На следующий день я просыпаюсь в пять утра, совершенно разбитая, разница во времени сказывается. Спала я мало, прокручивая в голове то, что рассказала мне мама и о чем я даже отдаленно не догадывалась до вчерашнего вечера.

Она была удочерена и обнаружила это ужасным образом, тогда, когда уже никто не сможет рассказать подробностей.

Муна всегда отказывалась фотографироваться и объясняла нам, что фотография отнимает частицу жизни и она не хочет умереть, застыв на глянцевой бумаге. На самом деле так она объясняла тот факт, что не было ни одной фотографии, где она беременна мамой или в роддоме. Я никогда не задавала вопросов, только закатывала глаза. Такой уж была Муна. Одна из многих ее причуд.

С годами я все больше убеждалась, что отношения между ней и мамой сложные, несправедливо винила мамин характер, ведь она очень принципиальная и иногда вспыльчивая. Хотела Муна того или нет, этот секрет наверняка тяготил их отношения. Он был, но бабушка не сказала о нем ни слова. Я думаю, чем старше становилась мама, тем труднее было бабушке признаться ей.

Бабушка, которую я так любила, оказалась мне не родной. Понемногу я понимаю, почему мама ничего не сказала нам, она щадила наши воспоминания, нашу любовь к Муне.

Я не знаю, который сейчас час во Франции, день там или ночь, но не важно, я посылаю сообщение Летисии, чтобы поделиться новостью. Она говорила со мной очень сухо, когда я сказала ей о поездке в Канаду, но я ее знаю: в глубине души она ждет и надеется на объяснение.

Маму удочерили. Муна не ее биологическая мать. Ее настоящую мать зовут Габриэль, она нездорова, думает, что маму зовут Луизой. И она живет здесь, с ними.

Жестоко вываливать все вот так, но ничего не поделаешь. Я долго думаю, но в конце концов отправляю сообщение как есть.

Долго ждать не приходится – телефон звонит.

– Летисия?

– Если это шутка, то не смешно! Я с минуты на минуту жду пациента на удаление зуба мудрости, так что лучше не нервируй меня.

По крайней мере, я не потревожила ее среди ночи, уже что-то. Моя сестра просыпается злой, как собака, если ее разбудить.

– Уверяю тебя, это не шутка. Мама случайно выяснила после похорон Муны, что та ее удочерила.

Я рассказываю всю историю и, хотя нас разделяют тысячи километров, чувствую, как на другом конце она понемногу тает.

– Мне и в голову не могло прийти, – произносит она. – А я-то до сих пор отказываюсь с ней разговаривать, какая же я бессердечная!

– Ты не могла знать. Это она решила все от нас скрыть и смирилась с последствиями этого решения, хотя страдала так же, как мы, насколько я поняла.

– Она рядом? Можешь передать ей трубку? Я должна извиниться…

– Э-э, я не знаю, который сейчас час во Франции, но…

– Около полудня.

– Ага, а здесь пять часов утра. Не самый лучший час для извинений, тем более по телефону. Перезвони ей через несколько часов.

– А эта… Габриэль? Какая она? Приятная?

– Трудно сказать. Она очень слаба и уже несколько месяцев страдает болезнью Альцгеймера. Она больше не узнает маму и принимает ее за одну из своих соседок в детстве, некую Луизу. Мама сказала, что прогнозы врачей пессимистичны и ей, скорее всего, осталось жить несколько месяцев. Она хочет быть с ней до конца, так что до тех пор не уедет из Канады.

– Можно понять. Ты скажешь ей, что я ее целую и скоро позвоню?

– Положись на меня. Я бы хотела, чтобы ты была здесь, Лети. Ты скажешь Жюльену?

– Разумеется. Он точно удивится.

– Но, как хороший психолог, он знает, как с этим справиться. Ему, пожалуй, даже будет интересно. Я думала сегодня ночью, может, нам всем стоит приехать сюда на Рождество? Мы давно не собирались всей семьей.

– Посмотрю, получится ли у меня, но ты права, это хорошая возможность начать все заново.

– Мы еще поговорим, когда я вернусь. Иди удаляй зуб мудрости!

На кухне меня ждет плотный завтрак. Еще нет восьми часов, но мама уже одета и, судя по заставленному едой столу, давно стоит у плиты.

– Доброе утро, родная! Надеюсь, ты проголодалась. Я не могла уснуть и решила заняться готовкой. Блины с кленовым сиропом, жареные яйца, бриошь и булочки с шоколадом, фруктовый салат, тосты…

– Все выглядит так вкусно!

Я сажусь, и она ставит передо мной тарелку, которая вмещает порцию на двоих. Мама широко улыбается мне. Ее лицо куда спокойнее, хотя вряд ли она спала. Я представляю, какое облегчение она испытала, поделившись своим секретом.

Я откусываю половину блина, намазанного маслом, и едва не теряю сознание от того, так это вкусно.

– Кстати, я говорила по телефону с Летисией. Она просила передать, что целует тебя и скоро позвонит.

– Правда?

– Да. Она сердилась на тебя, как и я, потому что не понимала, в чем дело.

