В такси задергался глаз. Дома она сразу выпила успокоительное. Не помогло. Никогда не помогало.

Усевшись на подоконник с чашкой ромашкового чая, она тупо смотрела в темноту. Ярость понемногу улеглась.

Ну и зачем?

Он не сделал ничего такого. Его взгляд на вещи отличается от ее радикальностью, но это же не повод расставаться, не повод отказываться от своего человека, самого близкого для нее человека.

Или?

Рано или поздно мы превращаемся в то, чего больше всего боимся. Софья могла бы стать Еленой Георгиевной, но, кажется, чем дальше, тем больше ее несет в сторону матери.

Сколько у нее осталось? Лет двенадцать?

Папа, почему вы с мамой ссоритесь?

Потому что нам не все равно. Ссориться не плохо. Плохо, когда мы перестанем разговаривать.

Она приложила холодную ладонь к дергающемуся глазу и вспомнила свой последний разговор с отцом. В тот момент все и случилось. Тогда она и превратилась в мамину дочь, пусть и с опозданием лет на двадцать.

Тогда ее глаз дергался почти постоянно. С начала марта со всех сторон надвигались пугающие новости, обещания скорой войны и расправы. Софья звонила родителям и плакала в трубку, упрашивая все бросить и приехать к ней: она смогла бы поселить их в общежитие дней на десять, а за это время они подыскали бы квартиру.

– Доча, ты не переживай, – бурчал отец.

– Они сказали, что введут войска!

– Может, введут, а может, и нет. Это как динозавра встретить. А экзамены у тебя точно будут. Так что не отвлекайся.

Соня шмыгнула носом в трубку и тихо задала главный вопрос:

– Как она?

Отец помолчал, раздался скрип входной двери. Выходит в сад, поняла она.

– Беспокойно, конечно.

– Это из-за нее вы не приедете?

Вздох.

– Для мамы это дело принципа, сама знаешь.

Она насупилась:

– Вечно она так. Иногда я не понимаю, как ты с ней уживаешься.

– Иногда я сам не понимаю. – Он помолчал и добавил: – Ты не волнуйся, без нас как-нибудь разберутся. Всегда разбирались, и сейчас что-нибудь получится, а мы уж приспособимся, как обычно.

Соня послушалась отца и нырнула в учебу, где нервный тик легко сваливался на банальное перенапряжение. Сдала все на удивление отлично, оставалась только защита диплома, а там и до аспирантуры рукой подать.

После экзамена она первым делом набрала отца, хотя знала, что накануне они хотели съездить в горы. Абонент оказался вне зоны доступа, так что она сбросила короткое сообщение: все сдала, оценка «отлично».

Потом вместе с одногруппницами они отправились отмечать. До этого несколько вечеров подряд готовились все вместе, прогоняя бесконечные списки литературы и многочисленные словоформы. Голова кипела, и хотелось ее чем-то остудить.

Долго просидели в кафе, потом пошли гулять. К Тане приехал парень с другом Димой, аспирантом физмата. Тот сразу же стал наворачивать круги вокруг Софьи, а она была не против. В итоге уже вчетвером они направились в бар. На экране выскакивали пропущенные от отца. Софья бросала взгляд на телефон, но не хотела отвлекаться: она была изрядно пьяна и настроена на веселый вечер. Дима без конца болтал о своей диссертации, было непонятно, но еще и нетрезво, поэтому интересно. Домой они с Таней добирались на такси уже под утро, к окончанию комендантского часа в общежитии.

Взглянув перед сном на экран, она увидела пять пропущенных от отца и подумала: завтра, завтра, поговорим уже завтра, тем более через два дня я все равно вылетаю домой.

А потом случилось завтра.

Она проснулась от непрекращавшегося гула под подушкой. На часах шесть утра. Будильник? Никуда же сегодня не надо. Звонок! Номер городской, а город ей известен. Еле попадая, она нажала кнопку приема вызова, случайно включив при этом громкую связь.

– Софья Покровская? – Сухой женский голос гулко отскакивал от стен комнаты. Соседка высунулась из-под одеяла и постучала по виску: «Ты чего вообще?»

