Стоило ему войти в кабинет, и воздух сгущался от маятной тоски.

Стоило ей поднять глаза, и она натыкалась на упрямо-нетерпеливый взгляд.

Стоило ему подойти, чтобы сдать работу, как она едва сдерживалась, чтобы не зажмуриться, как на картинке If I ignore it, maybe it will go away.

Шустрый, болтливый, порывистый, легкий на подъем Тима сох от любовной тоски. Красивое, почти девичье лицо вытянулось и побледнело, жидкая бороденка торчала унылыми кустами, глаза запали и казались еще зеленее от теперь уже постоянных синяков.

На удивление он не донимал ее в соцсетях. Когда она только пришла в школу, такое случалось нередко. Тогда, будучи моложе и наивнее, она не раз сталкивалась с чрезмерно энергичными старшеклассниками, которые осыпали ее лайками, комментариями и многозначительными сообщениями. Софье понадобилось время, чтобы научиться отличать подобострастно-услужливую навязчивость школьников, которые боялись остаться без нужной пятерки, от тоскливой липкости безответных страстей. Впрочем, она быстро стала отвечать (или вовсе не отвечать) и тем и другим односложно и прохладно, предлагая писать в рабочее время на рабочую почту. С появлением внутришкольных соцсетей общение учителей и ребят стало проходить под надзором родителей и директора, поэтому поток пубертатного спама пошел на спад.

Он не писал ей в соцсетях, но он писал ей сочинения – многостраничные, пространные, путаные, перемежающиеся со стихами, – и не по заданной теме. Увидев знакомый почерк, она замирала, не зная, как быть: отложить напоследок или впиться сейчас, чтобы освободиться от этой повинности.

От повинности освободиться можно, но как освободиться от чувства вины? Софья не могла не думать о том, что она действительно потеряла нюх и дала подойти Вихреву слишком близко. Стихи, спектакль, учения связали их накрепко, а директорская запись эту связь еще и увековечила.

Получив несколько работ по «Гранатовому браслету», парочку по Бунину и еще кипу по лирике, Софья заключила, что русская литература явно не способствует избавлению от любовной горячки. От бунинского «Он был очень влюблен, а когда влюблен, всегда стреляют в себя» ее вновь стало подташнивать. Давно уже стоило обратиться к психологу, которого в школе завели ее же стараниями, однако Софья боялась. Боялась, что ей этого не спустит с рук директор, боялась, что оскорбится Вихрев. Позволить кому-то копаться в этом бурном юношеском потоке казалось почти предательством.

Ей самой не повредил бы психолог, ведь главным чувством, руководившим ей все это время, оставался стыд. Стоп-кадр с непристойной сценой так и стоял у нее перед глазами. Вся эта история казалась жутким учительским кошмаром, где она преступница у позорного столба, а дети – свидетели ее позора. Вихрев был связан желаниями мужчины и чувствами ребенка, но как разрубить этот узел лаокооновых змей, она не знала. Она попросту боялась. Боялась этой еще не зрелой, едва распускающейся мужественности, этой неуклюжей страсти того, кто застрял между мальчиком и молодым мужчиной, как застревают порой крутящиеся двери в магазине, лишая тебя прохода вперед и выхода назад, оставляя на глазах у остальных, чтобы они – те, кто снаружи, те, кто внутри, – таращились на тебя сквозь эти стеклянные двери: оценивали, осуждали, высмеивали. А еще ей было жаль Вихрева, ведь она сама так и не смогла пройти вперед, будто бы застряв навсегда в той же неловкой полувзрослости: слишком стара, чтобы сойти за свою для школьников, слишком молода, чтобы оказаться своей среди коллег.

Софья не выносила любого намека на неловкость, а вся эта ситуация была апофеозом неловкости. Так она, по крайней мере, думала.

Пока не пришла Наталья.

Софья уже запирала кабинет, как за спиной послышалось неуверенное:

– Софья Львовна?

От неожиданности она вздрогнула и вцепилась в ручку двери. Досчитала до десяти, чтобы отогнать страх. Растянула губы в вымученной улыбке и заставила себя обернуться:

– Да?

Холеная женщина под сорок, блестящие медные волосы до плеч, знакомые зеленые глаза за круглыми очками в тигровой оправе, аккуратно подправленные губы, ни следа морщин. От нее пахло всем тем, чего не было у Софьи, – деньгами, уверенностью, властью.

