчика. — Только вот что, Коля. Ваша затея весьма неудачна: человек вы занятой, а ему, — он кивнул на Кай Су, — строжайший режим требуется. Оставьте-ка его мне. У нас порядочек, уход…

Николаев заволновался:

— Нет, позвольте, Иван Петрович, вы заняты не меньше моего! А спать он будет на диване.

— Ну, раз на диване, тогда конечно… — И доктор, довольный, что так удачно подшутил над товарищем, рассмеялся.

Николаев успокоился.

— Какое же это заболевание? — спросил он помолчав.

— Южное… Голод.

Доктор открыл окно. В комнату ворвалась стройная песня: мимо больницы мерным шагом проходила колонна девушек и юношей. Корейская молодёжь готовилась к празднику.

— Отличный край! — пробасил доктор в усы. — Кабы не Волга, ни за что бы не уехал отсюда… А этого младенца надо рыбьим жиром поить. Не забудете? Впрочем, я вам всё запишу.

…У больничных ворот доктор взял Николаева за пуговицу кителя:

— По утрам — шоколад… А главное — фрукты, фрукты, фрукты!..

Доктор поднялся по лестнице и скрылся за дверью.