Соня выползла в коридор и припала к двери.

– Да, – еле пробормотала она. Ее все еще болтало, а все съеденное и выпитое свернулось внутри в комок.

– Мы вам вчера звонили.

Она вспомнила пропущенные и сглотнула.

– Вы?

– Да. Вас беспокоят из республиканской больницы номер…

Перед глазами все поплыло. Сползла вниз, пыталась вслушиваться, но не получалось.

– Пожалуйста, – пришлось прервать женщину. – Пожалуйста, мне все равно, что случилось, только ответьте: они живы?

– Да, – голос женщины прозвучал чуть мягче. – Вашего отца уже стабилизировали.

– А мама? – она едва выдавила.

– В реанимации, состояние очень тяжелое. Нужно переливание, мы еще и поэтому пытались до вас дозвониться. Ваш отец не может, конфликт резусов, да и он очень слабый. Если вы хотите… – Она сделала паузу. – Вам лучше приехать как можно быстрее. Мы ни за что не можем ручаться.

Софья все поняла. Она зажала рот рукой, чтобы не крикнуть.

– Вылетаю.

Игнорируя вопросы соседки, она спешно оделась, схватила документы, карты и вылетела на улицу. На обочине задрала руку, поймала машину и помчалась в аэропорт. Там творилась суматоха, толпы людей толкались перед мониторами, что-то взволнованно обсуждая. Софья хотела сдать старый билет и взять новый, но девушка на кассе была неумолима.

– Извините, все билеты раскуплены. Вы можете только ждать – вдруг кто-то опоздает на свой рейс, тогда мы вас пропустим.

– Я не могу надеяться на «вдруг»! Неужели даже бизнеса нет? – Софья едва держалась за стойку.

Девушка смотрела на нее с удивлением.

– Бизнес у нас вообще в первую очередь раскупили. Серьезные люди знают, к чему дело идет.

Софья терла лоб и повторяла одно и то же:

– Мне надо добраться! Мне надо добраться! Мне надо добраться!

Девушка застучала длинными коготками в стразах по клавиатуре.

– Смотрите, можно попробовать с пересадкой. Вот сюда добираетесь самолетом, а потом паромом. Там уже нет пограничников, всех убрали.

– Убрали? – не поняла Софья.

Девушка покачала головой.

– Ну не буквально, наверное.

– Давайте, – Софья тряхнула головой. – Все лучше, чем ждать.

Через два часа она сидела в самолете, летящем хотя бы частично в нужном ей направлении. Она сжимала и разжимала кулак, словно таким образом могла вкачать свою кровь, свою жизнь туда, в нее, и повторяла про себя: «Держись, держись, держись!» Из аэропорта она вновь взяла такси, но на подъезде к переправе ее поджидал очередной удар. Дороги оказались забиты машинами и автобусами в обе стороны.

– Почему все стоят?

– Пробка, наверное, – пожал плечами таксист.

– Я не могу ждать!

Кулаки сжимаются и разжимаются.

– Здесь километра полтора идти. Вы без багажа, так что минут за пятнадцать доберетесь…

Софья сунула ему крупную купюру и собралась бежать, но он удержал ее и дал сдачу.

– Бог в помощь.

– Спасибо, – растрогалась Софья.

Таксист оказался прав: она быстро дошла до переправы – но тут же обнаружилась и причина огромной пробки.

Море, ее родное, любимое, близкое море взбунтовалось: черные волны ощерились белой пеной, поднимались и разлетались брызгами во все стороны, раскачивая баржи на причале. Суетливо размахивающие крыльями чайки зависли в небе, тщетно пытаясь сопротивляться силе ветра. Жизнь здесь как будто бы поставили на паузу.

Софья смотрела в небо, вспоминая сказку о двух лягушках, одна из которых тонула, а другая всеми силами дергала лапками, чтобы сбить масло.

Но что, если ты бьешь лапками и все равно тонешь?

Видеть так нужный ей сейчас берег она могла, а добраться туда – нет.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, у меня мать в реанимации, а у вас никакой информации не было о шторме, пожалуйста, – молила Софья.