– Наталья Вихрева. Мы с вами уже встречались. На последнем звонке у одиннадцатых, помните?

Софья медленно кивнула, предчувствуя дурное.

– Мама Тимы.

Наталья усмехнулась, а Софья сразу поймала себя за язык: Вихрев, Тимофей, но не Тима, не Тима же!

– Я хотела бы с вами поговорить.

Софья отвернулась к двери, распахнула ее и жестом пригласила Наталью войти. Чуть помедлив, включила свет, надеясь, что сумеет сохранить лицо, которое потерялось и отчаянно не желало возвращаться на место.

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Та отказалась и застыла на входе, внимательно изучая Софью. Она же как будто невзначай облокотилась о стол и убрала подрагивающие руки за спину.

– Так о чем вы хотели со мной поговорить?

– О Тиме.

– Вас беспокоит его успеваемость? В последнее время он несколько отстает, но…

Наталья прошла вперед и постучала пальцами по парте.

– Нет, я не поэтому. – Ее взгляд скользил по лицу Софьи, как навязчивая муха, которую нельзя отогнать. – Знаете, а в новостях вы выглядели иначе. На выступлении вы были в маске, так что я думала, вы моя ровесница или даже старше.

Софья дернула плечами.

– Мне тридцать три, если вам интересно.

– С вашим… колоритом это не так уж понятно. Я бы могла дать вам лет на пять меньше. Вы же не рожали, да?

– Это так очевидно?

– Мать по глазам видно. По страху за своего ребенка. А у вас страха нет. Вам и терять нечего.

– У меня детей целые классы.

– Не ваших, – Наталья только поморщилась.

– Не моих.

Софья давно уже потеряла счет тому, сколько раз она отвечала на вопрос о собственных детях: неужели, чтобы перейти тот самый рубеж, оказаться своей среди «настоящих взрослых», непременно нужно стать родителем?

– Так зачем вы пришли?

Наталья запустила руку в густые волосы и принялась неспешно накручивать прядь на палец. Она говорила очень тихо:

– Знаете, я хочу с вами поговорить, как женщина с женщиной. Тима ранний ребенок, я его студенткой родила, академ пришлось брать. Его отец был против, требовал аборта. Он преподавал у нас на философском, доцент. Жена, дети и все дела, мы ему не сдались. Надавил так, что меня на экзамене комиссия срезать пыталась. Я сидела в коридоре и ревела, а тут декан подошел, Василий Евгеньевич, вот я ему все и выложила. Он вмешался, помог академ взять и материальную помощь у профсоюза выбить. А у отца его я ни копейки не просила, все сама. Без денег, без няньки, только мама на выходных приезжала из области. Каждый раз дурой называла. Так и говорила: дура, что на философский пошла, дважды дура, что с женатым связалась, трижды дура, что родила. А я терпела, потому что кроме нее и помочь некому, – она грустно усмехнулась. – О философском жалела. О нем жалела. А вот о Тиме нет. Я это к чему? Мы с ним не просто мать и сын. Мы еще и друзья, всегда ими были, понимаете?

Софья только кивнула, боясь, что выдаст себя. Наталья продолжила:

– С Тимой беда. Здесь, в школе. Здесь что-то происходит. Что-то, чего я не понимаю. Но могу догадаться.

Софья попыталась прощупать почву:

– Возможно, вам стоит поговорить об этом с его классным руководителем.

– Прекрасный человек, который мог влиять на Тиму раньше. Мужская рука всегда мальчику на пользу, особенно мальчику без отца, – Наталья только хмыкнула. – Но сейчас дело не в нем, и вы это знаете. Вы. В вас проблема. Одно дело Николай Александрович, и совсем другое вы.

– Потому что моложе? – Софья попыталась изобразить удивление.

– Потому что женщина, – Наталья отрезала почти грубо.

Софья решила, что пора расставить все по местам:

– Я вас очень попрошу подумать, прежде чем вы продолжите.

Та как будто бы ее не слышала.

– Я могу его понять. Героиня. Знаменитость. Привлекательная женщина. Много ли надо семнадцатилетнему? А вам? Не многовато ли?

Софья вскинулась, готовясь к защите:

– Сами знаете, что привлекательные женщины не связываются с детьми. Они чаще спят со своими начальниками или преподавателями. Зачастую женатыми.