– Я не должна была уезжать вот так, ничего не сказав вам. Если бы я догадалась…

– Ты же знаешь, как говорится, «а что если»…

Это я-то произнесла? Я, вечно оглядывающаяся назад и задающаяся вопросом, что было бы, прими я другое решение? Наверное, кленовый сироп подействовал на мозги. Слишком много сахара.

После обеда, когда на несколько часов приходит сиделка и позволяет маме отдохнуть, она предлагает мне пойти подышать чистым канадским воздухом и полюбоваться природой, которую я видела на картинах в коридоре.

Закутавшись как следует в теплое пальто для канадских холодов, которое мама почти насильно всучила мне, и обувшись в высокие сапоги на меху, я прогуливаюсь с ней по берегу озера Каролин. От пейзажа захватывает дух. Горы с заснеженными вершинами, ели вокруг озера, вода, блестящая под солнцем ясного ноябрьского дня. Холодный воздух колет мои покрасневшие щеки, изо рта вырывается пар при каждом выдохе, но от спокойствия окружающей картины по телу разливается мягкое тепло. В озеро выдаются понтоны, мы идем по одному из них и в конце присаживаемся, свесив ноги над почти бирюзовой водой, в которой отражаются горы.

– Красиво, правда?

Я так взволнована, что не могу найти слов. Я, жительница большого города, влюбилась в уголок природы.

– Очень. Это просто великолепно.

– Еще год назад я часто приходила сюда с твоей бабушкой. Пока она была в здравой памяти. Она не могла долго ходить, я сажала ее в инвалидное кресло, и мы подолгу оставались здесь, любуясь пейзажем. Она рассказывала мне про свою жизнь, про все эти годы, которые прожила без меня, никогда меня не забывая. Мы столько времени провели вместе, что все персонажи этих историй стали мне близки, будто я знала их лично. Мама умела рассказывать так живо. Если бы не болезнь… Я уверена, что ты полюбила бы ее.

– Она никогда не пыталась тебя найти? Узнать, как ты живешь?

– Нет. Иногда ей этого хотелось, но она не знала, с чего начать. Ей было шестнадцать лет, всем занимались ее родители. И потом, она боялась. Моей реакции, того, что я ее оттолкну.

– У тебя есть братья или сестры?

– Увы, нет. Как в этой жизни, так и в другой[27] я единственная. И если с Муной причина очевидна, то с Габриэль все сложнее. Она чувствовала, что не сможет полюбить другого ребенка, зная, что ей пришлось бросить меня. Можно сказать, конфликт интересов. Она сама решила больше не быть матерью.

– Мне очень жаль. Тебя это не утешит, но мне искренне жаль.

– Что поделать. За эти три последних года я прошла через все стадии принятия. Я долго злилась, а потом, как это бывает, злость ушла. Я была с матерью долгие месяцы, мы пытались наверстать упущенное время, и думаю, в каком-то смысле нам это удалось. Сегодня я здесь с ней, и это главное.

– Можно задать вопрос? Тебе это покажется странным, но ты никогда не спрашивала себя, какой могла быть твоя жизнь, если бы Муна сказала правду? Ты попыталась бы найти маму?

– Нет, пожалуй, никогда не задавала себе этот вопрос. Я ужасно злилась на Муну за то, что она лишила меня выбора и не дала возможности найти мою биологическую мать, но я никогда не пыталась представить себе, как могла бы сложиться моя жизнь.

– Почему?

– Потому что… это ни к чему. Зачем думать о том, чего не было и никогда не будет? Что это даст, кроме лишней боли? Переписывать свою жизнь – рисковать изменить и то, что тебе дорого. Это как побочный эффект. Так что нет, я об этом не думаю. Живу настоящим и смотрю вперед.

Мамины слова звучат во мне. В сущности, она права. Кому нужны «а что если»?

– А почему ты спрашиваешь?

– Да просто так. Пойдем, покажешь мне еще красивые места? Я улетаю послезавтра, так что пару дней хочу побыть туристкой. И поесть пути́н[28]!

Я беру мамину руку и крепко сжимаю. Мысленно я не могу не благодарить Муну или мой сон о ней за то, что она привела меня сюда.

…Дамы и господа, добрый день, вы на борту самолета, совершающего рейс № 385756 в Париж. Мы взлетаем через несколько минут, прогноз погоды благоприятный. Желаю вам хорошего полета…

По этому хрипу микрофона я не скучала. По скрипу и треску тоже.

Я только приехала, а уже пора уезжать. Это было недолго, но я счастлива, что побывала в Канаде. Глухое чувство вины, которое я ощущала после аварии, мало-помалу покидает меня. Я говорю себе, что все обернулось счастьем для моей матери, потому что она открыла для себя правду.

Я пообещала ей вскоре снова их навестить, не упоминая, однако, о нашем плане на Рождество на случай, если ничего не получится.

Самолет набирает высоту, шум оглушительный, двигатели, кажется, вот-вот загорятся, крыло развалится… Хорошо ли они закрутили все гайки?

Напоминание себе: проработать маршрут на корабле в следующий раз. Корабли, я уверена, не расширяются. Но иногда тонут…