– Да налетело во как, никто не знал. Девушка, мы-то здесь при чем! Мы за погоду не в ответе. Самолетом бы летели!

Софья взвыла, по лицу потекло беспомощной злостью:

– Мне надо домой! Домой! Немедленно! Как же вы не понимаете?

К ней подошел мужчина в форме и схватил за локоток.

– Успокойтесь, девушка, тут всем куда-то надо. Ничего не поделать, придется ждать. Говорят, к утру уже немного успокоится и начнут отправлять партиями. – Он понизил голос: – Я посажу вас на первый паром, только ведите себя тихо.

Она вцепилась ему в руку.

– Обещаете?

– Слово офицера.

Она кивнула и села на лавку, обхватив голову руками. Если б она не была так занята собой, если б ответила на телефон вчера, то сейчас была бы уже с родителями.

Если бы она действительно была той самой лягушкой, которая бьет лапками достаточно сильно.

Кажется, ей все-таки удалось уснуть. Когда она открыла глаза, ее тряс офицер.

– Девушка, – прошептал он, – пойдем-ка со мной.

Не соображая, где находится, она покорно поплелась следом. Шторм сменился штилем, обновившаяся вода была прозрачной и ледяной. Тусклое небо было затянуто густыми тучами.

В паром набились помято-сонные люди. Софья хотела было пройти в трюм, но поняла, что опять уснет и ей станет только хуже, поэтому и села на верхней палубе. Ее малая родина казалась сейчас чужой – верно, из-за того, что таким путем она никогда не добиралась. Все как будто бы необратимо изменилось.

На том берегу царил хаос: за руки хватали таксисты, водители автобусов в рупоры объявляли рейсы. Она даже не думала торговаться, но таксист был серьезно настроен заработать больше и найти еще пассажиров. Софья, глядя в одну точку, безучастно сжимала и разжимала кулак, пока на заднее сиденье к ней не плюхнулась румяная женщина.

– Вместе поедем, да?

Софья кивнула. Ей было все равно, хотя она предпочла бы менее оживленную попутчицу.

Она набирала и набирала номер больницы – тот все так же не отвечал, как и отцовский.

Держись, только держись.

Женщина, представившаяся Оксаной, всю дорогу рассказывала, что ее дочь и внуки живут здесь, вот они и катаются друг к другу в гости через переправу, а теперь-то будет намного удобнее, все приведут в порядок. Софья слушала вполуха и кивала: болтовня попутчицы все же отвлекала ее от неотступно-тревожных мыслей.

Наконец Оксана добралась до своего пункта назначения, помахала Софье и на прощанье всучила свой номер. Софья только вяло улыбнулась в ответ. Ехать было еще минут сорок.

– Можете быстрее? – Она старалась, чтобы ее просьба прозвучала вежливо. Таксист озвучил сумму сверху, она нетерпеливо махнула: – Ладно, ладно, только поезжайте.

Он кивнул и включил радио:

– Так веселее.

Софья вновь принялась сжимать и разжимать кулак – «держись!» – слушая сбивчиво-ликующую речь ведущих. Повторялись разные цифры, говорилось о безмятежном будущем. Повсюду развевались флаги – тех же цветов, что и раньше, но в другой комбинации. На улицах мелькали люди с красными повязками на руках.

К тому моменту, когда они добрались до больницы, небо уже очистилось, так что едва ли кто поверил бы, что еще недавно здесь прошла буря.

Софья оставила водителю свой заработок за несколько недель репетиторства и вбежала в здание больницы.

– Девушка, посещения с девяти!

Тут Софья не выдержала. Открыла рот и высказала все, что накопилось за последние сутки: про то, как она добиралась, сколько она заплатила и куда именно идти суровой даме.

– Фамилия, – процедила пунцовая женщина.

Соня назвала данные матери, та пробила быстро, подняла глаза и смущенно пробормотала:

– Так это вам не к нам, а… через дорогу.

– А что там?

– Морг.

Она закрыла глаза и начитала считать до десяти, все еще сжимая и разжимая кулак.

Что ж, она знала, знала еще на переправе, знала, когда увидела чаек, когда поняла, что она из тех лягушек, что тонут.