Наталья покачала головой с кривой усмешкой:

– А вы злая.

– А к добрым несправедливы.

– Пожалуй, я не с того начала, – помедлив, произнесла Наталья. – Я вас ни в чем не обвиняю. Вы меня неверно поняли.

– Пока что я не могу понять, чего именно вы от меня хотите.

Наталья как-то разом поникла. Почти прошептала:

– Я хочу от него, не от вас. Чтоб мы снова были друзьями. Чтобы он разговаривал со мной. Чтобы не исчезал по вечерам. Чтобы не обманывал, что идет на курсы, а сам шатается неизвестно где! Чтобы все было как раньше! – она отвернулась и всхлипнула. После паузы выдавила: – Помогите мне, пожалуйста. Меня он не слышит.

Помедлив, Софья подошла к ней и погладила ее по плечу.

– Наталья, почему вы решили обратиться именно ко мне?

Та покачала головой:

– Стыдно в таком признаваться, я всегда презирала таких мамашек, даже представить не могла, что сама когда-нибудь, а теперь… Залезла в его комнату, вскрыла стол, пока его не было, а там эти стихи, и в них такое… Вы, вы, вы, всюду вы! А еще смерти, взрывы, террористы, убийства! Это страшно. Мой мальчик как будто заблудился, а я не знаю, как ему помочь. А вы знаете. Должны знать.

Софья, наблюдая за тем, как спадала чешуя враждебности, обнажая беззащитное брюшко материнства, только закусила губу. Ей стало стыдно, и она знала, что за дело. Она пробормотала:

– Знаете, мальчики в этом возрасте очень не любят, когда их так называют. Именно мальчики, девочек это не задевает, а вот мальчики будто видят в этом уничижение. – И без перехода: – Тима ваш единственный ребенок?

– Это так очевидно? – кивнула Наталья.

Софья посчитала это за попытку извинения и кивнула. После паузы выдала:

– Я поговорю с ним.

Разговор

(мелодрама)

Звенит звонок. Ученики собирают вещи и выходят из класса.

Софья. Вихрев, будь добр, задержись, пожалуйста.

Вихрев подходит к двери, чтобы ее закрыть.

Софья (резко останавливает его). Не надо, оставь.

Вихрев (зло). Я кто вообще, по-вашему?..

Софья вздыхает и позволяет закрыть дверь. Он подходит ближе, Софья чуть отклоняется, но пересиливает себя, чтобы остаться на месте.

Софья (откашливается). Твои сочинения, Тима… Они не по теме.

Вихрев (равнодушно). Да.

Софья. Да, и?..

Вихрев (пожимает плечами). Мне больше нечего сдавать.

Софья. Но, в таком случае, мне нечего тебе ставить.

Вихрев (отворачивается в сторону). Мне все равно.

Софья. Тима, взгляни на меня, пожалуйста.

Вихрев. Не хочу.

Софья. Отчего же?

Вихрев. Не хочу видеть, как вы на меня смотрите.

Софья. И как же я на тебя смотрю?

Вихрев. Как на говно.

Софья морщится, но понимает, что сейчас не время заботиться о его манерах.

Софья. Это нелогично. Если ты на меня не смотришь, как ты увидишь, как я на тебя смотрю?

Вихрев (фыркает). Для этого глаза не нужны. Я и так знаю.

Софья (мягко). Зорко одно лишь сердце?

Вихрев (совсем по-детски закусывает губу). Я не Лис.

Софья. Знаю, Тима.

Молчание. Софья заставляет себя подойти чуть ближе.

Софья. Тима, не позволяй этому тебя захватить. Так нельзя. Это все неправильно. У тебя одиннадцатый класс, подготовка к экзаменам, университет. Я знаю, что ты нагонишь, ты умный мальчик, но чем дольше ты будешь сосредоточен на… посторонних вещах, тем сложнее тебе будет.

Вихрев (цедит). Я не мальчик. Мне почти восемнадцать.

Софья. Почти. И ты мой ученик. Ты должен понимать, что хочешь невозможного.

Вихрев (грубо). Разве?

Софья (опешив). Что ты имеешь в виду?