Выдохнула и попросила посмотреть фамилию отца.

Женщина чуть более нервно прощелкала.

– Второй этаж, десятая палата. Он в послеоперационной один, так что можете пройти. Только бахилы наденьте.

Софья направилась в сторону лифта, но администратор ее окликнула.

– Не работает, по лестнице.

– Это же больница, как без лифта? – она спросила скорее на автомате.

Администратор только хлопнула стеклянным окошком.

Софья поднималась по обшарпанной лестнице, выкрашенной в грязно-голубой цвет с желтой каймой. В пролете пахло сигаретами. Ее тошнило от этого запаха, от вида забитой обмусоленными окурками пепельницы, от общей убогости. Она не могла поверить, что мама умерла в таком месте.

Она не могла поверить, что мама умерла.

В палату зашла без стука. Прижала руки ко рту, чтобы не взвизгнуть. Ее папа, такой высокий красивый сильный папа лежал безжизненным, обмотанным белым куском на кровати. Вместо лица сплошное фиолетовое пятно.

– Папочка, – тихо прошептала она.

Он сразу открыл глаза – точнее, один опухший глаз, залитый кровью.

– Соня.

Подошла к кровати и села на пол рядом, уткнувшись головой в его ладонь.

– Папа, как же так, как же так?

– Соня, скажи мне, где мама. Они мне не говорят.

Она только заплакала. Он издал клокочущий звук, напомнивший Софье крик вчерашних чаек, так и не сумевших справиться с ветром.

– Это все я виноват…

– Не надо, папа, это несчастный случай.

– Нет, Соня, нет. Это все я.

Что-то в его тоне заставило ее с силой сжать отцовскую ладонь.

– Что произошло?

Отец заговорил.

Днем раньше они с мамой отправились в горы, а по пути заехали в ближайший город. На площади в самом центре проходила демонстрация в поддержку присоединения, звучали громкие лозунги. Мама ничего не сказала, и он удивился. Она молчала до той самой минуты, пока они не вышли из машины и не отправились по туристической тропе. Там, встав у обрыва, она сказала:

– Я думаю, меня скоро заберут. Ты должен подготовить Соню.

– Что за ерунда?

– Они уже начали аресты. Я возьму плакат и пойду стоять перед участком, и я буду стоять так весь день перед каждым участком, пока меня не заберут. И меня заберут.

Он тяжело вздохнул:

– Ну и зачем тебе это?

– Затем, что муж у меня предатель, а я за него в ответе. Ты записался в избирательную комиссию, я знаю.

– Откуда?

– Какая разница?

Она говорила, не глядя на него, уставившись в пропасть внизу, где билось белое от пены море. Отец подошел ближе и потянул за руку вглубь.

– Не надо плевать против ветра. Будем жить спокойно. Как раньше.

– Ты так и не понял. Как раньше уже ничего не будет.

Она вырвала руку и ушла вперед, и шла так быстро, что он едва за ней поспевал, сворачивала вбок, прочь от основной тропы, кружила и шла неумолимо, неотвратимо, только вперед, она шла и молчала, а он шел следом и боялся проронить хоть слово, уже зная, что она скажет в следующий миг, его жена, его терпеливый цветок, который все же устал его терпеть. Они проплутали так в лесу у предгорья до сумерек, пока он не решился схватить ее за руку и сказал, что пора домой. Она молча кивнула, и тогда они наконец сели в машину и поехали по серпантину. Он страшно хотел, чтобы она заговорила, и страшно этого боялся.

Наконец она сказала:

– Сначала ты забрал у меня дочь. Теперь ты забираешь мой дом. Я ведь должна была знать – еще тогда, как тебя увидела. Я знала, что так все и будет. Ты же забрал мой дом. Как можно было верить, что ты не сделаешь этого снова?

Совсем стемнело, серпантин все кружил, он выдохся за время изнуряющей гонки по тропам, а перед глазами застыла влажная пелена. Он проморгался, повернул голову к жене и сказал:

– Я не хочу разводиться.

И тут же увидел ужас на ее лице.

Машина летела с обрыва вниз.

Софья молчит.