Вихрев. Все это время! Стихи, спектакль, главная роль, репетиции, консультации. Вы меня выделяли – всегда! Почему бы мне не решить, что…

Софья. Что я что? Клинья к тебе подбиваю? Серьезно? Ох, и ни фига же у тебя самомнение, Вихрев!

Вихрев (сбивается). Я нравлюсь девушкам.

Софья. Рада за тебя. А я уже не девушка. Я старше тебя в два раза, если ты забыл.

Вихрев. Вам не тридцать шесть.

Софья. А тебе не восемнадцать.

Вихрев. Пока.

Софья. Я тоже так могу сказать.

Пауза.

Вихрев (мотает головой, с усмешкой кивает на кольцо). Ну, а насколько этот твой старше?

Софья. А это не твое дело. И ты не можешь мне тыкать.

Вихрев. Вы же тыкаете.

Софья. Хорошо, я могу перейти на вы. Я ваш учитель, Тимофей. Помните?

Вихрев. Учительница. И я скоро выпущусь.

Софья (трет виски). И? Что должно произойти дальше? На выпускном все оковы падут, я брошу Андрея и закручу роман с мальчишкой? Чтобы Андрей придушил тебя, а Вера подсыпала мне яду?

Вихрев. Причем здесь Вера?

Софья. Разве вы не…

Вихрев. Я не хочу сейчас обсуждать Веру.

Софья (раздраженно фыркает). Конечно, важно лишь то, чего хочешь ты.

Вихрев. За что вы на меня так злитесь?

Софья (умолкает и задумывается, потом кивает). Злюсь. Ужасно злюсь. Потому что ты не нашел в себе сил скрыть это от меня. Дело не в эмоциях – такое случается, и довольно часто. Это нормально. Дело в тебе. Потому что ты всерьез решил, что можешь на что-то рассчитывать и чего-то требовать. Я злюсь на претензии.

Вихрев. Я только сказал, что чувствую.

Софья (сдавленно). Ты не только сказал.

Вихрев. Я…

Софья. Ты выждал! Подстерег и напал, Тима, вот что ты со мной сделал, понимаешь? Как с ножом из-за угла! Человек, которому я доверяла, пытался… пытался… Пытался!

Почти выкрикивает и отворачивается. Софья отходит к окну, открывает его и вдыхает свежий воздух.

Вихрев (кусает губы). Неправда, неправда! Я это не специально! (Тише.) Раньше я смотрел на вас и думал: она как море, знаете. Что ни делай, все нипочем. Хоть камни кидай, хоть тони. Такая спокойная, такая отстраненная, отрешенная. Не отсюдошняя, понимаете? А тут вы плачете, и выходит, что все это чушь. Что вы тоже человек, тоже девушка, вот я и… Я и не подумал, что вы…

Софья (тихо). Вот именно, что ты не подумал!

Вихрев (чуть не плачет). Я понял, понял, понял. Я не могу учиться, я не хочу поступать, я пойду в армию, на войну, у нас их много, и буду убивать, пока не убьют меня, а потом мою могилу будет искать мать где-нибудь далеко, а ей и не скажут, где я похоронен, ну и пожалуйста, и не надо, это все равно, я все равно никому не нужен, мне все равно терять больше нечего!

Софья поворачивается и дает ему легкую пощечину.

Софья. Можешь нажаловаться.

Вихрев (потирает щеку). Да кто я, по-вашему?

Софья. Хочешь послушать, кто ты? Я сейчас не как учительница тебе скажу и не как женщина, а как взрослый. Ты ведешь себя как глупый, злой и эгоистичный мальчишка, который своровал из серванта конфету, а теперь выманивает оставшееся ревом. Только знаешь что, Тима, во взрослом мире всем плевать, чего хочешь ты! Тебе почти восемнадцать, самое время начать думать о других!

Вихрев (обиженно). По-вашему, о ком я думал, когда спектакль устраивал?

Софья (зло обрывает). Мне-то хоть не ври, Тима. Я там была, я все видела. Видела, как ты собой упиваешься, как тебе этого хотелось, как ты себе нравишься, как ты себя любишь…

Вихрев (кричит). А что здесь плохого? Что плохого в том, чтобы себя любить? Раз вы себя сами не любите, то и другие не должны, так по-вашему? Тише, Тима, будь скромнее, Тима, не высовывайся так, Тима, а с какой стати? Тех, кто не высовывается, никогда и не услышат! Вы как моя мама! (Осекается и бьет рукой по подоконнику.)

Софья. Сам попался. Я старше тебя на шестнадцать лет. И да, это значит, что чисто технически ты мог бы быть моим сыном с той же степенью вероятности, что и отцом моего ребенка. Просто вдумайся в эту двусмысленность. Ты достаточно взрослый, чтобы стать биологическим отцом. А я достаточно взрослая, чтобы быть твоей матерью.

Вихрев (вяло). Ну и что с того? Таких историй полно. Почему хотя бы не попробовать?

Софья. Потому что ты совсем меня не знаешь, Тима.

Вихрев. Вы очень быстро ходите, так что я всегда знаю, когда по коридору идете именно вы. Вы любите перекатывать между пальцами карандаши, ручки или кулон. Когда вы нервничаете, то сжимаете правую руку, вот как сейчас. Вы больше любите литературу, чем русский язык. Вы любите музыку, в основном рок, инди. Вы любите детей, но побаиваетесь их. Вы не любите, когда к вам привлекают внимание. Не любите открытые уроки, линейки, капустники. Не любите своих коллег, кроме Николая Александровича, его вы уважаете, хотите быть, как он. И меня вы тоже не любите.

Софья с усилием разжимает руку.

Софья. Не так, как ты этого хочешь.

Вихрев. Значит, никак. (Быстро проговаривает, словно боясь передумать.) Я должен вам сказать кое-что важное.

Софья пересиливает себя и кладет руку ему на плечо.

Софья. Не надо больше признаний, Тима. Не надо, я и так все знаю. К сожалению, уже не только я…

Вихрев. В смысле?

Софья. Нас снимали скрытой камерой в тот день. Так что… финита ля комедия.

Вихрев (присвистывает). Ох ты ж… Это тоже он сделал?

Софья (кивает). А кто еще? Я разберусь с этим, Тима, но мне нужна твоя помощь.

Вихрев. Конечно, я всегда…

Софья. Не лезь. Не давай повода. Не заставляй окружающих подозревать нас в чем-то. Самое взрослое, что ты можешь для меня сделать, – это забыть обо всей этой истории. Даже не заикайся об этом, понимаешь?

Он отводит взгляд. Софье хочется погладить мальчика по непослушным рыжим волосам. Но делать этого не стоит. Наконец Тимофей с усилием кивает.

Софья (облегченно). Вот и замечательно. (Вытаскивает из верхнего ящика стола пачку листочков.) Это теперь тоже компромат. Скорее письма, чем сочинения. А письма в подобных случаях принято возвращать.

Вихрев (неуверенно протягивает руку). Когда расстаются?

Софья. Когда расстаются. Можешь их сжечь. Только вне школы, пожалуйста. А вот стихи оставь. Ты хорошо пишешь. Достаточно хорошо, чтобы обходиться без моей руки.

Продолжение следует

* * *

Он вопросительно смотрит.

– Софья Львовна, странно это. Вся эта история с мальчишкой изначально шита белыми нитками.

Софья быстро опускает глаза, в которых, она уверена, так и плещется ненависть. Сглотнув, спрашивает:

– Отчего же?

– Почему вы сразу не догадались? С чего бы еще ему так рваться в ваши спасители?

Она облегченно выдыхает и яростно кивает:

– Да, да, конечно, я сама себе потом так удивлялась…

Меньше энтузиазма. Давай-ка спокойнее.

Она закусывает губу и выдавливает:

– Тима попросту не из тех, кто… западает на училок, понимаете?

– А есть какая-то… типология?

Она усмехается:

– У учителей есть, поверьте. К такому склонны скромные, замкнутые, стеснительные мальчики, которые не пользуются популярностью у ровесниц и, очевидно, ищут принимающую материнскую фигуру. Скажем, тот же Вася может вырасти в тайного поклонника. Вихрев-то совсем из другого теста. Популярный. Дерзкий, смелый, самоуверенный, он так хотел показать себя, что был готов на что угодно… – Притормаживай! – Это вводило в заблуждение. Я думала, что дело в бунте. Не во мне.

– И все-таки уж очень легко он вас поймал. Ну съемка, ну поцелуй. Бывает. Или вы что-то недоговариваете? Было что-то еще?

– Договорю, если позволите. – Вышло напряженно.

У меня есть фора.