– Скажи что-нибудь.

Софья молчит.

– Соня, пожалуйста.

Софья молчит.

Он плачет. Из красного глаза полились слезы, которые жгли раны.

– Соня, ты же всегда знала, как я к этому относился. Была одна страна, было все понятно, а это так, случайность, ошибка. Вы все это знали. И она тоже.

Софья молчит.

– Ты ведь туда уехала. Ты сама живешь там, так почему мне нельзя? Есть разница между страной рождения и Родиной, и ты выбрала Родину. Почему нам здесь нельзя?

Она наконец разлепляет губы:

– Потому что ты убил маму.

Он с силой протягивает к ней руку и с присвистом выдыхает:

– Соня, прости меня.

Софья качает головой и выходит из палаты прочь. Ее путь лежит к моргу. Надо заняться похоронами.

Вечером раздался звонок.

– Софья Покровская?

Она узнала этот голос. Тот же самый.

– Да?

– Приносим свои соболезнования.

– Спасибо, конечно, но не поздновато ли?

– Поздновато? – В голосе удивление.

– Мать скончалась ночью.

Мать, не мама. Мама – слишком больно.

Послышался вздох.

– Софья Львовна, мне очень жаль, но речь идет о Льве Вениаминовиче.

Хирургическое вмешательство… Послеоперационное восстановление… Легочная эмболия… Венозный тромбоз…

– Я не понимаю, – она выкрикнула в трубку. – Не понимаю!

– Тромб оторвался. Все произошло очень быстро, без мучений. Ваш отец ослабил бинты – пациенты часто так делают, хотя мы запрещаем настрого. То рука почешется, то нога – за каждым не уследишь…

Вот теперь она поняла, что случилось.

– Софья Львовна, вы слышите?

Софья швырнула телефон на асфальт.

Похороны будут двойные. А после них она поедет в свое любимое место.

Все случится быстро. И без мучений.

Софья проснулась от резкого стука в дверь и застонала: после ночи на подоконнике нестерпимо ныла шея. Она подошла к глазку и вздохнула: снаружи стоял Андрей. Открыла ему и застыла в проходе. Он смотрел на нее исподлобья.

– Прости. Ты была права. Нельзя было тебя подставлять. Если я хочу сделать что-то такое, это значит, что я должен делать это сам.

Она кивнула и пустила его в квартиру.

Андрей прошел, не снимая куртку, на кухню и сел на стул.

– Я очень боюсь тебя потерять. Но так мы далеко не уедем. И я уже не понимаю, хочешь ли ты вообще ехать куда-то? Со мной? Соня, когда мы пойдем в загс?

Софья едва не заскрежетала зубами и отвернулась к шкафу, делая вид, что ищет кофе, – лишь бы избежать ответа. Его угрюмое молчание заполняло воздух так, что ей немедленно захотелось открыть окна пошире.

Наконец она поставила перед ним чашку и выдала:

– Я придумала, с чего можно начать выпуск. Чем зацепить.

– И?

– Послушай. «Ты помнишь, в детстве были такие картинки-загадки… Вроде бы обыкновенные рисунки, но с ошибками – часы без стрелок; тень падает не в ту сторону; солнце и звезды одновременно на небосводе. И подпись: „Что не так на картине?“»…

* * *

– Вы не рассказывали об этом в прошлый раз.

– Нет, конечно. Скажи я тогда, и вы бы сразу записали меня во враги народа, разве нет?

– Мне очень жаль. Это страшный груз для кого угодно.

– Не надо жалости. Я не для того вам об этом рассказала.

– Для чего же?

– А просто так.

Он вздохнул:

– Я так понимаю, мы подошли к концу?

– Почти. Пожалуй, вам пора включить диктофон.

Он качает головой:

– Вы поняли?

Софья грустно усмехается:

– Мы и в этом с вами коллеги. Вы нажали два раза, во второй раз выключили. Все экзамены на такие же… агрегаты, прости господи, пишутся. Я знаю, как он работает.

– Уверены, что готовы?

Она сжимает руку под столом.

– Да.

Диктофон начинает прокручивать секунды.

Сколько у нее еще осталось?